Лео перевернул мех изнанкой. Крошечный кружочек, вшитый и подобранный точно по цвету, был почти невидим. «Хорошая работа! Жаль только, что у охотника дрогнула рука».

Лео отметил лот в своем каталоге.

— Будешь за него торговаться?

— Это лучшее, что выставлено на аукционе. Одно удовольствие иметь дело с таким материалом.



Натали набрала 09 — номер справочной. Ей подумалось, что Кириченко, вполне возможно, имеет квартиру в Ленинграде.

— Номера служб КГБ мы не даем.

— А домашний номер Валерия Кириченко? Я только не знаю его отчества.

— Мы не даем таких справок.

На другом конце провода повесили трубку.

Натали обратилась в дирекцию аукциона за городской телефонной книгой. То, что во всех странах лежит в любой телефонной будке на улице, в бюро обслуживания выдали ей после долгих уговоров. Справочник был четырехлетней давности. Телефонные номера КГБ в нем отсутствовали. Без всякой надежды на удачу Натали прошлась по столбцу номеров многочисленных Кириченко. Один из них — Валерий Иванович Кириченко, Литейный проспект — привлек ее внимание. Во всяком случае, это был, судя по карте города, центральный, престижный район.

Телефон Кириченко отвечал ей длинными гудками. Тогда она занялась другими звонками: попросила мать невесты Стефана Веры перезвонить ей вечером в «Асторию», потом заказала нью-йоркский офис Билла Малкольма. Не вдаваясь в подробности, она заявила:

— Я закрутила тут одно крупное дело, Билл.

— Какое же?

— Надеюсь, завтра все разрешится. У меня назначена встреча с местными торговыми тузами.

— Желаю удачи!

Вечером Кириченко сам поднял трубку телефона после первого же гудка.

— Да!

Натали узнала его по голосу.

— Мы встречались с вами в Москве.

— Слушаю вас.

— Простите, что звоню вам домой. Я не могла узнать ваш служебный номер.

— Что вам надо?

— Я должна с вами поговорить.

— О чем?

— Это не телефонный разговор. Я бы хотела договориться о встрече. Неофициальной…

— Я служу в государственном учреждении, — прозвучал холодный ответ, — и не встречаюсь неофициально с иностранными гражданами.

Она подумала, что он боится, что их подслушивают. Манера его речи смахивала на диктовку для магнитофонной записи.

— Разговор очень важный…

— Нет.

— Ну, а просто поговорить, как у вас говорят, по душам? — Натали попыталась шуткой растопить лед.

— О чем? — спросил опять Кириченко так же холодно. Юмор на него не подействовал.

— Об убийстве моего мужа.

Кириченко помолчал. В трубке слышалось только его дыхание.

— Я жду вас у себя, — сказал он.



Такси свернуло с Невского на Литейный. Широкий проспект был освещен слабо. Дома были солидной старой постройки с лепными украшениями на фасадах. Дюжина подростков каталась на роликовых досках перед мерцающими на первом этаже витринами тира и зала игральных автоматов. Другая группа под оглушительную музыку извивалась в брейке. Несмотря на мороз, все были без шапок, демонстрируя прохожим «индейские» гребешки волос или наголо обритые черепа.

Водитель молча указал Натали на номер дома, намалеванный краской над темной аркой.

Натали вылезла из такси и, с опаской миновав развлекающуюся молодежь, прошла под арку. Оглянувшись, она увидела, что водитель такси, заказанного в «Астории», не уехал, а погасил фары и заглушил двигатель. Натали усмехнулась про себя. Кто бы ни следил за ней, агенты КГБ или московских Миллионеров, и для тех, и для других окажется большим сюрпризом рапорт о том, кого она навестила в этот вечер.

Двор, как и все дворы во всех городах России, был не освещен. Слабый свет из окон квартир не мог рассеять густого мрака. Натали включила миниатюрный фонарик, тот самый, что Уоллес брал всегда с собой в поездки в СССР. Бледный лучик заплясал по грязным стенам, выискивая нужный подъезд. Испуганная кошка сверкнула зелеными глазами из-за мусорного бака. Натали подивилась, что такая важная персона, как Кириченко, выбрал себе столь убогое место для проживания.

Ей пришлось пройти через несколько глубоких дворовых колодцев, соединенных арками, прежде чем она достигла цели своего путешествия. Таблички с номерами квартир были на дверях сорваны. Цифры были нацарапаны мелом размашистой рукой прямо на дверях. Звонок в квартире Кириченко отсутствовал. Натали постучала. За дверью послышались неторопливые шаркающие шаги, и на пороге появился Кириченко.

Натали еще раньше, в Кремле, обратила внимание на его непомерный рост и худобу. Здесь же, в тесноте своего жилища, он казался еще выше и еще худее. Его фигура напоминала проволочные модернистские скульптуры — шаржированное изображение Дон-Кихота. На остов из крученой проволоки были насажены человеческие глаза — тускло-серые, неподвижные, но все-таки живые. Зрелище вызывало озноб в теле. Эти глаза были начисто лишены наивной восторженности и доброты, какой обладал известный всем «рыцарь без страха и упрека».

— Проходите, — негромко пригласил Кириченко.

Он помог Натали раздеться и повесил ее меховой жакет на крючок, вбитый в дверь, рядом со своим невзрачным уличным одеянием.

Квартира Кириченко была мала и поражала убогостью обстановки. Разителен был контраст между «спартанскими» апартаментами генерала Лапшина и убежищем одного из высших чинов могучего ведомства государственной безопасности. Причем это было явно не временное пристанище — здесь царил своеобразный уют, отвечающий характеру и вкусам хозяина.

Единственная комната, крохотная кухонька, ванна, туалет — вот и весь скудный набор помещений для жизни одинокого человека. В комнате — тахта, приставленная к стене, с тумбочкой у изголовья. Над тахтой — фотографии в рамках и выцветший ковер. Письменный стол, такой же, как в казенных учреждениях. На нем лампа, пишущая машинка, телефон. Рядом типичный конторский стул. В дальнем углу единственный предмет роскоши, если это можно назвать роскошью, — цветной телевизор с большим экраном. Как раз передавали интервью с каким-то деятелем, рассказывающим о грандиозных планах перестройки в СССР. Застекленные книжные полки целиком заслоняли одну стену. Остальное пространство, куда ни кинь взгляд, занимала коллекция открыток, плакатов и репродукций картин по истории революции. На стенах не оставалось свободным ни одного квадратного сантиметра. Сначала глаза рябило от пестроты, но если вглядеться, то невольно в душе возникало чувство причастности к великим и грозным событиям, когда-то потрясшим весь мир. В подборе экспонатов ощущалась логика и даже какой-то свой гипнотизирующий ритм. Большинство из них были подлинниками, пожелтевшими от времени.

Кириченко довольно долго хранил молчание, как бы давая Натали возможность осмотреться и собраться с мыслями. Наконец он убавил звук в телевизоре и спросил:

— Так что вы собирались сообщить о смерти вашего мужа?

Натали многократно репетировала в уме предстоящий разговор, но вдруг почувствовала, что не в состоянии сделать последний решительный шаг. Заявить, что Дина стреляла в Уоллеса, что она же вчера убила Любу? Признаться в том, что Уоллес раскинул по России шпионскую сеть и собирал тайную информацию, что она, его вдова, занимается почти тем же? Что последует за этим — неизвестно. От Кириченко можно ожидать всего: ареста, допросов, пыток, обвинения в клевете на государственных и военных деятелей СССР. Она понимала, что Кириченко наблюдает за ее колебаниями и, вероятно, без труда читает ее мысли. Он как бы пришел ей на помощь.

— Вас, я вижу, увлекла моя коллекция? Это не только история нашей революции — это история моей семьи. Так же, как и вашей в некоторой степени.

— Что вы имеете в виду?

— Мать вашего мужа была эсеркой.

— Вам все известно?

— Не только по долгу службы… У меня есть и личный интерес. Мой отец в юношеские годы состоял в этой партии.

— Он пострадал потом? — осторожно спросила Натали.

— Революция пожирает своих детей! — усмехнулся Кириченко. — Да, это расхожая фраза. И, к сожалению, так оно происходило… в прошлом. Но это не главное. Главное то, что это больше никогда не повторится. Социализм с приходом Горбачева обрел новое лицо. Коммунисты уже не уничтожают друг друга.

— Вы так уверены? А если возникнут определенные обстоятельства?

— Какие, например? — Вопрос был задан спокойно. Кириченко ничем не выдал своей заинтересованности.

— Кто-то ведь многое потеряет в результате реформ…

— Те, кому есть, что терять. — В тоне Кириченко прозвучала доля иронии.

— Таких немало. Разве я не права? Всегда найдутся отчаянные люди, готовые пойти на все. Я вижу у вас на фото лица революционеров… — Натали приблизилась к стене с фотографиями. — …Прекрасные молодые лица. Но какая в них решимость… убежденность в своей правоте! Покажите мне вашего отца.

— Его фото здесь нет, — мрачно сказал Кириченко.

Все фотографии были в одинаковых рамках, но одна выглядела иначе, чем другие. Это был свежий современный снимок. Женщина, вернее, девушка с глазами, полными внутреннего огня. Натали наклонилась поближе и замерла.

— Кто это?

— Одна моя знакомая.

— Как ее зовут?

Книга пятая

ВЫХОД ИЗ ЛАБИРИНТА

26

Кириченко стремительно шагнул к Натали, и она отпрянула.

— Моя личная жизнь вас не касается, госпожа Стюарт-Невски. Вы собирались поговорить со мной на другую тему. Пожалуйста, я слушаю вас.

Натали еле сдержала нервный смех. Ее страх перед Кириченко испарился. Возможный глава заговорщиков — генерал Лапшин и офицер грозного КГБ делят одну любовницу на двоих. Смехотворная ситуация. Взаимопроникновение и полное слияние противоборствующих структур. Кириченко ждал, пока Натали придет в себя. Догадывался ли он о причине ее странного поведения?

— Ваш муж…

— Его убили, вы знаете?

— Знаю.

— Помогите мне найти убийцу.

— Как?

Натали постаралась изобразить наивную чужестранку.

— Генерал Лапшин сказал, что вы хороший сыщик.

— Я не сыщик, а если бы и был им, то какое мне дело до преступления, совершенного в Америке?

— Наша полиция уверяет, что убийца иностранка.

— Ну и что из этого следует?

— Уоллес часто бывал в России. Может быть, это как-то связано… У него здесь могли быть враги.

— И эти глупые измышления вы намеревались со мной обсуждать? Больше вам нечего мне сказать?

— Этого разве недостаточно?

— Нет. Боюсь, я ничем не помогу вам, госпожа Невски.

— Но вы могли бы привлечь милицию… специалистов для расследования.

— Расследования чего?

Натали чувствовала, что ступает на тонкий лед. Пустить ищеек по следам Уоллеса, начать копать его прошлое означало разоблачение всей его деятельности и грозило опасностью его помощникам.

— Вероятно, моя просьба действительно выглядит странной… Я не подумала. Простите, что отняла у вас время пустой болтовней.

Но Кириченко, видимо, не удовлетворился ее объяснениями.

— Почему вы выбрали именно меня в собеседники?

— Мы познакомились на приеме… и…

— Вы познакомились там со многими. Друзья вашего мужа — Лапшины, отец и сын, могли помочь вам.

— Они не связаны с милицией, а вы все-таки…

— Это не причина.

Натали боялась солгать. Кириченко, казалось, просвечивал ее насквозь.

— Я видела вас в «Астории» в день приезда… Вы следили за мной. Наша встреча в Москве не была простым совпадением.

— Ерунда. Нас не интересует покойный американский коммерсант еврейского происхождения. А еще меньше — его вдова.

Гнев вспыхнул в душе Натали. Антисемитский подтекст в произнесенной Кириченко тираде был оскорбителен.

— К вашему сведению, он был наполовину русский, из донских казаков. И Россию считал своей второй родиной. Я ухожу. Вы не сможете вызвать мне такси?

— Такси ждет вас на улице. То самое, на котором вы прибыли сюда, — спокойно произнес Кириченко без всякого лукавства или торжества.

Он подал ей жакет, вывел на лестничную площадку и удалился к себе в квартиру, захлопнув дверь и оставив Натали в темноте. Освещая себе путь фонариком, Натали выбралась на улицу, прошла дворами. Таксист заметил ее издали и предупредительно открыл дверцу. Он даже не спросил, куда ее везти, а молча доставил в «Асторию», так же молча взял деньги и тут же отъехал.



По вечерам в ресторанном зале «Астории» бушевал оркестр. Русские, посещающие ресторан, требовали, чтоб за их денежки играли неважно что, но обязательно очень громко. Это называлось музыкой «под котлетки». Руководила оркестром эффектная, ярко накрашенная дама с вытравленной до седины копной волос. Иногда она позволяла себе сыграть соло на тамбурине, чем вызывала буйный восторг публики. Затем без паузы продолжались танцы. Солидные мужчины и женщины, вероятно, с партийными билетами в кармане получали здесь разрядку от суровых трудовых будней, проведенных за учрежденческими столами и телефонами. Это нельзя было назвать танцами, скорее это были дикие пляски, махание руками и ногами, немыслимые прыжки и подскоки для растряхивания в желудках только что проглоченной пищи. Строгое партийное руководство само было не против сплясать «казачок». Еда, питье и пляски считались признаком лояльности, сплоченности коллектива и душевного здоровья. Борьба Горбачева за трезвость обходила номенклатуру стороной. Она касалась только широких народных масс.

Натали сунула метрдотелю несколько долларовых бумажек, и он тут же указал ей на свободный спрятанный за колоннадой столик подальше от оркестра и площадки для танцев. Отсюда был виден весь зал. Над танцующими кружился многогранный зеркальный шар. Он вертелся, освещенный разноцветными прожекторами, отбрасывая блики на стены, украшенные лепниной в стиле «рококо» и огромными, до потолка зеркалами. На каждом столе из серебряных ведерок торчали бутылки шампанского — неизменные спутницы русского ресторанного веселья. Все вокруг шумело, мелькало, крутилось. Можно было представить, какая круговерть творилась в головах подвыпивших гостей, но в этом хаосе Натали, привыкшей к тысячам ресторанных залов во время бесчисленных деловых поездок, думалось легче, чем в тиши кабинета.

Она достала из сумочки блокнот и карандаш и начала, как всегда поступала, выстраивать на бумаге различные факты в стройную схему, находить последовательность и логическую связь между ними. Листки постепенно покрывались буквами, аббревиатурами, цифрами. Это был ее собственный, только ей понятный код.

Пункт первый. Вполне вероятно, что заговорщики проникли в высшие структуры КГБ, иначе бы органы давно стерли их в порошок. Валерий Кириченко не тот человек, с кем Дина могла бы связаться по велению чувств. Значит, она действовала с определенной целью.

Пункт второй. Уоллес не обманывался. Действительно, он натолкнулся на нечто важное в политической жизни, и это нечто связано с так называемыми Миллионерами.

Пункт третий. Дина убила Уоллеса. Она действовала в интересах Миллионеров. Значит, им было важно убрать Уоллеса, причем очень спешно.

Пункт четвертый. Что мне делать?

Здесь Натали поставила только вопросительный знак и перешла сразу к пункту пятому.

Если Грег и Джервис недооценивали Миллионеров, не верили в серьезность их намерений, то это происходило потому, что они не верили Уоллесу Невски, считали его информацию ложной. Их можно было понять, но нельзя простить. Натали и себя не могла простить за то, что сомневалась в Уоллесе… Она совершала одну ошибку за другой. Сначала упорно отметала всякую мысль о его причастности к смертельно опасным секретам, а потом приняла таких заблудших детей, как Люба и Елена, за главных действующих лиц драмы. Паутина, сплетенная Уоллесом, должна была охватывать не только их. Его реальные агенты сохранили себя, но только пока не дают о себе знать. Много лет Уоллес плел свою сеть, и, наверное, он делал это не для забавы. Ему попалась крупная рыба. Этим он засветил себя, заставил врага действовать поспешно и безжалостно. Так кто же тот всезнающий и осторожный, ничем не выдавший себя информатор Уоллеса?

Вероятно, он следит за Натали. Ведь то, что Уоллес вывез из России, еще не найдено и не дошло до адресата. Смерть Уоллеса не поставила точку в этом деле.

Она мысленно вернулась к разговору с Кириченко. На его месте она, вероятно, поступила бы точно так же. Даже если для него было новостью, что убийство Уоллеса совершено русской преступницей, ему незачем открыто проявлять к этому интерес. Он действовал по правилам той организации, в которой служит: хранить все секреты при себе. Будет ли он расследовать убийство, выйдет ли он на Дину? И здесь знак вопроса, как и в четвертом пункте.

Что делать? Или поставить вопрос по-иному: что она, Натали, хочет сделать? Рискнет ли она взять на себя неоконченную миссию Уоллеса? Совершить то, ради чего он подставил себя под удар? Сорок лет он собирал и передавал сведения о России президентам США. Он не предпринимал никаких активных действий, и поэтому риск был минимален. Что-то заставило его пренебречь правилами игры, установленными им самим.

Взрыв еще не произошел, часовой механизм еще тикает, но уже пролилась кровь, есть первые жертвы. Сам Уоллес, Марго Крейн, Люба. По всей вероятности, Натали следующая в списке. Грег вовремя дал совет: бежать без оглядки, все забыть, окунуться в текущие дела. Забыть о мести, когда убийца разгуливает на свободе и продолжает убивать? Забыть, что Уоллес отдал жизнь за дело, которое он считал важным, даже святым своим долгом? Заткнуть уши, закрыть глаза, пренебречь его жертвой? Даже не узнать, что это был за сизифов труд? Да, она вправе очистить мозг от тягостных дум, наутро очаровать министра Ростова, подписать с ним деловое соглашение и улететь домой! И все! Все будет забыто и похоронено вместе с памятью об Уоллесе Невски. Никто ее в этом не упрекнет, никто ничего не узнает. Никто, кроме десяти поколений Стюартов — дипломатов и миссионеров, взирающих на нее с небес. Если не Натали, то кто? Если не сейчас, то когда?



Свидание за ленчем с Ростовым было назначено на следующий день. Потом чай с Иваном Старковым в Институте Америки. «Неохваченным» из старых знакомых Уоллеса оставался только Федор Шелпин. Она позвонила ему от стойки администратора. Он с восторгом принял ее приглашение на послеобеденную рюмочку бренди, но попросил разрешения явиться с супругой.

Неопределенного возраста и бесцветной внешности, жена Шелпина пила только минеральную воду и со страхом поглядывала на Натали, принимая ее, видимо, за содержательницу этого ночного притона для иностранцев, где спаивают ее мужа неведомыми ей напитками. Федор водил ее для страховки, в качестве щита, за которым можно укрыться от возможных обвинений в слишком тесных контактах с иностранными гостями. Он в этот вечер сменил свой итальянский костюм плейбоя на строгий двубортный пиджак с такими широкими плечами, что его головка почти утонула в них. Поначалу он вел себя нервно, его прежняя живость куда-то испарилась. Он с отсутствующим видом рассматривал свою почти нетронутую рюмку и молчал, целиком отдав инициативу в руки Натали. Надеясь, что жена Шелпина когда-нибудь удалится в дамскую комнату, Натали без устали работала языком. Она сообщила о том, что снимок фасада «Союзпушнины» появится в скором времени на обложке «Пипл» и что это будет великое событие.

Муж и жена согласно кивнули и продолжали скучать. Он цедил по капле коньяк, она от смущения глотала стакан за стаканом боржоми. Натали сменила тему. Она теперь распространялась о любви Уоллеса к России.

— Вам это известно, мистер Шелпин. Ради России он был готов на все! Вы понимаете, о чем я говорю?

Шелпин с опаской взглянул на супругу и произнес:

— Да. Он был большим другом Советского Союза и «Союзпушнины».

— И вашим?

— И моим, — поколебавшись, подтвердил Шелпин.

— Ему все в России было интересно. — Натали «вела» Шелпина, как рыбу на крючке. — И природа, и промышленность, и культура, и даже конфликты и противоречия в обществе.

Жена Шелпина, вероятно, подумала, что Натали пьяна. О каких конфликтах в СССР может идти речь? В советском обществе нет никаких противоречий!

Ее мысли муж выразил именно этими словами, добавив:

— На Западе часто говорят и пишут о каких-то разногласиях и заговорах. У нас их нет и быть не может. У нас даже забастовок не бывает. На одной шестой части земного шара обитает единый и сплоченный советский народ. Кроме идеологии, наше единство скрепляет еще и материальная сила. У нас больше танков, чем в любой другой стране мира. Если где станет беспокойно, туда можно послать танки.

— Я понимаю, что внизу всегда все спокойно, но наверху… Уоллес мне говорил, что есть группы, фракции…

Неподдельный ужас преобразил лицо супруги Шелпина. Сильные эмоции придали этому невыразительному личику даже некую привлекательность.

— У нас не принято говорить о политике в ночном клубе, — вдруг произнесла она почему-то по-английски.

Шелпин совсем растерялся. Он выглядел несчастным.

— Дашенька, позвони домой. Как там наши деточки?

Даша посмотрела на него подозрительно. Он успокаивающе погладил ее по руке.

— Будь добра, Дашенька! Мне неудобно покидать госпожу Невски. — Он начал извиняющимся тоном зачем-то объяснять Натали: — У нас дома внуки одни. Маленькие мальчик и девочка. Наша дочь развелась и устроилась на работу в Новосибирск. Там трудно с жильем. Вот такая ситуация.

Как только Даша ушла, Натали не стала терять время.

— Я знаю, вы работали на Уоллеса.

Шелпин одним глотком осушил рюмку. Натали жестом подозвала официанта и попросила принести полную бутылку. Шелпин, не останавливаясь, выпил подряд несколько рюмок.

— Сейчас вы чем-то напуганы. Раньше вы были не такой…

— На то есть причины.

— Догадываюсь. Я хочу спросить вас…

— Ничем не могу помочь.

— Один-единственный вопрос. Почему вы это делали, мистер Шелпин?

— Что я делал? Он не так прост, этот Шелпин, не так глуп и не так труслив.

— Что придавало вам мужества помогать Уоллесу на протяжении стольких лет?

Шелпин потер рукой грудь под своим пиджаком. Казалось, его сейчас хватит сердечный приступ.

— Он вдохновлял меня. — Шелпин с трудом нашел нужное слово.

— Могу я тоже вас вдохновить?

— На что?

— В день своей смерти, в день, когда его убили, Уоллес привез что-то тайно из России. Я не знаю, что именно, и не знаю, где он это спрятал. Помогите мне…

В это время вернулась озабоченная Даша.

— Дети в порядке, но не желают ложиться спать без бабушки и дедушки.

Начались поспешные сборы, выражения благодарности за приятный вечер и пожелания спокойной ночи. Пока супруга поправляла шляпку у зеркала в гардеробе, муж настоял на том, чтобы проводить Натали до лифта. Всего полтора десятка шагов через вестибюль. Шелпин страшно торопился. Он шептал почти неразборчиво:

— На рассвете… У Петропавловки. Восточный бастион… Купается…

— Кто купается?

— Мужчина. Распахните пальто, покажите ему ваши жемчужные бусы. Если вы будете одна, он даст знак…

27

Зимой рассветает поздно. В семь тридцать, когда она вышла из гостиницы, было еще темно. Но улица жила своей жизнью. Черные закутанные фигурки мелькали под фонарями, разбегаясь в разных направлениях. От их дыхания валил пар. Город «призраков», рожденных фантазией русских писателей, уже пробудился. Два часа Натали пересекала его в переполненных трамваях и троллейбусах, но так и не обрела уверенности в отсутствии за ней слежки. Она устала и физически, и душевно. Холодная сырость Петербурга пронизывала ее до костей.

Впервые в жизни ее мучил голод. Она покупала у вокзалов и станций метро пирожки, рогалики и тут же в толпе съедала их, потом кидалась в очередной трамвай и проезжала несколько остановок. Когда забрезжил рассвет, она уже была рядом с Петропавловской крепостью. На остановке вместе с ней из трамвая вышли несколько пассажиров. Она подождала, пока они не удалились на приличное расстояние. Никто из них не показался ей подозрительным.

Замерзшая Нева простиралась перед ней. На той стороне — бледно-зеленый с вкраплениями белого Зимний дворец, за спиной могучий мост, по которому с грохотом и ревом неслись транспортные потоки.

По обледенелым гранитным ступеням она спустилась к кромке льда, сковывавшего Неву. Сосульки, покрытые инеем, как бороды волшебников или пещерные сталактиты, свисали сверху с края набережной. Неподалеку она заметила группу зевак, толпящихся возле темной полыньи, над которой клубился пар. Натали подошла ближе, откинула воротник жакета. Ее обдало холодом. Жемчуг ожерелья, казалось, вот-вот примерзнет к ее обнаженной шее.

Старик в плавках и ярко-желтой резиновой купальной шапочке выбрался на лед из полыньи прямо у ее ног. — Полотенце! — командирским голосом произнес он.

Натали огляделась. Несколько грубых полотенец лежало на льду. Она протянула одно из них старику. Он промокнул лицо, потом начал энергично растирать плечи и спину. Глубоко вдыхая морозный воздух, он бодро приветствовал ее:

— Доброе утро! Не хотите ли освежиться?

— Я забыла купальник.

Наступила пауза. Старик молча смотрел на нее, словно чего-то ожидая. Натали спохватилась и как бы невзначай провела пальцами по жемчужинкам на шее. Беззубый рот старика растянулся в улыбке.

— Разрешите представиться — Юлиан! Рад увидеть воочию супругу Уоллеса, мир его праху! Если б он был жив, то не позволил бы вам так рисковать. Только не протягивайте мне руку! Мы незнакомы. Вы просто интересуетесь, кто такие русские «моржи». И говорите быстрее… А то вы меня заморозите.

— Что Уоллес вывез отсюда?

— Не знаю.

Сердце Натали упало. Это отразилось и на ее лице. Юлиан заметил ее уныние и поспешил ободрить:

— Он мог вывезти что угодно. Но я дал ему одну штучку… Это магнитная запись.

«Марго Клейн была права!» — подумала Натали.

— Чего?

— Разговора. Военных шишек с американцем. Фамилий не знаю.

— Опишите внешность.

— К сожалению, я в то время находился в подвале. — Юлиан усмехнулся. — Мой «жучок» сработал на славу. Василий только руки потирал и шутил: «Если б твоему «жучку» еще и глазки!»

— О чем шел разговор?

— Я по-английски ни бе ни ме!

— Василий вам не сказал?

— У нас есть правило: меньше знаешь — дольше проживешь.

— КГБ мог быть в курсе?

— Кто знает? — вздохнул Юлиан.

— Вас не трогали?

— Нет, дорогая. Будь спокойна. Иначе я бы не с тобой беседы вел и поправлял здоровье на том свете. Есть еще вопросы?

— Хоть на что-то намекал? Зачем ему эта запись?

Юлиан засмеялся.

— Неужели не понятно? Для чего запись. Для шантажа, конечно!

Натали поймала такси на мосту. Она была так взволнована, что не подумала, как это опасно. Вполне возможно, таксист поджидал ее, наблюдая издали за разговором американки со старым «моржом». Кто следит за ней — Миллионеры или КГБ? Или она просто больна манией преследования? Какой может быть за ней «хвост», когда она столько крутилась по городу? А если не она, а старик был «под колпаком»? И сама Натали по своей инициативе вошла в западню?



— Вам знаком термин «жирные коты»? — задала Натали вопрос министру.

— Что-то из воровского жаргона! — улыбнулся Ростов.

Ленч на госдаче министра внешней торговли прошел великолепно, и теперь Натали, наслаждаясь теплом от огромного камина, где жарко пылали березовые поленья, осторожно приступила к деловой беседе в обществе гостеприимного хозяина и еще шестерых мужчин в безупречных костюмах французского пошива, но почему-то обутых в кроссовки «адидас». Внешторговские чины явно демонстрировали свое пристрастие к качественным изделиям. Их не заботило, что такое сочетание выглядело несколько странным. Дача, как объяснил Ростов, принадлежала в прежние времена финскому барону. Министр использовал ее как свой маленький охотничий домик. Он с гордостью показал Натали шкуру медведя, убитого, по его словам, собственноручно, кабаньи головы и лосиные рога, а также богатейшую коллекцию видеокассет с западными фильмами. Особенно, как он заявил, ему дорог сувенир от Василия — полное собрание картин, где в главных ролях снималась Диана Дарби.

— Не притворяйтесь! — сказала Натали. — Глава Внешторга не мог не слышать о «жирных котах».

— Припоминаю! — Ростов был весел от выпитого вина и близкого соседства с приятной во всех отношениях женщиной. — Богатые китайцы из Гонконга организуют совместные предприятия с коммунистами. Они поставляют в КНР технологию, станки и обучают рабочих. Коммунисты вкладывают капитал и строят фабрики и заводы, которые становятся собственностью государства.

— И обе стороны делят прибыль, — добавила Натали.

— Что производят совместные предприятия? — поинтересовался молоденький референт Ростова. Он из кожи лез вон, стараясь обратить на себя внимание Натали.

— Часы, электронику, пластик, меховые изделия.

Представитель «Союзпушнины» первым нарушил затянувшуюся паузу:

— Это для меня новость!

— Пока китайцы в стадии обучения. Гонконгцы передают им опыт и технологию, которые, в свою очередь, приобрели от американских меховщиков. — Натали выдала информацию, полученную от Стива Вайнтрауба.

— Вы готовы делиться технологиями? — недоверчиво спросил чиновник-финансист. Он по долгу службы сидел на сундуке с деньгами и, подобно многим американским банкирам-инвесторам, дрожал над каждой копейкой.

— Мой бизнес интернационален, — сказала Натали. — После второй мировой войны американцы продавали вам производителей для улучшения породы. Теперь я предлагаю технологию. К счастью, спрос на меха в мире растет. Мы сократим производство у себя, зато выиграем за счет расширения объема продажи.

«Уоллес растерзал бы меня за такие идеи, но, когда тонешь, все средства спасения хороши!» — подумала Натали.

— Господин Ростов уже частично знаком с моими предприятиями. Мы обсуждали их в его машине после приема в «Союзпушнине» в частном порядке…

Ростов несколько растерялся, потом исправил положение, отделавшись шуткой:

— Госпожа Невски не стала терять время на светскую болтовню. Она сразу же взяла быка за рога. — Он с притворным огорчением развел руками. — Что поделаешь! Таковы деловые женщины. Нам бы поучиться их хватке!

Все заулыбались.

— Я владею «Котильоном», — продолжала Натали. — Это известнейшая фирма. Мои скорняки шьют уже сорок лет жакеты, шубы и манто высшего качества. За ту же цену вы нигде в мире не купите изделия лучше, чем наши.

Речь Натали, сладкая как мед, лилась ручьем. Русским незачем было знать о ее долгах, о замороженных кредитах, о трудностях с поставками сырья, о скептическом отношении к ней коллег — конкурентов в меховом бизнесе. В глазах русских фирма должна сверкать как бриллиант чистейшей воды. И она, как ей показалось, добилась своего.

Русские были покорены.

— Советский Союз — крупнейший экспортер сырья. Десять миллионов норок со звероферм плюс другие меха — песцы, чернобурки… еще таежная добыча — соболь, рысь. Но русская женщина вынуждена покупать себе меха в Европе, причем вдвое худшего качества, чем американская продукция.

— Зато дешевле! Нам не до роскоши! — услышала Натали и подняла руку, заставив оппонента умолкнуть.

— Подождите. Я еще не закончила. Разве СССР экспортирует руду? Нет, СССР сам производит из нее сталь. То же самое я предлагаю сделать с меховым сырьем. Шить из него изделия здесь, на месте, здесь же продавать, а через «Котильон» выходить на мировой рынок. Мы предоставим вам технологию, технику, наше ноу-хау, наше искусство управления и наши опытные кадры для обучения советских мастеров. Это будет стоить вам больших денег, не скрою, но вас ждет и большой навар.

Натали изящным жестом прижала руку к груди…

— Я так волнуюсь, господа. У меня даже пересохло в горле. — Она демонстративно посмотрела на свой пустой бокал. — Поухаживайте за мной, господин Ростов. Пожалуйста.

Министр спохватился и поспешил выполнить просьбу гостьи. Этим поступком она спровоцировала присутствующих на тост в ее честь и за удачу будущего предприятия.

Семя было брошено в уже подготовленную почву.

Натали сделала все, что могла, вложила в свою речь весь жар души, но дальнейшие переговоры почему-то шли со скрипом. Мужчины выкуривали сигарету за сигаретой, задавали множество вопросов, но что-то мешало принятию окончательного решения. Даже Ростов, такой любезный вначале, вел себя как-то неуверенно. Натали терялась в догадках. Сперва ей казалось, что мужчин смущает партнерство с женщиной. В России, как говорил Уоллес, несмотря на все громкие слова о равноправии, женщина всегда оттесняется на второе место. Но потом ее осенило. Причина их недоверия в другом. Их воспитанное с детства чувство коллективизма противится самой мысли о том, что они будут сотрудничать с личностью, индивидуумом, одиночкой, полностью отвечающим за все, а не с коллективом всяких директоров, замов и заведующих… Чтобы развеять их сомнения и сдвинуть переговоры с места, она предприняла дипломатический маневр.

— Если господин Ростов разрешит мне воспользоваться его телефоном, я тут же вызову из Нью-Йорка в Ленинград свою команду. Вы сможете лично убедиться, что это знающие люди, с которыми можно сотрудничать.

— Когда они смогут прибыть?

— Ближайшим рейсом, если у вас нет возражений.

Русские переглянулись. Такая оперативность была для них необычна.

Ростов проводил Натали в кабинет. Несколько минут он о чем-то договаривался по разным аппаратам, отдавал распоряжения, потом наступило молчание.

— У вас восхитительный жемчуг! — неожиданно произнес Ростов.

Был ли это очередной комплимент или «кодовое» слово? Натали ждала продолжения, но его не последовало. Вместо этого Ростов стал жаловаться на допотопную советскую систему телефонной связи. Он отпускал довольно смелые шутки по поводу качества отечественных товаров, стараясь произвести впечатление, что является человеком новой формации, который, например, не может обойтись без телефона в машине. — Это экономит массу времени, — горячо убеждал он Натали.

Ростов был истинное дитя перестройки, радующееся новым заграничным игрушкам.

Дали Нью-Йорк. Ростов тактично вышел и прикрыл за собой дверь. Милый сердцу Натали акцент уроженки Квинса Джоан мгновенно напомнил о доме, о бешеном ритме нью-йоркской жизни. Здесь же, на загородной госдаче, царила могильная тишина. Скованная льдом беспредельная ширь залива поблескивала в лучах заходящего солнца. Темные камни торчали над белой поверхностью, как головы вмерзших в лед утопленников. А там, в Нью-Йорке, запах свежесваренного кофе в приемной, аромат мехов из мастерских скорняков, многоголосое пение телефонных звонков, щелканье биржевого телетайпа и шум уличного движения, несмолкающий, привычный, как наркотик, подстегивающий к принятию решений, заставляющий действовать быстро, напористо…

— Пусть Алекс Мохоэлс, старший Илвинг и Пет Кастерия прилетят в Ленинград в четверг!

У Джоан на другом конце провода перехватило дыхание.

— Они же не торговцы, а производственники! — напомнила она.

— Мы и собираемся заняться здесь производством. Только пусть помалкивают, ни с кем ни слова. Я не хочу, чтобы раньше времени круги пошли по воде. И жду здесь Линн Браун со всеми бумагами и бланками для подписания контракта. И обязательно в компании с мужчиной-юристом с «ролексом» и в роговых очках. Для представительства. Оденьте его по первому классу.

— Записала: трех скорняков, адвоката и мужика при галстуке и одетого в костюм с Пятой авеню. Кого еще запустить?

Натали на пару секунд задумалась. Билл Малкольм подходил, но он был чересчур щепетилен и осторожен для «новых русских». Он еще ввяжется в детали, начнет торговаться за каждую сотую долю процента.

— Вытащи Майкла Стюарта! — Натали знала, что Джоан презирает ее брата, поэтому она намеренно назвала его полным именем, а не привычным «Майк». — Внуши ему, что русские желают видеть главного директора «Котильона».

— Что?!

— Если он труп, так оживи его. Напомни ему, что он Майкл Стюарт, а не забулдыга Майк.

— Ясно, миссис Стюарт-Невски.

Натали поняла, что обрушившиеся на Джоан распоряжения выбили ее из колеи. Она пришла в «Котильон» семнадцати лет, после окончания курса в высокооплачиваемой бизнес-школе. Уоллес пошутил, что она «пуленепробиваемый жилет» «Котильона», но она была еще и человеком с амбициями. Она слишком прониклась заботами Натали, была слишком ценной, незаменимой служащей, чтобы держать ее в неведении. За пять лет общения с Джоан Натали впервые почувствовала, что девушка растерянна. Новое дело, затеянное ее боссом, было ей непонятно. Она чувствовала себя выброшенной на берег накатившейся волной.

— Тебе придется взять на себя всю оперативную деятельность «Котильона» в Америке. — Это был еще один сюрприз для Джоан, но Натали точно рассчитала его последствия. — Мы с тобой на пару будем управлять фирмой. Отпечатай документ и вышли мне бумагу на подпись.

Джоан была хорошо выдрессирована. Она лишь осведомилась:

— Вы уверены, что это правильно, миссис Невски?

— Для тебя я Натали… Срочно закажи в агентстве «Пиа» в Париже визитные карточки наших представителей с маркой «Котильона». Они давно на нас работают, поэтому обязаны срочно выполнить заказ. Карточки должны быть у меня в «Астории» до четверга. Если пускать пыль в глаза, так уж пусть пыль будет золотая! Удачи!

Щелчок и соединение с новым номером за океаном. Натали представила себе нью-йоркский офис Малкольма. Камень и дерево, кожаные кресла и запах дорогих сигар.

— Билл, двести пятьдесят миллионов долларов залога будет достаточно?

Билл никогда не играл в покер, но знал, что означает слово «блефовать». Однако банкир должен обладать особым чутьем. По ее интонации он, вероятно, понял, что Натали прикупила неплохую карту.

— Да! — сказал он после нескольких секунд раздумья.

— Тогда поддержи наш кредит на пару дней аукциона?

Опять пауза и «о\'кей!».

Последний разговор, самый нелегкий. Код 73, штат Калифорния. Сколько часовых поясов отделяет Натали от Дианы Дарби? Долгие томительные минуты продолжалось пронизанное электрическим потрескиванием молчание. Диана могла вообще отсутствовать, или кататься на водных лыжах, или заниматься любовью — всем, чем угодно. Наконец Натали услышала ее недовольный голос:

— Какого черта?

Здесь солнце закатывается за ледяной горизонт, а там, в Калифорнии, оно только всходит, пронизывая золотистыми лучами голубой теплый океан.

— С тобой говорят из России. Одна из твоих поклонниц. Здесь тебя обожают, Диана!

— Что за шуточки? Натали?

— Прилетай, и тебе обеспечено фото на обложке «Пипл».

— С чего это меня понесет как дуру в Ленинград зимой? — Диана хватала идеи на лету.

— Сфотографироваться на обложку с поклонниками твоего таланта.

— Если это не будет сам Горбачев…

— Почему бы и нет… — рискнула закинуть наживку Натали и расчетливо положила трубку в нужный момент. Пусть Диана подумает, что связь оборвалась по техническим причинам.

Ростов не постучал, а скорее поскребся в дверь.

— Товарищи заждались…

— Я виновата, но мы оба с вами знаем, что дела не делаются в один момент. Вы можете обеспечить шесть въездных виз?

Он задумался.

— Или вы не министр? Да или нет?

— Да. — Он как будто окунулся в ледяную прорубь, словно Юлиан у Петропавловки.

— В четверг мои люди прибудут. Сегодня вторник. В пятницу подпишем контракт. В субботу ваш генсек вылетает в Америку. У него будет отличный козырь в дипломатической игре — слияние государственной и частной собственности. Пусть он убедится в этом здесь… в «Союзпушнине». Это укрепит ваши позиции.

Натали наступала на щеголеватого министра с «ролексом» и в кроссовках «адидас», как танк новейшего образца. Ростов, боец явно не из храброго десятка, попятился.

— Расписание Горбачева уже составлено.

— Еще есть время. Что помешает вашему генсеку перед визитом в Америку навестить Ленинград? Он же всевластен?