Прикрыв глаза, священник покачал бокал с золотистой жидкостью и был подхвачен волнами пьянящего аромата давно забытых времен. Насыщенный медовый запах щекотал его ноздри, пробуждая к жизни такие ощущения, каких Урия никогда на самом деле не испытывал: пробежка на закате по диколесью, поросшему терном и вереском; дым очага в деревянном доме с соломенной крышей и стенами, украшенными щитами. И над всем этим поднималось ощущение союза гордости и традиций, наложивших свой отпечаток на каждый тон благородного напитка.

Урия позволил себе улыбнуться, вспомнив дни своей юности.

— Теперь пейте, — скомандовал он. — Сделайте хороший глоток и посмакуйте выпивку на языке и на нёбе. Главное, не спешите — пусть он сам скатится по вашему горлу.

Урия отпил из бокала, наслаждаясь шелковистой и мягкой теплотой. Выпивка была крепкой и отдавала запахом обожженной дубовой бочки и сладостью меда.

— Давненько мне уже не доводилось пивать подобного, — произнес Откровение, и Урия, открыв глаза, увидел благодарную улыбку на лице гостя. — Даже и не думал, что такое еще где-то хранится.

Щеки Откровения порозовели, а сам он явно расслабился. Урия вдруг понял, что уже не ощущает к нему былой враждебности. Их словно сблизило это минутное наслаждение, которое прочувствовать в полной мере могли лишь подлинные ценители.

— Это старая бутылка, — пояснил Урия. — Одна из тех, что мне удалось спасти из развалин родительского дома.

— Я гляжу, любишь ты хранить под рукой выдержанную выпивку, — произнес Откровение.

— Последствия лихой юности. Когда-то я любил хорошенько промочить горло, если понимаете, о чем я.

— Понимаю. Но должен заметить, что мне доводилось встречать много великих людей, кому это пагубное пристрастие разрушило жизнь.

Урия снова приложился к бокалу, но на этот раз сделал небольшой глоток и немного помолчал, смакуя насыщенный вкус напитка.

— Так, значит, вы хотели услышать о Гадуаре? — наконец произнес священник.

— Да, если ты, конечно, готов рассказывать и в самом деле этого желаешь.

— Хочу ли? Да, — вздохнул Урия. — Но вот готов ли… Что ж, думаю, это мы сейчас проверим.

— Помню, под Гадуаром тогда было жарко, — произнес Откровение. — Всем нам, кто побывал в том сражении, пришлось многое пережить.

Урия покачал головой:

— Мои глаза, быть может, и утратили прежнюю остроту, но все равно я вижу, что вы слишком молоды, чтобы помнить. Та битва случилась задолго до вашего рождения.

— Поверь, — сказал гость, — я прекрасно помню Гадуар.

От этих слов по спине священника побежали мурашки, и, встретившись с Откровением взглядом, Урия увидел в глазах собеседника такой груз знаний и опыта, что чуть не устыдился того, что спорил с этим человеком.

Гость отставил бокал, и мимолетное чувство прошло.

— Для начала мне придется кое-что рассказать о себе, — начал Урия. — О том, кем я был в те годы и как так вышло, что после сражения при Гадуаре я пришел к Богу. Но это, конечно же, если ты не откажешься выслушать мою историю…

— Разумеется, я тебя выслушаю. Рассказывай все, что сочтешь нужным.

Вновь приложившись к бокалу, священник продолжил:

— Я родился в городке у подножия той самой горы, на вершине которой выстроен этот храм. Это случилось почти восемьдесят лет назад, и я был младшим сыном местного правителя. Моей семье удалось не только пережить последние годы Древней Ночи, но и сберечь большую часть былого богатства. Предкам принадлежали все окрестные земли от горы и до моста, соединявшего остров с материком. Мне бы очень хотелось сказать, что в итоге я стал тем, кем стал, из-за дурного со мной обращения, но это не было бы правдой. Родные все мне спускали с рук, и я рос избалованным мерзавцем, любил выпить, загулять и пошуметь. — Урия вздохнул. — Сейчас-то я осознал, какой сволочью был, но, видимо, такова судьба всех стариков: корить себя за все ошибки, совершенные в молодости. Как бы то ни было, но, одержимый свойственной юности тягой к бунтарству и приключениям, я отправился бродить по свету, чтобы своими глазами увидеть те земли, сумевшие сохранить свободу и независимость, невзирая даже на завоевательные походы Императора. Почти вся планета уже успела признать его власть, но я мечтал найти клочок земли, который еще не успела попрать нога воина, на чьей броне красовался бы знак молнии.

— С твоих слов Император может показаться сущим тираном, — заметил Откровение. — Но ведь именно он положил конец вражде, грозившей уничтожить планету, и помог расправиться с десятками тиранов и деспотов. Да без его армий человечество давно бы погрузилось в анархию и погубило бы само себя менее чем за жизнь одного поколения.

— Знаю. Но возможно, это было бы только к лучшему, — откликнулся Урия, отпивая из бокала. — Может быть, сама Вселенная решила, что мы недостойны еще одного шанса и что наше время истекло.

— Чушь. Вселенную совершенно не заботят ни наши дела, ни мы сами. Наша судьба зависит только от нас.

— К этому философскому пассажу мы, без сомнения, еще вернемся, но, кажется, я собирался рассказать тебе о своей молодости…

— Так и было, — согласился Откровение. — Продолжай.

— Благодарю. Итак, стоило мне объявить о своем решении отправиться в путешествие, как отец тут же приказал выделить мне весьма щедрое содержание, да еще и передал в мое подчинение вооруженную свиту, призванную охранять меня в пути. Тем же вечером я оставил дом, а четыре дня спустя пересек серебряный мост и ступил на материк, еще только пытавшийся опомниться после войны, но уже начинавший процветать благодаря новому трудовому законодательству, введенному Императором. Молоты без устали стучали по пластинам будущих доспехов, а почерневшие от сажи заводы производили новое оружие. Целые города занимались лишь тем, что шили форменную одежду для армий. Я пересек Европу и направился дальше, но всюду видел знамена с изображением орла. В каком бы городе я ни остановился, какую бы деревню ни посетил — везде люди возносили хвалу Императору и непобедимым громовым гигантам… Вот только все эти слова казались мне пустыми, словно благодарения возносились из одного лишь страха. Как-то раз, будучи еще ребенком, я видел этих великанов из армии Императора, но по-настоящему их рассмотреть мне удалось только после окончания войн.

У Урии вдруг сдавило грудь, когда он вспомнил лицо огромного воина, разглядывавшего его так, словно он был просто никчемной букашкой.

— Я много пил и развратничал, путешествуя по Талийскому полуострову, и как-то раз оказался поблизости от гарнизона императорских суперсолдат, расположившихся в разрушенной крепости на утесе, и, в силу своих романтических, бунтарских стремлений не смог сдержаться и принялся дразнить их. Сейчас, когда я уже видел их в деле, меня прямо дрожь пробирает при мысли о той чудовищной опасности, которой я себя подвергал. Я поливал их бранью, называл выродками и прислужниками кровожадного тирана, мечтающего покорить весь мир только для того, чтобы потешить собственное тщеславие. Я даже цитировал Сейтона и Галльема, хотя и сам не понимаю, как припомнил труды древних авторов, будучи настолько пьян. Я казался себе просто образчиком мудрости, но тогда один из воинов направился ко мне. Как уже говорилось, я был мертвецки пьян и преисполнен того чувства собственной неуязвимости, какое знакомо лишь безумцам и алкоголикам. Воин был просто огромен — куда массивней, чем любой нормальный человек. Его могучий торс был закован в тяжелую силовую броню, защищавшую и грудь, и руки, показавшиеся мне до смешного длинными и накачанными.

— В древние времена воины предпочитали сходиться друг с другом врукопашную, не полагаясь на дальнобойное оружие, — сказал Откровение. — И в таких схватках все решала именно мощь грудных мышц и рук.

— Ага, понимаю, — произнес Урия. — Так вот, он подошел, легко сдернул меня со стула, разлил мою выпивку. Я был просто взбешен, я молотил по его доспехам, разбивая в кровь кулаки, но гигант только смеялся в ответ. Я кричал, требовал, чтобы он отпустил меня… И именно так он и поступил — вначале посоветовал больше не бузить, а потом уронил с утеса в море. Поднявшись обратно в деревню, я обнаружил, что они уже ушли, и мне пришлось остаться наедине со своей злобой. Конечно, я вел себя как дурак, и рано или поздно кто-то должен был поставить меня на место.

— И что ты делал после того, как покинул Талию? — спросил Откровение.

— Бродил по свету, — ответил Урия. — Я забыл очень многое из тех времен, ведь практически никогда не просыхал. Но помню, что арендовал песчаный скиммер, чтобы пересечь пыль Средиземного моря, а потом долго блуждал по территориям конклавов Нордафрики, чьи земли усилиями Шанга Хала превратились в выжженную пустыню. Куда бы я ни пришел, всюду почитали Императора, так что мне оставалось только идти дальше, на восток, к руинам Урша и поверженным бастионам Нартана Дурма. Но и там, в местах, справедливо считавшихся самыми безлюдными и далекими уголками мира, я продолжал находить тех, кто поклонялся Императору и его генетически модифицированным воинам. Я не мог этого понять. Неужели все эти люди не видели того, что просто сменили одного тирана на другого?

— Человечество шло к гибели, — отрезал Откровение, подаваясь вперед. — Неужели я должен объяснять тебе, что без Единения и Императора люди просто прекратили бы свое существование? Не могу поверить, что ты этого не понимаешь.

— Ох, да все я прекрасно понимаю, но ведь в те дни я был еще слишком молод и полон юного задора и любые попытки контроля над людьми казались мне тиранией. Пускай это и не нравится старикам, но удел молодых — раздвигать границы, установленные прежними поколениями, подвергая все сомнению и диктуя собственные правила. И я сам ничем не отличался от остальных юнцов. Во всяком случае, не сильно.

— Значит, объехав весь мир, ты так нигде и не нашел земли, не поклявшейся сохранять верность Императору… И куда ты направился затем?

Прежде чем продолжить, Урия вновь наполнил бокалы.

— Я ненадолго заглянул домой, чтобы привезти родным подарки, которые в основной своей массе были просто украдены мной во время путешествия. Потом я вновь отправился в путь, но уже не как турист, а как солдат удачи. До меня доходили слухи о росте недовольства во Франкии, и я решил поискать себе славы. До Единения франки были весьма свободолюбивым народом и не могли смириться с присутствием захватчиков, даже если те пытались объяснить свой приход благими намерениями. Возвратившись на материк, я узнал об Авулеке Д’Агроссе и сражении за Авельруа и сразу же поспешил к тому городу.

— Авельруа, — покачал Откровение головой, — место, отравленное злобой безумца, чьи весьма посредственные способности явно не поспевали за амбициями.

— Сейчас-то я это понимаю, но тогда мне удалось лишь узнать, что Авулек был несправедливо обвинен в жестоком убийстве женщины-губернатора, поставленной править в тех землях самим Императором. Авулека уже собирались расстрелять, когда его братья и друзья набросились на солдат и растерзали на куски. В той драке погибли несколько горожан, причем среди них оказался и сын областного судьи, так что положение в городе обострилось еще сильнее. Невзирая на все его воистину многочисленные недостатки, Авулек обладал редким ораторским даром и умело раздул пламя народного гнева, призывая горожан выступить против власти Императора. Не прошло и часа, как наспех сформированное ополчение захватило казармы и казнило всех находившихся там солдат.

— Полагаю, ты прекрасно понимаешь, что именно Авулек убил ту женщину?

— Когда я узнал об этом. — Урия печально кивнул, — менять что-либо было уже поздно.

— А что было потом?

— К тому моменту, когда я, одержимый бесшабашным восторгом перед грядущей битвой, добрался до Авельруа, Авулек успел перетянуть на свою сторону несколько окрестных городов и сформировать довольно внушительное войско.

Урия улыбнулся, когда в его памяти с ясностью, какой он не знал уже несколько десятков лет, всплыли подробности тех дней.

— Поверь, Откровение, это было ошеломительное зрелище. Вся императорская символика была содрана со стен, и я очутился словно в сказке. На всех домах развевались пестрые флаги, повсюду звучала музыка военных оркестров, марширующих по улицам впереди солдат Авулека. Если честно, нам стоило бы уделять больше внимания строевым учениям, но тогда нас переполняли безумная отвага и чувство того, что правда на нашей стороне. Все больше и больше городов восставало против расквартированных там отрядов Имперской Армии. Всего за пару месяцев количество мятежников, готовых к войне, достигло сорока тысяч.

Казалось, будто осуществились все мои мечты, — продолжал Урия. — Славные дни восстания, напоенные отвагой и героизмом в лучших традициях древних борцов за свободу. Мы ощущали себя искрой, способной раскочегарить топку истории, и верили, что сумеем сбросить автократа, самовольно назначившего себя правителем планеты. Как только пришли известия о том, что армии «грома и молнии» идут на нас с востока, мы тут же выступили им навстречу, чтобы побыстрее сойтись в битве.

Я никогда не забуду тот славный день, когда Авулек выехал из Авельруа во главе нашего воинства: смех, поцелуи девушек и дух воинского братства, переполнявший нас в походе. Неделю спустя мы прибыли к Гадуару — полосе высоких холмов, преграждавшей путь нашим врагам. Я прочел немало книг о сражениях прошлого и полагал, что эти места отлично подходят для организации обороны. Мы заняли основные высоты и надежно укрепили фланги. Слева от нас лежали развалины бастиона Гадуар, а справа — сплошное непроходимое болото.

— Но противостоять войскам Императора — безумие, — сказал Откровение. — Вы же должны были понимать, что у вас нет надежды на победу. Его воины были созданы для войны и всю свою жизнь проводят в неустанных тренировках.

Урия кивнул.

— Думаю, это стало нам очевидно в ту самую секунду, как мы увидели нашего врага, — помрачнев, произнес священник. — Но мы слишком верили в себя, чтобы отступить. Наше войско насчитывало уже пятьдесят тысяч человек, а у противника было в десять раз меньше солдат. Трудно было не проникнуться верой в то, что мы можем победить, тем более что Авулек объезжал наши ряды и не давал нашей отваге остыть. Лорда старался образумить его брат, но было уже слишком поздно, и вскоре мы бросились в атаку — бесшабашные и блистательные дураки волной катились с холма, завывая воинственный клич, размахивая мечами, потрясая пистолетами и винтовками. Я оказался в шестой шеренге и пробежал уже почти километр, прежде чем наши ряды приблизились к врагу. Едва мы устремились в атаку, противник остановился и не сделал более ни шагу, но, как только мы оказались в пределах досягаемости, солдаты Императора вскинули оружие и открыли огонь.

Урия замолчал и сделал большой глоток. Его руки затряслись, и священник с трудом сумел поставить бокал на стол.

— Мне никогда не забыть этого грохота, — произнес старик. — Первые пять шеренг нашего войска полегли, будто скошенные неожиданно налетевшей бурей. Все, кто бежал передо мной, погибли до последнего человека, не успев даже вскрикнуть. Заряды, выпущенные врагом, отрывали конечности, а то и вовсе раздирали людей на части, и их тела лопались, точно переполненные бурдюки. Я обернулся, собираясь что-то сказать — хотя и не помню, что именно, — и тут затылок мне пронзила обжигающая боль, и я повалился на труп товарища, лишившегося всей левой половины тела. Казалось, будто он просто взорвался изнутри.

Поднявшись на колени, — продолжал Урия, — я ощупал голову. Затылок оказался липким от крови, и я понял, что ранен. Скорее всего, рикошет или небольшой осколок. Будь это что-то более серьезное, я наверняка распрощался бы с жизнью. Чувствуя, как по шее струится кровь, я посмотрел на вражеские ряды и увидел, что они вновь открыли огонь. И тогда я услышал крики. Наша атака захлебнулась, повстанцы разбегались во все стороны, охваченные ужасом и смятением. Только тогда они поняли, во что на самом деле втянул их Авулек.

Громовые воины убрали огнестрельное оружие и стройными рядами направились к нам, обнажая мечи с зубастыми вращающимися лезвиями. Этот звук — боже! — мне никогда не забыть звук, который они издавали. Они завывали, словно порождения ночных кошмаров. Мы уже были разбиты… Для того чтобы одержать победу, императорским войскам хватило и первого залпа. Потом я увидел труп Авулека, лежащий среди других тел. Взрывом ему оторвало всю нижнюю половину. Лица всех, кто оказался рядом со мной, носили отпечаток того же ужаса, какой испытывал я сам. Люди умоляли пощадить их, бросали оружие, пытались сдаться, но закованные в броню воины не останавливались. Они врезались в наши ряды и начали рубить направо и налево, не зная снисхождения. Моих товарищей резали и расчленяли с такой эффективностью и скоростью, что я просто не мог поверить тому, что в считаные секунды погибло столько людей. Это была совсем не та война, о какой я читал в книгах, где отважные воины добывали славу в битвах. То, что происходило перед моими глазами, было грубой, жестокой бойней.

— Я, — сказал старик, — бросился бежать, и нисколько не стыжусь в этом признаться. Вымазавшийся в грязи и крови, я пытался найти хоть какое-нибудь безопасное пристанище. Я мчался так, точно мне наступали на пятки демоны из древних легенд, но меня продолжали преследовать крики погибающих товарищей и отвратительный хлюпающий звук, какой порой раздается, когда мясник разделывает тушу. Я обонял смрад экскрементов и выпущенных кишок. Мне мало что удалось запомнить из того, что видели в те минуты мои глаза, — только отдельные картины мертвых тел и стоны умирающих. Я бежал, пока полностью не выбился из сил, но и повалившись в грязь, продолжал ползти, пока не потерял сознание. А очнувшись, чему был немало удивлен, увидел, что уже стемнело. На поле пылали погребальные костры и отовсюду неслись победные песни громовых воинов.

Армия Авулека была уничтожена. Не разбита, не обращена в бегство — уничтожена. Пятьдесят тысяч мужчин и женщин погибли менее чем за час. Думаю, уже в ту минуту я понял, что оказался единственным выжившим. Я зарыдал, глядя на луну и медленно истекая кровью, размышляя над тем, сколь бессмысленным было мое существование. В своем самодовольстве и безумной погоне за наслаждениями я разбивал сердца и разрушал жизни. Я оплакивал свою семью и себя самого, когда внезапно осознал, что я не один.

— И кто же был с тобой? — спросил Откровение.

— Божество, — произнес Урия. — Посмотрев вверх, я увидел золотой лик, настолько светлый и совершенный, что слезы мои текли уже не от боли, но от восхищения. Божество было окружено столь ярким ореолом, что я даже зажмурился, опасаясь ослепнуть. Агония, терзавшая мое тело, отступила, и я понял, что вижу самого Бога. И будь я даже самым лучшим поэтом на свете, все равно не смог бы описать Его облик, но скажу честно: в жизни ничего прекраснее не видел. Почувствовав, что поднимаюсь над землей, я решил, что пришел мой час. Но затем раздался голос, и я узнал, что буду жить.

— И что же Он сказал? — спросил Откровение.

— Он спросил, — Урия улыбнулся, — «Почему ты отвергаешь Меня? Прими Меня, и познаешь, что Я есть единственная истина и подлинный путь».

— Ты Ему что-нибудь ответил?

— Не смог, — сказал старик. — Мне казалось святотатственным вымолвить хотя бы слово. К тому же я лишился дара речи, увидев Бога.

— Но с чего ты взял, что это был именно Бог? Кажется, мы уже говорили о способности мозга видеть то, что ему хочется увидеть. Сам посуди: ты умирал на поле боя, среди мертвых тел твоих товарищей, да еще и осознал, что вся твоя жизнь прошла впустую. Признайся, Урия, ты ведь и сам вполне можешь найти другое объяснение этому видению — более правдоподобное, не сваливающее все на вмешательство сверхъестественных сил?

— Я не нуждаюсь в других объяснениях, — твердо ответил Урия. — Тебе известно многое, но ты не можешь утверждать, будто знаешь, что происходит в моей голове. Да, я слышал глас Божий и видел Его лик. Он поднял меня с земли и погрузил в глубокий сон, а проснувшись, я обнаружил, что раны мои исцелились.

Урия повернул голову так, чтобы Откровение увидел длинный шрам у него на затылке.

— Осколок кости пробил мне череп, сантиметром ниже — и перебил бы позвоночник. Поняв, что на поле боя уже не осталось никого, кроме меня, я решил возвратиться домой, но нашел только руины. Горожане рассказали мне, что скандийские мародеры откуда-то прознали о богатстве моей семьи и отправились на юг за добычей. Они убили моего брата, а потом насиловали мать и сестру, заставляя отца смотреть на все это. Грабители рассчитывали, что это заставит его признаться, где спрятаны сокровища. Не учли скандийцы только одного: у отца было слабое сердце, и он умер прежде, чем они смогли выведать его тайны. Мой дом лежал в руинах, а от родных остались лишь обескровленные тела.

— Позволь выразить сочувствие твоей утрате, — сказал Откровение. — И хоть вряд ли это может служить утешением, но знай, что жители Скандии отвергли Единение и примерно тридцать лет назад были полностью истреблены.

— Я слышал об этом, но смерть врага более не приносит мне радости, — объяснил Урия. — Убийцы моей семьи предстанут перед Божьим судом, и этого вполне достаточно.

— Очень благородно с твоей стороны, — заметил Откровение, и в голосе его прозвучало неподдельное уважение.

— Взяв кое-что из разоренного дома на память, я направился к ближайшему городку, намереваясь напиться до беспамятства, а заодно подумать, как жить дальше. Пройдя уже половину пути до кабака, я вдруг увидел храм Камня Молний и понял, что нашел свое призвание. Прежде я жил только для себя, но, увидев это святилище, осознал, что Господь уготовил мне особую миссию. Ведь я должен был погибнуть под Гадуаром, но был спасен.

— И что же это за миссия?

— Служить Господу, — ответил Урия. — Нести слово Его.

— Поэтому ты и стал священником?

Урия кивнул:

— Я прилагал все силы, чтобы исполнить свое предназначение, но потом по всему миру начали разъезжать проповедники Императора, восхваляющие рационализм и отвергающие богов и сверхъестественное. И позволь догадаться, что именно по этой причине ты разговариваешь со мной, а паства не пришла на молитву.

— Ты прав, — сказал Откровение, — но не во всем. Я действительно пришел, чтобы показать тебе всю глубину твоих заблуждений, чтобы выяснить твои мотивы и чтобы доказать тебе, что человечество не нуждается в божественных указках. Твой храм — последний на всей Терре, и мне выпала честь предложить тебе добровольно принять новый порядок.

— Или?

— Нет никакого «или», Урия, — покачал головой Откровение. — Давай вернемся в храм, а по пути я поведаю тебе обо всем, что в течение долгих веков несла человечеству вера в богов: о кровопролитии, страхе, гонениях. Я расскажу тебе об этом, и ты сам поймешь, насколько пагубны религиозные воззрения.

— И что потом? Ты уйдешь?

— Урия, мы ведь оба понимаем, что это невозможно.

— Да, — сказал священник, одним глотком осушая бокал. — Понимаем.



— Позволь мне рассказать тебе одну историю, случившуюся много тысяч лет назад, — начал свою повесть Откровение.

Вдвоем они пересекли северный трансепт и приблизились к витой лестнице, ведущей на галерею. Гость пропустил Урию вперед и, взбираясь по ступеням, продолжил:

— Это история о том, как одно-единственное стадо генетически выведенных существ привело к гибели более девятисот человек.

— Затоптали?

— О нет, это была просто горстка отощавших от голода животных, сбежавших из загона на окраине Ксозера — некогда великого города, входившего в конклав Нордафрики.

Поднявшись по лестнице, собеседники зашагали по узкой и темной галерее, продуваемой холодными сквозняками. Каменный пол густым слоем устилала пыль, а проход освещался толстыми свечами, вставленными в железные настенные светильники, хотя Урия точно помнил, что не зажигал их.

— Ксозер? — переспросил старик. — Мне доводилось бывать в нем. Вернее, я видел руины, которые, как рассказывал проводник, остались от города.

— Вполне возможно. Так уж получилось, что путь голодных животных пролег по территории, считавшейся священной у одного из культов, действовавших в городе. Его сторонники, известные под именем ксозеритов, полагали, что генетические модификации оскорбительны их богу, и в осквернении храма обвинили секту Упаштар. Охваченные праведным гневом ксозериты устремились на улицы, набрасываясь с дубинами и ножами на всякого приверженца конкурирующего культа. Сам понимаешь, те тоже не остались в долгу, и по городу прокатилась волна погромов, унесших почти тысячу жизней.

— В этой истории есть какая-то мораль? — спросил Урия, когда Откровение прервал свой рассказ.

— Конечно. Она описывает вполне типичную ситуацию и повадки религиозных людей. Именно так они себя и вели на протяжении всей истории человечества.

— Откровение, твой пример мне кажется несколько надуманным. Одной жутковатой истории недостаточно, чтобы доказать, что религия — зло. Вера служит фундаментом для морали, придает людям сил, необходимых в жизни. Без руководства свыше человечество погрузится в анархию.

— К моему прискорбию, Урия, раньше многие миллионы людей думали так же, вот только этот старый трюизм лжив. Весь исторический опыт человечества свидетельствует, что подлость торжествует одновременно с религиозностью. И чем сильнее позиции веры, тем больше в социуме вражды. Лишь когда священники утрачивают свою власть, общество может прийти к подлинному гуманизму.

— Уверен, что ты заблуждаешься, — произнес Урия, остановившись под одной из арок и посмотрев вниз. Над полом кружилась пыль, поднятая ветром, задувавшим в безлюдный храм. — Наше Священное Писание учит, как прожить жизнь достойно. Оно содержит знания, необходимые всему человечеству.

— В самом деле? — спросил Откровение. — Я прочел эту книгу и нашел ее весьма кровожадной и жестокой. Неужели ты и в самом деле захотел бы беспрекословно и досконально подчиняться всем содержащимся в ней заветам? Или ты полагаешь, что будто люди, которых оно прославляет, действительно образцы для подражания? Как бы то ни было, подозреваю, большинство сочтет подобную мораль чудовищной.

— Откровение, ты не увидел главного, — покачал головой Урия. — Основная часть текста не должна восприниматься буквально, ведь это лишь аллегории и символы.

Гость прищелкнул пальцами.

— Вот об этом-то я и толкую. Ты сам выбираешь, что будешь воспринимать буквально, а что предпочтешь подвергнуть трактовке. И выбор этот зависит исключительно от человека, но вовсе не от божества. Можешь поверить, в былые века устрашающе огромные количества людей воспринимали свои священные писания именно буквально, и результатом их искренней веры в слова этих книг становились лишь страдания и смерть. История религии подобна роману ужасов, и если ты все еще сомневаешься, Урия, то вспомни, что люди вытворяли во имя своих богов. Несколько тысяч лет назад в джунглях майя власть захватили жестокие теократы, поклонявшиеся божеству, имевшему облик пернатого змея. Дабы умилостивить своего злобного покровителя, жрецы топили девственниц в священных колодцах и вырезали младенцам сердца. Кроме того, этот народ полагал, будто у их божества есть и живущий в земле недруг, поэтому, возводя храмы, первую опору они вгоняли в тело девы, чтобы успокоить эту существующую лишь в их фантазиях тварь.

Урия в ужасе посмотрел на собеседника:

— Неужели ты на полном серьезе можешь сравнивать мою религию с этим языческим дикарством?

— Почему бы и нет? — парировал Откровение. — Во имя твоей религии один святоша развязал войну и пустил в обиход боевой клич «Деус Вульт», что на одном из диалектов Старой Земли означает «Так хочет Бог». Он собирал армию, чтобы учинить расправу над врагами в одном далеком королевстве, но первым делом обратил их мечи на тех сограждан, кто возражал против войны. Тысячи людей они вытаскивали из домов, чтобы зарубить или сжечь заживо. Лишь убедившись, что их родине более ничто не угрожает, легионы фанатиков отправились «освобождать» святой город, разграбив все земли, попавшиеся им по пути. Добравшись же до места, они истребили всех жителей, чтобы «очистить» город от скверны. Насколько припоминаю, один из предводителей этого похода потом похвалялся, что его всадники ехали по колено в крови, пачкая в ней уздечки коней.

— Это события ветхой старины, — возразил Урия. — И мы не можем поручиться, что предания тех времен не врут.

— Если бы тот случай был единственным, я, пожалуй, согласился бы, — сказал гость. — Вот только не прошло и сотни лет, как другой святой пастырь объявил войну вероучению, зародившемуся в лоне его же собственной церкви. Его армия осадила твердыню сектантов во Франкии. Спустя некоторое время город пал, и генералы поинтересовались у своего вождя, как им отличить еретиков от единоверцев. И этот человек, говоривший от имени твоего Бога, заявил: «Убивайте всех, Бог узнает своих». В результате погибло около двадцати тысяч мужчин, женщин и детей. И что хуже всего, охота за еретиками, которым удалось пережить эту бойню, привела к возникновению организации, известной как инквизиция. Ее агенты раздули в обществе чудовищную эпидемию истерии и обрели право беспрепятственно истязать своих жертв на дыбах, пытать огнем и железом, вынуждая несчастных признаваться в ереси и называть имена соратников. Впоследствии, когда практически все прежние враги были выловлены и преданы смерти, инквизиция объявила охоту на ведьм, и священники подвергли пыткам тысячи женщин, заставляя сознаваться в противных естеству связях с демонами. Основываясь лишь на одних этих признаниях, их приговаривали к сожжению заживо. Безумие это бушевало еще целых три столетия, охватив несколько десятков стран, и привело к гибели более чем ста тысяч человек.

— Мне кажется, Откровение, что ты выбираешь лишь самые печальные из страниц истории. — Урии непросто было сохранить самообладание после того, как он услышал обо всей этой мерзости и жестокости. — Те времена давно прошли, и люди научились совсем иначе относиться к ближним своим.

— Если ты и в самом деле веришь в это, то, похоже, слишком долго просидел взаперти в своем храме, — заметил Откровение. — Иначе бы услышал о кардинале Танге — беспощадном, повинном во множестве смертей экзархе, не брезговавшем весьма жестокими формами евгеники. В созданных им концентрационных лагерях и кровавых погромах погибли миллионы граждан Индонезийского блока. Он умер менее чем тридцать лет назад и до последнего своего дня стремился вернуть человечество во времена, когда оно не ведало научного прогресса, а методы Танга полностью были позаимствованы у инквизиции: сжечь на кострах всех ученых и философов, дерзающих оспаривать религиозные взгляды на космологию.

Урия больше не мог выдерживать такие обвинения, а потому направился к лестнице, чтобы вновь спуститься к алтарю.

— Пойми же, Откровение, ты не замечаешь ничего, кроме крови и смерти, забыв обо всех добрых делах, совершенных во имя веры.

— Урия, если ты полагаешь, будто религия служит добру, ты просто отказываешься видеть посеянную ею жестокость, сопровождавшую всю нашу историю. В последние годы, предшествовавшие Древней Ночи, священники в некоторой мере утратили свою власть над жизнями, но, уподобившись злейшему из всех ядов, религия так и не ушла полностью, продолжая ссорить людей. Стоит отринуть веру в богов, и различия постепенно начнут стираться, а поколения, что придут нам на смену, привыкнут к новым временам, научатся сотрудничать, перемешаются и забудут о былых обидах. Только религия и не дает им найти общий язык, заставляя совершать бесчеловечные поступки. Религия не что иное, как раковая опухоль на сердце человечества, и ничего хорошего она не несет.

— Прекрати! — отрезал Урия. — Я услышал достаточно. Да, порой люди совершали ужасные вещи, прикрываясь именем Бога, но ничуть не лучше они поступали друг с другом и без этого. Вера в загробную жизнь — суть неотъемлемая часть того, что делает нас теми, кто мы есть. Отнять ее несложно, но что ты дашь человечеству взамен? Я много лет был священником, и мне не раз приходилось читать заупокойную, так что я знаю, какую поддержку способна оказать религия и тем, чей срок вышел, и тем, кого они оставляют в этом мире.

— В твоих суждениях есть изъян, Урия, — сказал Откровение. — То, что вера способна даровать утешение, совершенно не добавляет ей авторитетности или истинности. Конечно, умирающему куда приятнее полагать, что вскоре он окажется в раю и познает вечное блаженство, вот только даже если он умрет со счастливой улыбкой на лице, на самом деле это не будет иметь ни малейшего значения.

— Быть может, ты и прав, но я умру с именем Бога на устах, когда наступит мой час.

— Разве ты не боишься смерти? — спросил Откровение.

— Нет.

— Неужели?

— Это правда, — ответил Урия. — В молодости я изрядно нагрешил, но после посвятил всю свою жизнь Господу и, надеюсь, исполнял свой долг перед Ним искренне и честно.

— Тогда ответь, почему, когда ты приходишь исповедовать умирающего, они не испытывают радости? Разве не должны их родственники и друзья радоваться и праздновать переход близкого человека в мир иной? Если уж на той стороне нас ожидает вечная жизнь в раю, то почему же никто не исполняется счастливого предвкушения этого дня? Не думал ли ты, что на самом-то деле никто из них не верит твоим словам?

Урия повернулся спиной к собеседнику и спустился по лестнице. Охватившие его гнев и смущение придали силы его ногам, заставив разогнуться даже изуродованные артритом суставы. Из распахнутых дверей тянуло холодом, с улицы доносился лязг металла. Священник обвел взглядом простой, строгий притвор храма — каменные стены с вырезанными в них нишами, где были выставлены скульптуры многочисленных святых, почтивших своим присутствием эти места за прошедшие тысячелетия. Давно не зажигавшаяся люстра слегка покачивалась на ветру… Урии уже несколько лет недоставало сил принести стремянку, чтобы заменить свечи.

Толкнув дверь, ведущую в основной зал, он шаркающей походкой направился к алтарю. Четыре из зажженных им свечей уже угасли, а ветер, ворвавшийся в помещение вместе со стариком, затушил и пятую.

Гореть продолжала лишь последняя, одинокая свеча, стоящая рядом с часами, и Урия шел, ориентируясь на ее огонек. Вскоре он услышал, что Откровение тоже спустился к нему. Приблизившись к алтарю, Урия, превозмогая боль, заставил себя опуститься на колени, склонил голову и сложил руки в молитве.

— Господь Человечества суть Свет и Путь Истинный, и на благо людей направлены деяния Его, ибо мы есть народ Его. Так гласит Священное Писание веры нашей, и Господь хранит…

— Никто тебя не услышит, — заметил Откровение, подходя сзади.

— Можешь говорить что вздумается, мне уже все равно. Ты все равно сделаешь то, зачем явился, но я не стану более потакать твоему самомнению и эгоизму. Пора кончать с этим фарсом.

— Как изволишь, — сказал Откровение. — Больше никаких игр.

За спиной Урии внезапно вспыхнуло золотое сияние, и тень старика вдруг вытянулась, накрывая собой алтарь. Стрелки часов заиграли перламутровым блеском, озарился светом вырезанный из черного дерева циферблат. Храм, прежде казавшийся мрачным пристанищем теней, засверкал красками.

Старик с трудом распрямился и повернулся. Перед ним возвышалось величественное, прекрасное создание, облаченное в золотые доспехи, любовно выкованные лучшими из мастеров. На каждой пластине красовались изображения молнии и орла. Откровение сгинул в небытие, и его место занял рослый, благородный воин, чей облик воплотил в себе все те черты, что было принято полагать царственными и величественными. Благодаря броне гость казался настоящим гигантом, и Урия вдруг осознал, что плачет. Он вспомнил, что и прежде уже видел этот до боли прекрасный лик, при взгляде на который замирает сердце.

На поле под Гадуаром.

— Ты… — прошептал Урия и отшатнулся, едва устояв на предательски задрожавших ногах.

Острая боль пронзила поясницу и бедро, но старик этого даже не заметил.

— Хоть теперь-то ты осознал всю бессмысленность того, чем занимался все это время? — спросил золотой великан.

Длинные темные волосы обрамляли лицо воителя — лицо, которое Урия мог осмелиться разглядывать лишь в тусклой призме воспоминаний. Ничем не примечательный Откровение развеялся как дым, и теперь исполин внушал такое благоговение, что священнику стоило немалых сил удержаться, чтобы не пасть ниц и не поклясться посвятить остаток своей жизни прославлению этого человека.

— Ты… — повторил Урия, чья телесная боль не шла ни в какое сравнение с той болью, что он испытывал в сердце. — Ты… Император…

— Да, и нам пора, Урия.

Старик окинул взглядом напоенный светом храм:

— Пора? Но куда? Мне нет места в твоем безбожном мире.

— Найдется место, — ответил Император. — Прими новый путь, и сможешь внести свою лепту в наше дело. Мы стоим на пороге свершения всех наших мечтаний и нового, удивительного мира.

Урия безвольно кивнул и ощутил, как могучая рука Императора осторожно подхватывает его под локоть. От этого прикосновения все тело старика вдруг наполнилось силой, а боли и болезни, мучившие его уже не первый год, отступили на задний план и стали казаться только дурными воспоминаниями.

Священник посмотрел на великолепную фреску Изандулы Вероны и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Краски, казавшиеся тусклыми в вечном полумраке, вдруг заиграли, и роспись свода словно ожила благодаря свету, исходящему от Императора. Нарисованные фигуры сияли первозданной силой, оттенки обрели чувственную яркость.

— Шедевр Вероны не создан для тьмы, — произнес Император. — Лишь на свету он способен раскрыть все свои чудеса. Так и Человечество обретет свою подлинную силу, лишь избавившись от сумрачных оков веры.

Урии стоило большого труда оторваться от созерцания фресок и обвести взглядом остальной храм. Внутреннее убранство предстало во всем своем великолепии и сиянии витражей.

— Я буду скучать по всему этому, — сказал Урия.

— Придет время, и я воздвигну Империум, в ослепительном блеске которого твой храм покажется жалкой лачугой бедняка, — ответил ему Император. — Нам пора отправляться в путь.

Урия позволил увести себя от алтаря, хотя на сердце у него и было тяжко, ведь теперь он осознавал, что в прошлом изменил всю свою жизнь, поддавшись ложному, даже лживому позыву. Следуя за Императором к дверям храма, он вновь посмотрел на роспись потолка и вспомнил проповеди, произнесенные им с кафедры, а еще — паству, жадно ловившую каждое его слово, и добро, источником которого стало это место.

Сам того не желая, Урия улыбнулся, неожиданно осознав, что не имеет ни малейшего значения тот факт, что его вера и жизнь были возведены на ложном фундаменте. В конце концов, он и в самом деле пришел в этот храм с сердцем, опустошенным печалью и открытым истине. И именно это позволило ему принять дух Божий и преисполниться любви.

«В том и заключена сила религии, что ей не нужны доказательства. Достаточно просто поверить».

Он посвятил свою жизнь Богу и даже сейчас, понимая, что его судьбу изменил слепой случай, не испытывал сожалений, ведь со своей кафедры он всегда проповедовал любовь и милосердие, так что никакие мудрые словеса не заставят его пожалеть об этом.

Внутренний створ оставался открытым, и Император, пройдя мимо, распахнул внешние двери. В храм ворвались промозглый ветер и брызги дождя, и Урия поплотнее запахнул полы рясы, ощутив, как ночной холод тысячами ледяных игл впивается в тело.

В последний раз оглянувшись на алтарь, священник увидел, что ветер погасил последнюю свечу — ту, что освещала часы Судного дня. Храм снова погрузился во тьму, и старик тяжко вздохнул. Порыв ветра захлопнул двери, и Урия направился следом за Императором во тьму.

Он мгновенно промок под струями дождя, и лишь вспышка молнии позволила ему хоть что-то увидеть. В темноте перед храмом выстроились стройными рядами сотни закованных в броню воинов — тех самых великанов, которых Урия в последний раз видел под Гадуаром.

Не обращая ни малейшего внимания на грозу, они стояли неподвижно, и тяжелые капли выбивали дробь на сверкающей броне, а алые плюмажи безвольно повисли и липли к плечам. Урия отметил, что за прошедшие годы доспехи серьезно изменились, — их пластины теперь плотно прилегали друг к другу и полностью защищали все тело от внешней среды.

Излишки тепла выводились через прорези в массивных ранцах на спинах воинов, и над их головами постоянно клубился пар. В руке каждый из них сжимал факел, чье пламя шипело и искрило под дождем. Увидев выступающие над плечами солдат стволы, Урия поежился и с ужасом вспомнил грохот смертоносного залпа, унесшего жизни столь многих его товарищей.

Император набросил длинный плащ на плечи Урии в ту самую секунду, когда группа воинов направилась к храму, поднимая над головами факелы. Старик собирался было возмутиться, помешать им, но понял, что ничего уже не сможет изменить, и слова замерли у него на губах. Слезы потекли по его щекам, смешиваясь со струями дождя, когда он увидел, как огненные языки перекидываются на крышу и стены здания. Витражные окна разлетелись осколками, когда в них ударили гранаты. Внутри храма прогремели взрывы, а над куполом взвилось пламя.

Из оконных проемов валил густой дым, и даже ливень не был способен сдержать разрушительную силу пожара. Урии оставалось только оплакивать чудесные фрески и память тысячелетий, умиравшую вместе с храмом. Старик повернулся к Императору и вгляделся в лицо, озаряемое огненными всполохами.

— Как ты можешь так поступать? — требовательно вопросил Урия. — Вначале ты говоришь, что выступаешь на стороне разума и процветания Человечества, и тут же принимаешься уничтожать хранилище знаний!

— Кое о чем стоит забыть навсегда, — произнес Император, взглянув на священника сверху вниз.

— Мне остается лишь надеяться, что ты действительно осознаешь, что ожидает мир, лишившийся религии.

— Осознаю, — ответил Император. — И мечтаю об этом будущем. Империум Человечества, не полагающийся на помощь богов и вмешательство высших сил. Галактика, объединившаяся вокруг Терры.

— Единая Галактика? — спросил Урия, отведя взгляд от полыхающего храма и впервые полностью осознав весь размах притязаний собеседника.

— Вот именно. Теперь, когда объединение Терры завершено, пришло время восстановить империю, чья власть простирается над звездами.

— И полагаю, возглавишь ее ты? — произнес Урия.

— Разумеется. Ничто великое не может быть достигнуто без руководства сильного вождя, и тем более — если речь идет о покорении Галактики.

— Ты сошел с ума, — сказал Урия, — и слишком тщеславен, если веришь, что звезды покорятся такой армии. Быть может, твои воины и сильны, но даже им это не под силу.

— Вот тут я вынужден согласиться, — произнес Император. — Им не завоевать Галактику, ибо они всего лишь люди. Те, кого ты сейчас видишь, только предшественники могучих бойцов, рождающихся сейчас в генных лабораториях. Я создам воинов, обладающих достаточной мощью, силой воли и проницательностью, чтобы обеспечить победу в битве за звезды. Эти герои станут моими полководцами и возглавят Великий Крестовый Поход, призванный завоевать самые дальние уголки Вселенной.

— А разве не ты только что рассказывал мне о кровавой бойне, устроенной крестоносцами? — спросил Урия. — Скажи, чем ты лучше тех фанатиков, которыми пугал меня?

— Суть в том, что я, в отличие от них, прав, — ответил Император.

— Говоришь, как заурядный тиран.

— Урия, ты просто не понимаешь, — покачал головой правитель Терры. — Мне довелось узреть, сколь тонка та грань, что отделяет Человечество от гибели, и сегодня мы делаем лишь первый шаг на пути к спасению.

Старик снова оглянулся на храм, над которым в ночное небо взметывалось яркое пламя.

— Ты выбрал тернистый путь, — произнес Урия. — Запомни, нет ничего, чего бы человек жаждал сильнее, чем то, что для него запретно. Ты никогда не думал, что твои грандиозные мечты могут осуществиться? Что будешь делать тогда? Как бы твои подданные не узрели бога в тебе самом.

Говоря это, Урия всматривался в глаза Императора, пытаясь пробиться сквозь прекрасную, великодушную маску практически бессмертного существа, прожившего тысячу жизней и бродившего по Терре куда дольше, чем мог представить старик. И тогда Урия увидел кипучие амбиции и бурлящий поток жестокости, текущие в самом сердце Императора. Увидел и понял, что не желает иметь ничего общего с этим человеком, сколь бы ни были благородны его намерения.

— Во имя всего святого, очень надеюсь, что ты прав, — сказал Урия. — Но я страшусь будущего, которое ты уготовил людям.

— Я не желаю своему народу ничего, кроме добра, — заверил Император.

— Думаю, ты и в самом деле веришь в это, вот только я не хочу иметь к этому отношения, — произнес Урия и, скинув в грязь плащ Императора, направился к храму, гордо подняв голову.

Струи дождя безжалостно избивали его тело, но старик приветствовал их, как воды крещения.

За спиной раздались тяжелые шаги, но потом прогремел голос Императора:

— Оставьте его. Пусть идет.

Ворота были распахнуты, и Урия вошел в них, ощутив жаркое дыхание пожара, охватившего все вокруг. Статуи были объяты огнем, взрывы гранат сорвали с петель внутренние двери…

Не задержавшись даже на мгновение, священник вошел в пылающий храм. Прожорливый огонь поглощал дерево скамей и шелк занавесов, все вокруг заволокло дымом, и фрески скрылись в клубящемся темном облаке. Урия посмотрел на часы, стоявшие на алтаре, улыбнулся — и пламя сомкнулось вокруг него.



Воины продолжали стоять под стенами храма, пока крыша не обрушилась, разбросав снопы искр и угольков, и здание не начало разваливаться на части. Солдаты Императора терпеливо дожидались, пока первые лучи солнца не позолотили скальные вершины, а дождь не затушил последние очаги огня.

Прохладный утренний ветерок развеял дым над руинами, и Император, повернувшись к ним спиной, произнес:

— Идем. Нас ждет Галактика.

Воинство зашагало вниз по склону горы, и вскоре над руинами воцарилась тишина, в которой прозвучал тихий перезвон старых, давно остановившихся часов.

Мэтью Фаррер

ПОСЛЕ ДЕШ’ЭА

— Ты не обязан этого делать, — произнес Дрейгер, нарушив длительное молчание.

И не надо было обладать чутьем Астартес, чтобы ощутить, что сказанное заставило остальных Гончих Войны немного расслабиться.

Кхарн обвел взглядом собравшихся вокруг него воинов и отметил чувство облегчения на их лицах. Наконец-то хоть кто-то осмелился взять на себя ответственность и высказал то, о чем думали все они.

— Ты не обязан этого делать. — Дрейгер ни за что бы не осмелился встать между Кхарном и дверями, но голос его прозвучал достаточно твердо. — Ты не должен этого делать.

Впрочем, отдельные признаки позволяли понять, что спокойствие Дрейгера напускное. Кхарн не мог не видеть, что дыхание капитана участилось так, словно тот собирался броситься в бой. На шее и гладко выбритых висках воина вздулись вены, изменилось выражение его глаз, плечи начали слегка подергиваться — десантник явно разогревался перед дракой, присутствовали все признаки подготовки к сражению. И хотя от Дрейгера исходил резкий аромат пилингового геля, даже он не мог заглушить запахи адреналина и прочих гормонов, выделяемых телами Астартес перед лицом опасности.

И он такой был не один — все собравшиеся здесь были взвинчены; Кхарн также не мог не понимать, что и сам начинает отдаваться во власть собственных инстинктов. Сколь бы ни были мощны системы очистки, но его ноздри до сих пор обоняли кровь, запах которой проник в зал, когда двойные двери отворились в последний раз.

Продолжая принюхиваться и смаковать воздух на языке, Кхарн вдруг осознал, что весь корабль погрузился в столь же глубокую тишину, как и то помещение, где они собрались. Полукруглая стена за его спиной выходила на казарменные палубы, и обычно среди колонн широкой приемной залы металось эхо. Возгласы, лязг стальных сапог, мягкие шаги слуг и техноматов, отдаленный треск выстрелов, доносившийся со стрельбищ, тихий гул нового силового вооружения — все смолкло. Повсюду было столь же тихо, как и в огромной зале за двойными дверями стального цвета, возле которых стоял Дрейгер. И противоестественность этой тишины лишь сильнее взвинчивала его нервы и заставляла играть мускулатурой.

Кхарн старался не обращать внимания на реакции своего тела. Взгляд его оставался холоден.

— Являясь капитаном Восьмой роты, я оказываюсь старшим офицером на борту данного корабля, — произнес Кхарн, — и обязан поступить так, как требуют мой чин, долг и Император. Вопрос считаю закрытым. Если, конечно, не найдется какой-нибудь нахал, осмеливающийся полагать, будто тут есть о чем спорить.

— Найдется, — раздался голос за его спиной. Это был Джарег, главный оружейник артиллерийского эшелона. — Нам и в самом деле следует поговорить о том, как мы собираемся…

Джарег умолк и, скорчив мученическую мину, покосился на двери.

— Мы… мы понятия не имеем, чем все это может закончиться, — пробормотал Хорст, командир эскадрильи «Грозовых птиц» Девятой роты, и Кхарн увидел, что руки собрата сжались в кулаки и вздрагивают в такт словам. — Стало быть, следует готовиться к худшему. Кому-то из присутствующих, быть может, придется возглавить Легион и…

Хорст умолк на полуслове. Из-за дверей донесся разъяренный вой, более глубокий, чем рев танка, и более мощный, чем пушечный залп. Если в нем и заключался какой-то смысл, то слова были безнадежно искажены стальной преградой. Гончие Войны умолкли. Для них было привычным выкрикивать клятвы, приказы и даже грязную брань, заглушая рокот орудий, разрывы гранат и визг цепных топоров, их нимало не смущали рев реактивных двигателей «Грозовых птиц» и воинственные завывания всевозможных ксеносов, но теперь только Кхарну хватило решимости возвысить свой голос над далеким, приглушенным воем.

— Успокойтесь, — размеренно произнес он. — Я не настолько глуп, чтобы не видеть и не понимать того, что занимает ваши мысли. И каждый из нас должен выразить благодарность Хорсту уже за то, что ему одному достало решимости Астартес, чтобы прямо высказать все, о чем думаете все вы. Император нашел нашего господина и командира. Нашего родоначальника. И сейчас он там. Наш полководец. Тот, кому мы наследуем. Не забыли ли вы об этом? Нет?

Кхарн поочередно вглядывался в лица братьев по оружию, и Гончие Войны отвечали ему тем же. Хорошо. Он избил бы до полусмерти любого, кто посмел бы отвести глаза. Из-за серых, покрытых царапинами дверей вновь послышался далекий вой.

— Слушайте меня внимательно, — продолжил Кхарн, — мы делаем только то, что должны. И никто, ни какой-то там лорд-командующий, ни закованный в золотую броню Кустодес, — (срывающийся на рычание голос капитана Восьмой роты заставил остальных офицеров распрямить спины и внимательно посмотреть на боевого товарища), — никто не сможет встать между Гончими Войны и их примархом и остаться в живых. Пред одним лишь Императором склоняем мы головы, и его мудрость уже была явлена нам. И мы обязаны принять ношу, возложенную им на наши плечи.

Он вновь перевел взгляд на Дрейгера. Как и Кхарн, тот был облачен в белый мундир с высоким воротником и яркими синими лентами, да и сапоги его, как и перчатки, были выкрашены в церемониальный темно-синий цвет вместо обыденного серого. На воротнике и плечах сияли молнии — герб Императора. Эти парадные одеяния означали готовность двух Гончих Войны к исполнению торжественного ритуала. Все было предельно очевидно. Дрейгер намеревался занять место Кхарна. Войти вместо него и погибнуть.

— Мы обрели своего примарха! — воскликнул Кхарн и почувствовал, что его голос слегка дрожит.

За те долгие годы, что прошли с того дня, как Орден покинул Терру, он неоднократно становился свидетелем тому, как одно могучее создание за другим занимало положенное ему место. Кхарн слышал рассказы о том, как Саламандры дожидались, зависнув на орбите пылающей планеты, подтверждения того, что Император и в самом деле нашел их примарха. Помнил ледяной взгляд Пертурабо, стоявшего плечом к плечу с Императором в тот день, когда те переправлялись на Нова Шендак, и то, как изменились Железные Воины, увидев своего нового лидера. И всякий Легион, трон которого продолжал пустовать, испытывал те же самые томление и скорбь, только нарастающие с каждым прыжком, с каждой новой войной. Быть может, именно у следующей звезды обнаружится планета, где живет примарх? Быть может, именно это, одно из многих сообщений, пришедших на корабль, принесет весть о том, что где-то там, во тьме, найден их отец? И вот настал тот день, когда в казармы Вуерона прибыла депеша о том, что найден их собственный, Гончих Войны, примарх, повелитель, родоначальник, и… и вот чем все закончилось.

— Мы обрели своего примарха, — повторил Кхарн, — и Легион наш пойдет вперед, повинуясь лишь его воле. Мы в равной степени принадлежим и ему, и Императору. Все, что мы хотели или планировали, больше не имеет значения. Командор Гончих Войны обязан встретиться с примархом, и дальнейшее будет развиваться так, как он пожелает. Да будет так. Спорить тут не о чем.

«К тому же, — продолжил он про себя, когда Дрейгер отсалютовал и молча подошел к дверям, — вряд ли пройдет так уж много времени, прежде чем ты отправишься следом за мной». Подумал и сам удивился даже не столько самой мысли, сколько тому, что она не вызывала у него никаких эмоций. Гончие Войны считались весьма импульсивным Легионом, но сейчас в душе Кхарна царили покой и безмятежность. На долю секунды он задумался над тем, испытывали ли те же чувства и другие люди: враги, встретившие свою судьбу под ударами цепных топоров Гончих Войны, или воины-ауксилиарии, нашедшие гибель в те дни, когда Император еще не запретил Легиону казнить союзников, опозоривших себя на поле боя.

Дрейгер коснулся панели управления, и двери бесшумно скользнули в стороны. За ними обнаружились до прозаичности простые широкие ступени, ведущую в темноту. Из мрака донесся очередной раскатистый и глубокий бессловесный рев.

Отбросив всякие мысли, Кхарн шагнул вперед, позволяя тьме поглотить себя, и Дрейгер закрыл двери за его спиной.



Спустившись по широкой короткой лестнице, Кхарн оказался в просторном помещении, которое должно было служить церемониальным залом Ангрона. Гончий Войны бывал здесь и прежде, но сейчас, даже несмотря на то, что большая часть зала затерялась в темноте, все казалось иным. Изменилось само ощущение. Воин понял это, как только шагнул в зал, ставший вдруг таким странным и незнакомым. «Впрочем, — подумал Кхарн, — вряд ли хоть одно помещение могло остаться прежним после того, как в нем побывал примарх». Гончий Войны сделал три медленных, осторожных шага по гладкому каменному полу, давая время своему улучшенному зрению переключиться на ночной режим, — почти все светильники были разбиты и вырваны из креплений. Только кое-где немногие уцелевшие лампы продолжали отбрасывать неровный свет, лишь подчеркивавший глубину окружающей темноты. Слабое мерцание позволяло разглядеть темные потеки и лужицы на полу, но Кхарн не обращал на это ни малейшего внимания. Ему слишком часто доводилось видеть смерть, так что он узнал бы ее даже и без запаха крови, ударившего в ноздри.

Ему захотелось оглядеться и поискать своих братьев. Когда Император поручил Гончим Войны это необычное дело, после выполнения которого Легиону предстояло направиться на встречу с Тридцать седьмым флотом у Альдебарана, первым в зал направился Гир, магистр Легиона. Затем, когда звуки, раздававшиеся из-за дверей, позволили понять, что он уже мертв, к примарху отправился Куннар, чемпион Первой роты, облачившийся в парадный плащ и опирающийся на свой топор как на посох. Следующим стал Анчез, командир штурмового эшелона. Когда двери перед ним распахнулись, он продолжал перешучиваться с Кхарном и Хьязном, не обращая внимания на запах крови, уже витавший в воздухе. Анчезу не был знаком страх. Потом пришел черед Хьязна и двух знаменосцев из его штаба, пожелавших спуститься во мрак вместе со своим предводителем. Они рассчитывали принять на себя ярость примарха и сдерживать его до тех пор, пока Хьязн не сумеет поговорить с ним. Не сработало. Тогда Венч, комендант старины Гира, настоял на том, что пойдет следующим, хотя командование Легионом, а с ним и обязанность предстать перед примархом должны были перейти к Шиннаргену из Второй роты. Сейчас их спор казался даже в чем-то смешным. Шиннарген встретил свою участь всего час спустя после Венча.

«Примарх, я покорен твоей воле, — твердил про себя Кхарн, — и никогда не осмелюсь попытаться подчинить тебя себе. Но все-таки, мой новообретенный господин, я очень надеюсь, что ты примешь свой Легион, пока в нем еще хоть кто-то дышит…»

Он вздохнул и направился вглубь зала. На долю секунды ему показалось, будто он слышит какое-то шевеление во тьме, едва различимые шаги и порыв воздуха, напоминающий дыхание, а затем мир вокруг словно взорвался и закружился, а сам десантник с силой врезался в колоннаду и рухнул на спину, задыхаясь от боли.

Не успев еще даже восстановить дыхание, он, повинуясь рефлексам, поднялся на одно колено, развернувшись так, чтобы сломанная правая рука и плечо были защищены стеной, и поднял здоровую руку, готовясь отразить следующий удар. Кхарн огляделся в поисках движения, изучая окружающий мрак в инфракрасном диапазоне, и через секунду увидел, что на него мчится какая-то колоссальная фигура…

Разум взял инстинкты под контроль, и десантник заставил себя прижать руку к груди, а уже через мгновение его оторвало от пола. Воздух вновь полностью вышибло из его легких, травмированная ключица словно пылала огнем. Не раздумывая ни секунды, Кхарн вскинул колени к груди и превратил падение в кувырок назад. Тренировки, самоотверженность и особенности нервной системы воина Астартес позволили вытеснить боль на задний план, и десантник, приземлившись, тут же принял боевую стойку.

Но разум и сейчас сумел взять верх, и Кхарн приказал себе выпрямиться и вытянуть руки по швам. Оглядевшись, он нашел взглядом то место, где лежал после прошлого падения, но там уже было пусто, не осталось даже температурного следа.

Должно быть, то же самое произошло и с остальными? Кхарн поймал себя на посторонних мыслях и поспешил выкинуть их из головы, поскольку, утратив сосредоточенность, начал пошатываться. Он насторожился, услышал, как что-то приближается к нему со спины, и уже открыл рот, чтобы заговорить, когда на его затылке и шее сомкнулись ладони, казавшиеся больше и мощнее, чем даже клешня дредноута. Десантник почувствовал, как его отрывает от земли.

«Разум. Разум сильнее инстинктов». Кхарн заставил себя не брыкаться и не вырываться из захвата.

— Еще один? И такой же, как остальные? — Голос, раздавшийся у его уха, был хриплым, рокочущим, и слова перекатывались, подобно пригоршне раскаленного песка. — Выглядит как воин и одет как воин… гр-р-р…

Хватка, сжимавшая Кхарна, стала сильнее, и десантника затрясло не хуже, чем «Грозовую птицу», когда та входит в атмосферу. А потом раздался звериный рык, переросший в оглушительный рев:

— Сражайся!

Примарх удерживал Кхарна одной рукой и бросал из стороны в сторону так, что перед глазами Астартес все плыло.

— Сражайся!

За этими словами последовал такой удар о стену, что десантник чуть не потерял сознание, а мир вокруг него окутала алая пелена.

— Сражайся!

Очередной удар — и в багровой дымке расплылись черные пятна. Руки безвольно повисли и уже с трудом ощущались. Завывающий, оглушительный голос вливался в уши десантника, грубо проламывая себе путь в его сознание и мешая уже и без того спутанные мысли.

— Сра-ажайся-а!

На искалеченном предплечье Кхарна сомкнулся стальной захват, и на мгновение воин вновь подлетел в воздух. Новый удар спиной об стену — и десантник повис, беспомощно дергая ногами, прижатый к темному мрамору могучей рукой.

В голове неожиданно просветлело. Биохимия Астартес помогла унять боль и не дала потерять сознание, выбросив в кровь поток стресс-гормонов, поэтому взгляд Кхарна был ясен, когда он посмотрел в лицо своего повелителя.

Копна жестких медно-красных волос венчала голову с высоким лбом, глубоко посаженными бледными глазами, скулами, будто бы высеченными топором, орлиным носом и широким тонкогубым ртом.

Это было лицо предводителя, за которым люди будут готовы идти на смерть. Лицо учителя, за право сидеть у ног которого бились бы самые почтенные мудрецы. Лицо короля, перед которым склонятся миры, — лицо примарха.

Гнев же придавал ему звериный облик. Ярость изуродовала его, подобно раковой опухоли. Из-за этого глаза примарха казались пустыми желтыми провалами в черепе, благородные черты исказились, а рот оскалился, обнажив зубы.

И все-таки лицо это казалось неуловимо знакомым, ведь сейчас перед Кхарном стоял его повелитель, по образу которого и создавались все Гончие Войны. В этой бронзовой коже, в расположении глаз, в форме нижней челюсти и черепа десантник узнавал своих братьев. Но при этом в голове продолжало метаться назойливое воспоминание о битвах Легиона против безумных ксеносов, чьи маски позволяли сплетать из света издевательские пародии на лица Астартес.

Захват стал сильнее, и Кхарн задался вопросом, не может ли Ангрон читать его мысли, — поговаривали, что некоторые из обнаруженных примархов обладают этой способностью. Гигант медленно поднес вторую руку к голове Кхарна. Даже при столь скудном освещении Астартес мог видеть растрескавшуюся корку запекшейся крови, покрывавшую пальцы примарха. Ладонь сжалась в дрожащий от напряжения кулак, который, казалось, нависал над десантником целую вечность, прежде чем раскрыться в подобие птичьей лапы.

Кхарну не составило труда понять, как именно будет нанесен удар: в его глаза вонзятся пальцы, достаточно сильные и крепкие, чтобы проломить кости глазниц и проникнуть в мозг, а большой палец тем временем проткнет гортань. Затем примарх сожмет ладонь и одним движением выдернет всю лицевую часть его черепа, а то и оторвет голову целиком. Конечно, кости Астартес довольно крепки, и хватит ли Ангрону силы проделать этот трюк? Рассудив, Кхарн решил, что, скорее всего, хватит.

Но удара так и не последовало. Вместо этого примарх пригнул голову; его оскаленное лицо горгульи все приближалось и приближалось, пока губы гиганта не оказались возле самого уха десантника.

— Почему? — В шепоте могучего воина слышался лязг танков, идущих по гравию. — Я же вижу, для чего ты рожден. Ты создан, чтобы проливать кровь, так же как и я сам. Ты рожден ничуть не более обычным человеком, чем я. — Раздался протяжный озлобленный рык. — Так почему? Почему у тебя нет Триумфальной Веревки? Почему нет оружия? Почему вы умираете столь безропотно? Ты хоть понимаешь, какая кровь течет у меня в венах?..

Прижимаясь к щеке десантника, примарх не мог не обратить внимания, что тот улыбнулся, и отшатнулся, чтобы посмотреть на Кхарна. Глаза Ангрона на мгновение сузились, превратившись в узкие щели, а затем вновь широко, гневно распахнулись, и гигант вновь с силой впечатал воина в стену. Кхарн почувствовал, что сжимающие его горло пальцы дрожат от едва сдерживаемой ярости.

— Что такое? Почему ты скалишь зубы? — Очередной удар об стену. — Почему смеешься?

В конце фразы голос Ангрона вновь сорвался на всесокрушающий рев, от которого зазвенело даже в ушах Кхарна, даром что они были куда крепче человеческих. Пытаясь прийти в себя, десантник вдруг понял, что вопрос вовсе не риторический. Ангрон ждал ответа.

— Я… — Кхарн и сам услышал, насколько хрипло и слабо звучит его голос, — я горжусь собратьями по Легиону.

Десантник сглотнул, чтобы попытаться смягчить пересохшее горло, перед тем как продолжит говорить, но раньше, чем он успел сделать вдох, его оторвали от стены и отбросили в сторону. Описав в полете длинную дугу, он упал на чей-то остывший изуродованный труп. Набрав воздуху в легкие, воин ощутил сильный смрад крови и кишок. Определить, кому принадлежит тело, Кхарн не сумел.

В такт рычащему дыханию зашлепали по каменному полу босые ноги Ангрона. Затем примарх прыгнул и приземлился на корточки возле пытающегося подняться десантника. На сей раз могучая ладонь сжалась на лице Кхарна и заставила того принять полувертикальное положение так, чтобы он мог смотреть примарху прямо в глаза.

— Гордишься? — Ангрон пошевелил губами, будто что-то пережевывая. — Твои братья. Не воины. Никто из вас не желает сражаться. Почему… вы… — Схватившись одной рукой за голову, Ангрон с трудом выдавливал из себя слова: — Как… ох-х… как может… н-н-н…

Схватив Кхарна за тунику, он поднял его и снова бросил на пол. Чьи-то изодранные останки брызнули кровью, когда Астартес упал на них сверху.

— Никакой гордости! — проревел Ангрон, и Кхарну подумалось, что примарху и голоса вполне хватит, чтобы окончательно переломать ему все кости. — Не было никакой гордости в тех безмозглых и безвольных братьях, что приходили сюда! Тупые, отрешенные взгляды, точно у волов на бойне! Ни один не сражался! А мои братья… мои братья и сестры, ох…

Рука, сжимавшая грудь Кхарна, убралась, и, когда в его глазах немного прояснилось, он поднял взгляд. Ангрон больше не смотрел в его сторону. Примарх сидел на корточках, прижимая ладонь к лицу. Он что-то говорил, но его голос, хотя все такой же громогласный, стал неразборчивым, и в нем прорезался четкий акцент. Кхарну пришлось напрячься, чтобы разобрать слова.

— Мои бедные воины, — бормотал Ангрон, — мои утраченные братья.

Опустив руку, примарх посмотрел Кхарну в глаза. Во взгляде гиганта все еще читалась ярость, но теперь она была сдерживаемой, подобно огню в печи, а не пылала прежним алым пожаром.

— Твои братья, — устало произнес Ангрон, — не похожи на моих, кем бы вы ни были.

«Кем бы вы ни были». Кхарну понадобилось несколько секунд, чтобы эти слова дошли до его сознания и оформились в понимание: Он не знает. Но как это может быть? Не поднимаясь с пола, Гончий Войны судорожно вздохнул:

— Мое имя Кхарн. Я воин…

— Нет! — Кулак Ангрона впечатался в пол рядом с головой Кхарна. Осколки растрескавшегося камня вонзились в щеку десантника. — Не воин! Нет!

— …одного из Легионов Астартес, великого союза боевых братьев, стоящего на службе…

— Нет! Мертвы! — взвыл Ангрон, запрокидывая голову, и на шее его вздулись вены. — О-ох, все мои воины мертвы, мои братья, мои сестры…

— …возлюбленному Императору, — продолжал Кхарн, стараясь говорить уверенным, спокойным голосом и подавляя в душе предательское желание умолять и плакать, — владыке Человечества, нашему командиру и предводителю, чьей…

Услышав про Императора, Ангрон затрясся в ярости и, вновь запрокинув голову, завыл во тьме, подобно дикому зверю, заставив Кхарна испуганно замолчать. Потом, двигаясь со скоростью змеи, примарх схватил его за лодыжку и легким движением руки подкинул в воздух.

Времени, чтобы извернуться в полете или хотя бы приготовиться к падению, не было. Кхарн только и успел, что обхватить голову руками, прежде чем врезался в стену и комом повалился на пол. Сквозь красновато-серый туман в голове он слышал, что Ангрон продолжает сотрясать зал оглушительным бессловесным воем. Кхарн чувствовал, как у него внутри все покалывает и подергивается, — дополнительно имплантированные органы пытались починить его тело. По всей видимости, Ангрон что-то серьезно ему повредил. «И для лечения этих травм наверняка понадобится помощь Апотекариона, — подумал Гончий Войны. — Если, конечно, не выйдет так, что им останется только гадать, какие из этих останков принадлежат именно мне». Он мысленно мрачно улыбнулся. Это придало ему сил, чтобы со стоном приподняться на локтях и коленях.

Тут же на его спину, точно кузнечный молот, обрушилась нога Ангрона, вынуждая Кхарна снова рухнуть на пол. Раздавленная грудина взорвалась болью, и, попытавшись сделать вдох, десантник почувствовал, как скрипят его ребра, сращенные так, чтобы образовывать броню.

— А тебя не так-то и просто покалечить, да, жалкий ты чистокожий? — послышался голос возвышавшегося над ним Ангрона. Примарх отрывисто выплевывал слова одно за другим: — И кому же пришло в голову создавать воинов, не желающих сражаться? Твоему паскудному, сволочному полководцу — вот кому.

Организм Кхарна ощутил нехватку воздуха в легких и подстроил метаболизм под сложившиеся условия, чтобы более экономно расходовать кислород. Десантник почувствовал, как сжимается третье легкое, переходя на новый режим, и мягкий жар в животе, когда оолитовая почка заработала быстрее, стремясь вывести избытки токсинов из крови.

— Он посылает слабовольных, трусливых чистокожих подыхать ради него… о да, я хорошо знаком с людьми его сорта. — Слова Ангрона сливались в непрерывное рычание. — Их руки никогда не знали тепла крови. Раны не портили их кожи. Черепа их не ведали Гвоздей Палача. И языки, которые… кхм…

Давление на спину Кхарна уменьшилось. У Ангрона просто не было достаточной опоры, чтобы продолжать удерживать десантника, и к тому же вторая его нога начала скользить. Неожиданно тяжесть полностью исчезла, и Кхарн судорожно втянул воздух всеми тремя легкими, но примарх ударом ноги перевернул его на спину.

— Вас не убивает то, что убило бы простого человека. — Несколько секунд Ангрон постоял неподвижно, возвышаясь над десантником, подобно статуе святого, а затем, пригнувшись и вытянув шею, точно выслеживающая жертву огромная кошка, принялся кружить возле того места, где лежал Гончий Войны. — Вы переносите раны почти так же… кхм…

Ангрон запустил пальцы в свою шевелюру, и Кхарн увидел под ней многочисленные рубцы шрамов.

— …так же, как я. И кровь ваша сворачивается, как моя… и… пахнет…