Всего за первые две недели 1982 года полиция насчитала в Медельине тридцать убийств. 6 февраля было новое заявление от группировки с требованием отпустить Марту Ньевес: «Наше терпение на исходе».

Марта Ньевес вернулась домой целой и невредимой 17 февраля 1982 года. На следующий день освободили пятерых высокопоставленных заложников из М-19. Ходили слухи, что Очоа так и не заплатили им ни сентаво, а действуя методами М-19, они преподали партизанам урок. Выводы были сделаны: лучше вернуть девушку и постараться забыть о том, что произошло между Очоа и М-19. Худой мир всегда был лучше хорошей войны. Позже в 1982 году тучный Фабио Очоа, патриарх семьи, появился на местной выставке лошадей верхом на коне Выкуп. Может быть, он купил его на сэкономленные деньги, которые не пришлось платить за свободу дочери?

На самом деле Очоа все же вели переговоры с М-19 и даже заплатили часть выкупа. В одном полицейском отчете говорилось, что они сторговались на 535 000 долларов. Другие источники сообщали, что плата была намного выше и, возможно, включала не только деньги, но и оружие. Переговоры проходили в Панаме в течение нескольких недель, скорее всего, под контролем местных вооруженных сил и с участием как минимум одного из членов правительства страны. Негласным наблюдателем на переговорах был начальник военной разведки Панамы полковник Мануэль Антонио Норьега.

Источники, знакомые с ходом переговоров, назвали дело Марты Ньевес первой возможностью Норьеги встретиться с молодыми колумбийскими наркоторговцами, и оно положило начало чрезвычайно прибыльного сотрудничества. Намного позже в Майами на суде представили документы, в которых говорилось, что в 1982 году Норьега заключил сделку с Эскобаром и его двоюродным братом Густаво Гавирией. С его руки наркоторговцы смогли переправлять кокаин еще и через Панаму за определенную комиссию, или по 100 000 долларов за каждый груз. Люди Эскобара тренировали пилота Норьеги на личном самолете Пабло «Пайпер Шайен». Он курсировал с кокаином между ранчо Эскобара и Панамой. Согласно документам, к концу 1982 года Эскобар перевез четыреста килограммов кокаина в Панаму, а Норьега поднял свои тарифы до 150 000 долларов за партию. Обе стороны казались удовлетворенными сотрудничеством. Вскоре стало совершенно очевидно, что наркоторговцы выбрали правильного союзника. В 1983 году Норьегу назначили главнокомандующим вооруженными силами Панамы, то есть самым влиятельным человеком в Панаме.

Дела и заслуги группировки позволили наркобоссам из Медельина обрасти еще большими легендами. Никого не волновало, как и что же произошло на самом деле, но колумбийцы начали считать их всемогущими. Они поймали главаря M-19 в Антьокии – сделали то, что никак не получалось у колумбийской армии многие годы. Они хотели, чтобы партизаны отпустили Марту Ньевес Очоа, и M-19 подчинились. Наркобароны устроили в Медельине очередную кровавую баню, а власти продемонстрировали полное бессилие. Когда ночью начиналась стрельба, полицейские прятались в машины и ждали. Когда все прекращалось, они собирали трупы.

Независимо от реального размера выкупа, после освобождения Марты Ньевес стало ясно, что М-19 больше не интересует похищение членов семей наркоторговцев. В последующие годы они и вовсе будут чаще сотрудничать друг с другом, чем конфликтовать. В первой войне Медельинский картель одержал победу.

И самое главное – похищение Марты Ньевес раз и навсегда продемонстрировало, что именно Медельин является центром торговли кокаином в Колумбии. Когда местные банды организовали встречу, там собрались торговцы наркотиками со всей страны. Когда правоохранительные органы хотели узнать о новых способах в торговле кокаином, нужно было искать их в этом городе. Медельинский картель, уже практически не скрываясь, был открыт для всех, кто хотел себя попробовать в кокаиновом бизнесе.

Для Эррола Чавеса из УБН 1982 год стал поворотным. После изъятия кокаина с борта авиакомпании «ТАМPA» его начальство в Вашингтоне наконец-то начало понимать, что кокаин перевозили крупными партиями в несколько тонн. Но это означало, что УБН нужно пересмотреть свое мнение о преступниках, которых они пытаются поймать. С каждым днем торговцы кокаином все больше становились похожи на международных бизнесменов, которыми они по факту и являлись, и все меньше на искателей приключений, которыми они когда-то были. Кокаин превратился в огромный бизнес.

Как и раньше, мелкие торговцы кокаином добавляли свои партии к грузам Эскобара и Очоа. Но теперь, в отличие от предыдущих случаев, до них доходила информация, что важные люди недовольны, если мелкие торговцы пытаются работать самостоятельно. Очоа и Эскобар были готовы отправлять и очень маленькие партии. Они продавали кокаин мелким торговцам, понимая, что заплатят им за услуги нескоро, а то и вовсе не заплатят. Они «страховали» весь кокаин в своих грузах и никогда его не отправляли, если в запасе не было аналогичного объема, который можно было бы сразу отправить в случае изъятия. Американские агенты по борьбе с наркотиками называли их «Ллойдом из Медельина», сравнивая такой прагматичный подход с работой международной корпорации страховщиков. Колумбийские наркобоссы сделали торговлю кокаином практически безрисковым бизнесом для мелкого дельца. А он, в свою очередь, если повезет и его не кинут, мог легко заработать на новую машину или новый дом.

Но если кто-то из мелких торговцев пытался пойти против сложившейся системы – он просто исчезал в никуда.

Эррол Чавес пришел к выводу, что Эскобар, Очоа и горстка других крупных наркоторговцев пытались контролировать рынок среди как продавцов, так и покупателей – они создали настоящую кокаиновую империю. Они продавали свой товар именно в том объеме, который позволял удерживать высокую цену, и их прибыль была колоссальной. В феврале 1983 года Чавес сообщил в отчете, что в Медельине оптовая цена кокаина за килограмм составляла от 8000 до 9000 долларов, в то время как в Майами он продавался по 42 000 долларов.

«Появляется все больше свидетельств того, что многочисленные группы, занимающиеся незаконным оборотом наркотиков, активно объединяют свои ресурсы для сбыта кокаина в Соединенных Штатах Америки, – писал Чавес в отчете для офиса УБН в Боготе. – Эти группы используют сложные методы доставки и сбыта партий в несколько сотен и даже тысяч килограммов».

В 1982 году картель выдал на рынок новый многообещающий товар. К середине 1983 года Чавес сообщил, что 80 процентов потребителей наркотиков в Медельине перешли на грубо обработанную и вызывающую сильное привыкание курительную кокаиновую пасту – «базуко»[36]. В итоге из-за растущего спроса ее цена за килограмм стала выше, чем у кокаина. Примерно в то же время, в апреле 1983 года, в Колумбии оптовая цена на порошок упала ниже 5000 долларов за килограмм – показатель того, что производство «базуко» совершило резкий скачок. Снизив цену на обычный кокс, торговцы открыли огромный новый рынок: «кокаин для широких масс» – новая бизнес-стратегия Медельинского картеля. В США массовому употреблению кокаина предшествовало появление «крэка» – курительной формы кокаиновой базы. Этот продукт был более чистым, чем «базуко», и вызывал немедленную сильную зависимость. «Крэк» был порождением переизбытка товара от Медельинского картеля в начале 1980-х годов. Летом 1983 года на улицах Майами было легко достать кокаин в любом количестве, он был чище и дешевле, чем когда-либо, – 14 000 долларов за килограмм. Наркота стала доступной практически всем.

Колумбийские власти либо не осознавали, что происходит, либо просто закрывали на это глаза. После дела Марты Ньевес Карлос Ледер вернулся в Армению, где с гордостью рассказывал о том, что тоже был членом группировки боссов, и том, какую важную роль он и другие «похищенные» сыграли в ее формировании. Позже, в том же году, он похвастался, что сделал щедрые взносы либеральной партии и их кандидату в президенты Альфонсо Лопесу Микельсену. Своей болтовней Ледер оказал себе и коллегам по картелю медвежью услугу, публично связав их как с самосудными убийствами, которые совершала «Смерть похитителям», так и с колумбийским политическим истеблишментом. Все наркоторговцы пытались купить влияние на власть, но открыто говорил об этом только Ледер.

Окружающим было известно, что Пабло Эскобар недолюбливал Ледера из-за все более очевидной зависимости того от кокаина и склонности болтать глупости. Говорили, что Эскобар называл Ледера «бокон» – «болтун». Но неосмотрительность Ледера в 1982 году не поддавалась сравнению с поведением самого Эскобара. Тихого и скромного «пайса» больше не существовало. В 1982 году Эскобар победил на выборах в Конгресс Колумбии в качестве заместителя представителя от города Энвигадо. Когда его партнер, Хайро Ортега, был болен или отсутствовал по иной причине, его заменял Эскобар. Теперь самый богатый наркоторговец в Колумбии стал политиком.

Эскобар и Ортега были в сговоре с сенатором Альберто Сантофимио Ботеро, лидером Либеральной партии, обладавшим огромной властью и влиянием. Сантофимио некоторое время метил в президенты Колумбии. Его связи с наркоторговцами в конечном итоге подорвали реализацию этих амбиций, но в остальном он совершенно не пострадал. Сантофимио был любимым политиком картеля. Он стал символом того, насколько глубоко коррупция и наркобизнес проникли в колумбийскую политическую систему.

Эскобар приносил Сантофимио много пользы и много денег. Еще до своего избрания в Конгресс Крестный отец был известен во всем Медельине, к его словам относились с уважением.

Для большинства медельинцев он был доном Пабло, скромным коренастым мужчиной c грустными глазами, носившим простые хлопковые брюки, рубашку «поло» и золотые часы «Ролекс», инкрустированные бриллиантами. Эскобар установил освещение на футбольных полях, построил площадки для катания на роликах, часто выступал на общественных мероприятиях и раздавал деньги нуждающимся.

Вскоре он появился на радио в передаче «Гражданские активисты на марше», где рассказал о своей социальной программе «Медельин без трущоб». Он объявил, что построит в северной части города жилье для малообеспеченных в тысячу домохозяйств вместо теперешних лачуг. Проект получил название «Квартал Пабло Эскобара».

Отряд имиджмейкеров и купленных журналистов резво занялся формированием его благородного облика.

Около двух лет его приспешники довольно успешно изображали Эскобара простым человеком из народа, с натруженными руками и широкой душой, который стремился облегчить жизнь бедных, но гордых кварталов, откуда он сам был родом. Газета Эскобара «Медельин Сивико» продвигала этот образ самыми высокопарными словами: «Да, я его помню… его руки, почти как у священника, рисуют в воздухе символы дружбы и великодушия, – писал один из колумнистов. – Да, я знаю его, его глаза постоянно плачут, потому что на многих столах в стране не хватает хлеба. Я много раз видел его мучения, когда он встречал беспризорных детей – ангелов без еды, без игрушек, без настоящего и без будущего».

Кульминация кампании наступила в апреле 1983 года, когда ведущий колумбийский новостной журнал «Семана» назвал Эскобара «Робин Гудом из “пайса”». Статья обошла стороной вопрос об основном роде занятий Эскобара, отметив лишь, что источники его богатства «не могут быть объектом спекуляций». Разумеется, слово «кокаин» в статье не упоминалось вовсе.

Впоследствии «Семана» с трудом восстановила свою репутацию из-за нелицеприятных расследований, связанных с картелем, но в 1982–1983 годах до этого было далеко – колумбийский «Робин Гуд» продолжал творить легенду о себе: «Когда мне было 16 лет, я давал в прокат велосипеды… потом я начал покупать и продавать машины и, наконец, занялся недвижимостью».

Эскобар рассказал журналу, что его интерес к добрым делам на благо общества возник еще в школьные годы: «У меня совсем не было денег, но как активист района я помогал руками в строительстве школы и создании фонда для неимущих учеников».

Эскобар смог одурачить многих людей, но полиция прекрасно знала, что, кем бы он ни пытался казаться, – он все равно оставался тем же хладнокровным убийцей, который раньше ездил с дробовиком, охраняя грузы с наркотиками. Рост популярности Эскобара в Северном Медельине был предсказуем. Это было самое суровое место на континенте. По слухам, именно тут находилась знаменитая колумбийская школа карманников и здесь же картель экипировал и тренировал своих убийц на мотоциклах.

Северный Медельин был родным домом для многочисленных банд головорезов. Эскобар давно перестал выполнять грязную работу сам, но тем не менее она никуда не делась, а в этом районе можно было без труда нанять исполнителей. Эскобар стал известен своей жестокостью и силовыми методами устранения неугодных больше, чем кто-либо в Медельинском картеле. Нанесенных оскорблений, даже мимолетных, он никогда не забывал. Затаив обиду, Эскобар затем обязательно мстил.

10. Полковник и посол

Белисарио Бетанкур победил на предварительных выборах в марте и в августе 1982 года стал президентом Колумбии, в то же самое время, когда Эскобар попал в Конгресс. Бетанкур был лидером партии консерваторов. Он громко заявлял о грядущих реформах, главной целью которых было достижение мира с многочисленными партизанскими группировками – то, чего его предшественникам так и не удалось добиться за предыдущие двадцать лет. Вторым по важности пунктом его амбициозной программы были реформы в экономике и социальной сфере, особенно – в обеспечении населения жильем и доступности образования.

Борьба с наркобизнесом не входила в число приоритетов Бетанкура. Для него это было малозначимой проблемой, в основном она беспокоила лишь гринго, а не его народ. Разумеется, Бетанкур был против наркоторговли, когда о ней заходила речь, но такое случалось нечасто.

Для Медельинского картеля победа Бетанкура была хорошей новостью, как минимум поначалу. Новый президент провозгласил, что он «в философской оппозиции» к экстрадиции колумбийских граждан в США. Карлос Ледер, который за несколько месяцев до инаугурации активно поддерживал его оппонента, представителя либералов Альфонсо Лопеса Микельсена, внезапно объявил, что он теперь фанат Бетанкура. Ему ничего другого и не оставалось, поскольку он возглавлял список на экстрадицию замешанных в наркоторговле лиц.

К 1982 году экстрадиция стала главной проблемой наркоторговцев и единственной вещью, которую они реально боялись. США и Колумбия подписали договор о взаимной экстрадиции в 1979 году, а к середине 1981 года он был ратифицирован обеими странами. Но в местной прессе этой новости не уделяли особого внимания – писать об экстрадиции было скучно, это не было громким событием для первых полос.

Все изменилось в 1981 году, когда президентом США стал Рональд Рейган и в то же время в Боготу приехал Джонни Фелпс. Рейган объявил борьбу с наркотиками главным приоритетом в отношениях между США и Колумбией, а на Фелпса возложили практически миссионерские обязанности по исполнению договора об экстрадиции наркодельцов. В беседах с конгрессменами и прокурорами США он пытался вызвать интерес к «новому инструменту, который может оказаться полезным».

К 1982 году у кокаиновых боссов было достаточно времени, чтобы понять, что документ, похоже, был составлен специально для них. Важнейшая формулировка была скрыта в пункте первом статьи 8: «Выдача граждан другой стране будет осуществляться даже в том случае, если преступление связано с действиями, совершенными на территории обоих государств с намерением совершения преступления в запрашивающем государстве».

Это означало, что наркоторговцев можно экстрадировать в США, даже если они никогда не покидали Колумбию. Достаточно было организовать преступный заговор, направленный против Америки, – другими словами, отправить партию наркотиков.

С этого момента положение дел изменилось навсегда. Статья 8 означала, что прокуроры США могли запрашивать экстрадицию любого лица, которого они могли привлечь к делу, а привлекали они почти всех. Боссы типа Карлоса Ледера и Хильберто Родригеса Орехуэлы из Кали зря потратили годы на создание фальшивых фасадов респектабельности. Внезапно их фотографии появились во всех газетах, а их имена хулили так, как будто они были мелкими жуликами. Для наркоторговцев договор об экстрадиции был что крест для вампира. Ничего на свете они так не боялись и одновременно ненавидели, как этот договор.

«Философская оппозиция» Бетанкура к экстрадиции не имела ничего общего с его реальным отношением к незаконному обороту наркотиков, но была напрямую связана с его взглядами на национальный суверенитет. Независимо от его мотивов результат был таков: он решил не приводить в исполнение положения договора. Это решение в начале его правления имело огромные последствия как для наркоторговцев, так и для правоохранительных органов, поскольку к 1982 году экстрадиция быстро стала осью, вокруг которой будет вращаться колумбийская наркополитика. И несмотря на мягкую позицию Бетанкура в отношении незаконного оборота наркотиков, его администрация вскоре начала предпринимать ряд законодательных шагов, совокупный эффект которых был колоссальным. К концу 1982 года половину сотрудников генеральной прокуратуры уволили за коррупцию, а новый генеральный прокурор Карлос Хименес Гомес делал все возможное, чтобы исключить из задач своего ведомства борьбу с наркотиками. Посольство США находилось в поиске нового места для размещения своих учреждений по противодействию наркоторговле. Долго искать не пришлось.

В декабре полковник Национальной полиции Хайме Рамирес Гомес возглавил очередное новое подразделение по борьбе с наркотиками. У него было пятьсот неважно экипированных людей, крошечный офис в подвале в южной Боготе и полное отсутствие задач. Существовал список адресов, по которым могли находиться наркоторговцы. Полиция туда наведывалась редко, ведь у наркобоссов налажены слишком тесные связи с политиками и серьезно прижать их было практически нереально.

Из-за этого Рамирес никак не мог понять, почему глава полиции в правительстве Бетанкура выбрал именно его кандидатуру. Он был парнем суровой закалки, который мог выполнять серьезные задания. Зря начальство думало, что он будет сидеть в своем подвале в южной Боготе и пересчитывать скрепки.

Рамиресу был сорок один год. Рост его составлял метр шестьдесят пять, лицо было невзрачным и напоминало собачью морду, а еще он имел склонность к обжорству. Как результат, у него уже выросло небольшое брюшко, отчего Рамирес сильно переживал. Он много говорил, много смеялся, травил анекдоты и постоянно подшучивал над людьми. В детстве он был отличным нападающим в футболе, теперь же ему по душе был теннис, но с ним мало кто хотел играть, потому что он давал слишком много советов соперникам во время игры. Рамирес производил впечатление человека, который был доволен собой, своей работой, да и вообще всем вокруг. Он считался среди коллег отличным полицейским и сам это знал.

Страстью Рамиреса была информация – добывать, оценивать, хранить и действовать в соответствии с ней. В этом был секрет его успеха. Сначала он работал уличным агентом, а затем перешел в разведывательный отдел. На протяжении многих лет Рамирес расследовал одно дело за другим, опираясь на то, что знал, помнил или мог узнать из сотен источников по всей Колумбии. Рамирес «коллекционировал» людей. Когда он встречал нужного человека, его глаза загорались, он широко улыбался и восклицал: «Вы разбираетесь в вертолетах? Я в этом совсем ничего не понимаю! Садитесь, расскажите мне, я хочу знать об этом все!»

Люди Рамиреса считали его богом. Он был ходячей энциклопедией по преступности в Колумбии, а еще мог определить, честен ли информатор, задав всего пять или шесть вопросов. Еще он получил прозвище «детектор лжи» и Эдгар Гувер[37]. Если нужно было навести справки, надо было просто задать вопрос Рамиресу. Он всегда исправлял и дополнял деталями отчеты по разведке своих подчиненных.

Рамирес отлично ладил с посольством США и УБН, у него отсутствовал чип национализма, как его описал один из их агентов. Рамирес не стеснялся обращаться за помощью и одинаково приставал с расспросами и к гринго, и к колумбийцам, пока не получал желаемое. Джонни Фелпса восхищала способность Рамиреса привлекать начальство и даже давить на него, если это было необходимо. Фелпс считал, что он не допускает мысли о том, что ничего нельзя сделать. Высокий и стройный красавец Фелпс, сдержанный по характеру, и невзрачный пухлый коротышка и болтун Рамирес были полными противоположностями, но отлично вели дела вместе.

Рамирес быстро продвигался по службе. Вскоре он сменил подвал на офис в мансарде нового здания Национальной полиции в районе Эльдорадо в Боготе, недалеко от аэропорта. Фелпс и Сезар Бернал, начальник отдела по борьбе с наркотиками посольства США, начали направлять Рамиресу людей, деньги и другие ресурсы.

Подразделение стало расширяться и в конечном счете увеличилось в три раза, достигнув 1500 человек. В начале 1983 года Рамирес отправил пять полицейских отрядов на северное побережье, чтобы разобраться там с торговцами марихуаной. Довольно скоро его подразделение рапортовало об огромных партиях изъятой травки.

Рамирес сам проводил собеседования, подыскивая специалистов для своего отдела. Его подчиненные тоже опрашивали каждого кандидата. Рамирес был полон решимости не допустить коррупции в своем подразделении. Опасения не были беспочвенными – людей из его отдела постоянно пытались подкупить, шантажировать или каким-то иным образом контролировать. Когда деньги не помогали, они посылали красивых женщин с грустными историями, «которые можно рассказать по секрету» только Рамиресу.

Он вежливо приглашал дам в кабинет, где было много его помощников. «Чем я могу вам помочь? – задавал он вопрос очередной гостье. – Не стесняйтесь. Здесь только мои друзья».

Картель стремился польстить ему вниманием. Адвокаты и доверенные лица наркоторговцев постоянно пытались связаться с ним, намекая, что Пабло Эскобар хочет с ним пообщаться.

«Мне с ним говорить не о чем», – обычно отвечал Рамирес.

От намеков о сотрудничестве они быстро перешли к более решительным действиям. Рамирес практически ежедневно получал угрозы. Каждый раз, когда агент УБН говорил с информатором, тот обязательно сообщал: «Знаешь, эти ребята в бешенстве из-за Рамиреса». Рамирес смеялся над некоторыми угрозами, а на какие-то все же обращал внимание. Но он всегда был уверен, что, пока руководит отделом по борьбе с наркотиками, его разведка обязательно предупредит о реальной опасности.

Он был уверен в себе – возможно, чересчур. Как и многие опытные полицейские, за много лет он узнал почти все о некоторых самых главных преступниках Колумбии. Ему было трудно воспринимать их как важных людей, а не той уличной шпаной, которыми они когда-то были. Рамирес учитывал способность кокаиновых боссов к применению насилия – это вполне соответствовало его представлению о них. Однако его семья и друзья считали, что он совсем не берет во внимание их способность планировать и организовывать нападение. Пабло Эскобар не смог бы взойти на вершину кокаинового бизнеса, если бы по-прежнему мыслил как рядовой угонщик автомобилей.

В апреле 1983 года посол США Льюис Тамбс прибыл в Колумбию. Он был заядлым курильщиком, ему было пятьдесят пять лет, и он обладал взрывным раздражительным характером. Казалось, что Тамбс создан, чтобы действовать на нервы официалам в Колумбии. Он был жестким консерватором и сторонником политики Рейгана, а также соавтором доклада Санта-Фе – плана по сдерживанию коммунистических идей в Латинской Америке, который Республиканский национальный комитет использовал в качестве официальной платформы в 1980 году. Он не сдерживался в публичных высказываниях о наркотиках, партизанах, политике и обо всем остальном. С самого начала своего визита Тамбс заявил о себе как о смелой публичной персоне. Это часто раздражало и пугало колумбийцев, да и его собственных помощников.

Но все же ему все сходило с рук, потому что он был «симпатико» – «симпатичным», а это в Колумбии котировалось выше всего. Он умел быть приятным и дружелюбным, а свое жесткое мнение никому не навязывал. Тамбс умел шутить над собой и избегал неловкостей во время интервью, иногда выдавая репортерам анекдоты, которые собирал и записывал в маленькую книжечку. Бетанкуру, ярому националисту и противнику политики Рейгана в Латинской Америке, Тамбс категорически не нравился, и это было взаимно.

Тамбс со всей серьезностью относился к работе. Он был профессором истории Латинской Америки в Университете штата Аризона. Тамбс превосходно владел испанским и тщательно изучил досье Белисарио Бетанкура перед приездом в Боготу. Тамбс понимал истоки «испанидад»[38] – испанства Бетанкура – и осознавал природу оппозиции жесткой интервенционистской политики администрации Рейгана в Центральной Америке.

Тамбс всегда подчеркивал свою антикоммунистическую позицию в публичных выступлениях, но администрация Рейгана считала коммунизм второстепенным вопросом в Колумбии. На последнем брифинге в Белом доме Уильям Кларк, советник по национальной безопасности, сказал ему только одну вещь: «Нам нужно, чтобы вы поехали в Колумбию и сделали все возможное, чтобы решить там проблему с наркотиками».

Марихуана и марксисты, кокаин и коммунизм – вот все, о чем думал Тамбс, когда приехал в Боготу. Он проводил пресс-конференции, выступал с речами, ходил на приемы и приглашал знакомых на «тертулиас» – неформальные встречи после работы, важную вещь для профессионального роста в Латинской Америке.

Он виделся с Бетанкуром в Президентском дворце Нариньо раз или два в неделю. Иногда разговоры проходили около десяти вечера, и Бетанкур, который ложился спать очень рано и вставал до рассвета, встречал Тамбса в пижаме. Тамбса ругали за неосмотрительность, поэтому их встречи были столь поздними и скрытыми. В какой-то момент Министерство иностранных дел разослало всем посольствам циркуляр, в котором напомнило послам, что они не должны занимать публичную позицию в отношении внутренних дел Колумбии – это была явная пощечина Тамбсу. Несмотря на натянутые отношения, Тамбс и Бетанкур понимали и почти уважали друг друга. Тамбс понимал, что «работа Бетанкура – заботиться о Колумбии. Он знал, чем занимаюсь я».

Тем временем Тамбс искал способ заинтересовать колумбийское правительство в том, чтобы хоть что-то сделать с контрабандой наркотиков из их страны. Посольство США настойчиво добивалось как экстрадиции торговцев, так и уничтожения марихуаны и плантаций коки гербицидами, но это ни к чему не приводило. Старожилы посольства были убеждены, что правительство никогда ничего не предпримет, потому что консерваторы во главе с Бетанкуром, как и их предшественники либералы, не видели в наркотиках проблемы для Колумбии. Тамбс потратил много времени, посещая местные центры лечения наркозависимых и рассказывая о них в прессе, чтобы попытаться изменить отношение: «Если вы хотите навсегда остаться слаборазвитой страной – продолжайте в том же духе». Но Колумбию это не убедило.

Безуспешными оказались и попытки Тамбса продвинуть идею о том, что, объединившись, наркоторговцы и партизаны разрушат и без того нестабильное колумбийское общество. В 1983 году такое мнение, да еще и из уст янки, звучало возмутительным. Позицию Тамбса сочли плодом его антикоммунистического воображения. Все вокруг хорошо помнили о деле группировки «Смерть похитителям», которое демонстрировало обратное.

И все же у Тамбса кое-что было в запасе. В первой половине 1983 года агенты УБН получили информацию о том, что один торговец с северного побережья купил партию марихуаны у партизан и расплатился оружием. В конце года колумбийская армия сообщила посольству, что недалеко от Вильявисенсио существует тренировочный лагерь партизан движения ФАРК[39], которых считали подконтрольными Москве. Уже много лет было известно, что это место кишит производителями коки и кокаиновыми лабораториями.

Описывая это явление, Тамбс изобрел термин «наркопартизаны», но колумбийская общественность посмеялась над такой формулировкой. Хуже того, и Бетанкура это тоже вывело из себя. Сотрудничество с ФАРК в переговорах имело большое значение для успеха «мирного процесса» Бетанкура, а вмешательство Тамбса все портило.

ФАРК существовала по меньшей мере с 1963 года. Лидеры движения были сторонниками старой марксистско-ленинской идеологии, а солдаты – в основном «кампесино» из сельской местности. В 1982 году их насчитывалось около пяти тысяч, и у них были опорные пункты на востоке Колумбии, в обширной дикой саванне и тропических лесах, а также в центральной долине реки Магдалена. ФАРК зарабатывала деньги за счет похищений людей и запугивания богатых землевладельцев. Их было намного больше, чем в М-19, и относились к ним гораздо серьезнее. Многие колумбийцы считали ФАРК вооруженным подразделением Коммунистической партии Колумбии. В 1982 году идея о том, что они могут быть союзниками наркоторговцев, была совершенно немыслимой.

К середине 1983 года три преданных делу человека – Тамбс, Фелпс и Рамирес – выступили против Медельинского картеля и были готовы сразиться с ним серьезно. Этим троим нужен был агент влияния – кто-то имеющий вес в политике и способный вынести проблему наркотиков в центр национальных дебатов Колумбии. Тамбс был приятным, красноречивым и умел произвести впечатление, но имел серьезный недостаток – он был чужак, гринго. Рамирес был полицейским, которому было запрещено делать публичные политические заявления. Чтобы развязать эффективную войну против Медельинского картеля в стране, нужен был влиятельный колумбийский политик, который мог бы сформулировать стратегию и следовать ей. Бетанкур не подходил. Нужен был кто-то другой.

На повестке дня стоял острый вопрос – «грязные деньги», то есть взятки наркоторговцев политикам Колумбии. Во время выборов 1982 года кандидаты от оппозиции массово обвиняли друг друга в получении денег от наркобоссов и использовали этот факт как средство очернения основных политических партий. Двумя крупнейшими целями стали конгрессмен от Энвигадо Хайро Ортега и его заместитель из Медельинского картеля – Пабло Эскобар. Главными обвинителями на дебатах были так называемые Новые либералы – реформистское крыло Либеральной партии. Грязные деньги стали краеугольным камнем их политической кампании годом ранее, а затем они перенесли дебаты в законодательный комитет и на трибуну Конгресса.

По условиям Национального фронта Колумбии, президент был обязан выделить определенное количество постов в правительстве для оппозиции. Консерватор Бетанкур передал Новым либералам министерство юстиции, а в начале августа 1983 года назначил на пост министра сенатора Родриго Лару Бонилью. Должность министра юстиции в Колумбии эквивалентна посту генерального прокурора США, а генеральный прокурор – это «цепной пес» государственного управления, своего рода омбудсмен страны.

Тридцатипятилетний Лара Бонилья был привлекательным, харизматичным, напористым политиком и одним из самых ярких молодых представителей Либеральной партии. Поскольку он стал министром юстиции, именно ему предстояло расследовать скандалы с грязными деньгами. Бонилья приступил к делу как честный реформатор и политический прагматик. К скандалам с деньгами было приковано внимание прессы, и Лара Бонилья осознавал, какие политические выгоды он сможет получить в случае успеха его начинаний.

Самым большим препятствием для него стала инертность власти. Назначив Бонилью на пост министра юстиции, Бетанкур как будто бы был готов поддержать его в борьбе. Но проблема была в том, что он никогда открыто не заявлял подобного. Он был занят своим «мирным процессом» и экономическими реформами. Раз он поручил Бонилье расследовать скандалы с деньгами, вот пусть он сам этим и занимается.

Но сказать было легче, чем сделать. Большинство журналистов и скептиков подозревали, что деньги брали почти все – и либералы и консерваторы. Лара Бонилья и другие реформаторы пытались вывести их на чистую воду, но политическим лидерам Колумбии это не понравилось. Таким образом, из-за отсутствия явной поддержки со стороны Бетанкура статус Лары Бонильи оставался в некотором роде двусмысленным. Бонилья не был членом партии президента и при этом преследовал своих однопартийцев. Те, кого он пытался прижать, намеревались противостоять ему и уйти от наказания. Они решили затаиться и ждать развития событий.

Второе, что мешало Ларе Бонилье, – недооценка могущества Медельинского картеля. В 1983 году еще было невозможно построить политическую карьеру, нападая на наркоторговцев. Все знали, что последние годы картель покупал себе путь к власти, но по-прежнему думали, что это легко изменить, ведь власть государства должна быть сильнее власти кокаиновых дельцов.

Абсолютный просчет. Он касался Бетанкура, который игнорировал разложение в колумбийских политических институтах и потенциальную опасность для целостности его правительства. Этим грешили и политики уровнем пониже. Они заигрывали с наркоторговцами, брали их деньги и притворялись, что не знают, откуда эти деньги взялись, или делали вид, что это не имеет значения. Никто до сих пор не понимал масштабов влияния картеля. Наркобоссы не пытались купить преференции – они сразу покупали правительство. Лара Бонилья, политический фанатик-реформатор, оказался как ребенок в джунглях. И наркоторговцы набросились на него, как леопарды.

Лара Бонилья стал крестоносцем поневоле. Он не был готов к принятию денег картеля, не был готов к угрозам, запугиванию или давлению, которое наркобоссы применяли к своим врагам. Тем не менее он оставался «воином света» – мужественным человеком, который согласился и должен выполнить самую опасную работу в Колумбии – бросить вызов Медельинскому картелю и повергнуть его.

А еще у него были друзья. В 1980 году он был мэром своего родного города Нейва, а Хайме Рамирес служил начальником полиции провинции Уила. Он был хорошим другом семьи жены Рамиреса, Элены, уроженки Уилы. Рамирес считал себя другом Лары Бонильи и был полон решимости помочь ему.

Тамбс и Фелпс тоже не остались в стороне. Оба уже немного знали Лару Бонилью и видели, что грандиозность поставленной задачи угрожала его погубить. Фелпса очень раздражало, что Бетанкур так и не выразил открытую поддержку и оставил Лару Бонилью на произвол судьбы.

Фелпс и Тамбс вместе встретились с Ларой Бонильей вскоре после его назначения. Он подтвердил, что не ощущает поддержку правительства. С другой стороны, Бонилья был опытным политиком и понимал, что от торговцев кокаином никуда не деться и ему нести этот крест до конца. Но как бы то ни было, ему нужно было действовать. Могли ли Тамбс и Фелпс помочь в этом?

Могли и, главное, – хотели. Когда остальные американцы покинули Министерство юстиции, Фелпс повернулся к Тамбсу и сказал: «Этот человек ищет союзников».

11. «Грязные деньги»

Хайро Ортега медленно начал свою речь. По его словам, он был рад возможности поговорить о грязных деньгах, потому что его беспокоила «паутина лицемерия» в правительстве. Ортега объявил, что у него не было личной заинтересованности, но правда должна была выйти наружу. Он хотел бы ответить на постоянные обвинения в использовании грязных денег, предполагаемых связях с наркоторговцами и иными подозрительными личностями, среди которых числился его собственный заместитель в провинции Энвигадо – Пабло Эскобар.

Слова разносились по залу Конгресса, его прекрасно слышали и Родриго Лара Бонилья, и другие министры.

«Знаком ли министру юстиции гражданин по имени Эваристо Поррас Ардила?» – спросил Ортега.

Министр отрицательно покачал головой.

«Что ж, – продолжил Ортега. – Эваристо Поррас проживает на границе, в департаменте Амасонас, город Летисия. Отбывал срок в перуанской тюрьме за незаконный оборот наркотиков. В апреле Поррас выписал чек на миллион песо, или 12 821 доллар США, сенатору Родриго Ларе Бонилье на расходы по предвыборной кампании». Правой рукой Ортега поднял фотокопию чека и продемонстрировал ее законодателям.

«К тому же, – продолжил Ортега, – министр юстиции говорил по телефону с Поррасом, подтвердил получение чека и поблагодарил Порраса за заботу». Ортега включил магнитофонную запись якобы того самого разговора. Это вызвало шок.

«Конгрессу следует изучить связь министра с человеком, который дал ему миллион песо. Мистер Поррас, по данным перуанской полиции, является международным наркоторговцем», – победоносно заявил Ортега.

«Я не пытаюсь помешать блестящей политической карьере министра юстиции. Я только хочу, чтобы он сказал всем нам, какой морали он собирается требовать. Успокойтесь, министр. Просто докажите стране, что ваша мораль ничем не отличается от морали Хайро Ортеги и всех нас».

Лара Бонилья попал в беду. Он никогда не слышал ни о каком Эваристо Поррасе. Он ничего не знал ни о чеке на миллион песо, ни о телефонном разговоре с тем, кто его дал. В любом случае это не имело значения. Как любой другой политик, Бонилья с радостью принимал пожертвования на предвыборную кампанию, не особенно задумываясь о происхождении этих денег. Тем не менее это была одна из тех вещей, с которыми он хотел покончить, а теперь появилась вероятность, что он оказался замешан в подобном.

Но с этим он разберется потом. А пока он должен был держать ответ. Было два пути. Первый, бюрократический, состоял в том, чтобы не признавать ничего, провести расследование и объясниться позже. Другой – политический – принять обвинение противника и сразиться. Заседание проходило 16 августа 1983 года. Хотя Лара Бонилья и занимал пост министра юстиции Колумбии менее двух недель, но в политике он был уже пятнадцать лет.

«Моя жизнь – открытая книга», – начал он свое выступление. Он всегда был безупречен. Никакой враг не мог его дискредитировать. «Когда на меня падет подозрение, я подам в отставку, и меня не будут преследовать самодовольные министры, сами действующие шантажом против нового политического истеблишмента Колумбии».

Воодушевленный поставленными ему задачами, Лара Бонилья проклинал обычную практику Медельинского картеля – то, что только что было сделано Ортегой: клеветать на тех, кто якобы получает деньги, а не на тех, кто их отправил, не объясняя, как они заработали в Колумбии такие огромные деньги.

«Мораль, видимо, имеет разные обличья, – произнес Лара Бонилья, уставив на врагов обвиняющий перст. Непокорная прядь упала ему на лоб. – Одни стремятся замарать репутацию честных политиков чеками. А некоторые всю свою избирательную кампанию проводят на контрабандные деньги. Вы упомянули Пабло Эскобара? Так вот: нам неясно, каким образом ему удалось сколотить такое огромное состояние. Из доходов от велосипедного проката и других, не менее “гениальных” начинаний? На эти доходы можно, по-вашему, купить девять самолетов и три ангара в медельинском аэропорту? А еще открыть кучу так называемых благотворительных организаций, чтобы давать через них взятки?»

Лара Бонилья превратил то немногое, что знал, в прямое обвинение. Сработал его политический инстинкт. Он дал пищу для размышлений и выиграл время, чтобы лучше подготовиться. То, что он сказал Конгрессу, вряд ли можно было назвать шокирующей новостью. В официальной Колумбии резюме Эскобара было хорошо известно всем, кто слушал сплетни. Новым стало то, что Лара Бонилья открыто высказался об этом. На это не осмеливался ни один колумбийский политик. Своей речью он навсегда лишил себя шанса на мирное сосуществование с Медельинским картелем. Теперь он стал их главным врагом. Принципа «Живи и дай жить другим» больше не существовало.

Эскобар прекрасно осознавал, что поставлено на карту. Он поднял перчатку и уведомил Лару Бонилью 17 августа: «У вас есть двадцать четыре часа, чтобы представить доказательства моей причастности к созданию “Смерти похитителям”», – заявил Эскобар. В противном случае он грозился выступить в Конгрессе и потребовать проведения расследования. Он назвал обвинения против себя демонстрацией ложного морализма и сказал, что Лара Бонилья превратился из обвиняемого в обвинителя, когда Хайро Ортега «загнал его в угол».

Внес свою лепту и Эваристо Поррас, который был одним из важных людей Эскобара, в его функции входил перевоз листьев коки. В Летисии с ним связались репортеры, и он подтвердил, что пожертвовал миллион песо Ларе Бонилье, а в ответ на вопрос, почему перуанская полиция предъявила ему обвинение в незаконном обороте наркотиков, он назвал этот эпизод юношеской неосмотрительностью. Источником его нынешнего огромного богатства, по его словам, стало неожиданное везение. Поррас заявил, что в прошлом году трижды выигрывал в лотерею.

Битва началась. Лара Бонилья немного сбавил обороты и признал, что получил чек от Порраса. Однако при этом он утверждал, что эти деньги ушли не на предвыборную кампанию. Он встретился с Бетанкуром, который принял такое объяснение. Лара Бонилья добавил, что Ортега состряпал политическую небылицу, чтобы его дискредитировать.

Эскобар запросил проведение проверки в отношении Лары Бонильи, и судья открыл дело в отношении денег от Порраса. На самом деле Лара Бонилья так и не довел дело до конца, но в этом и не было особой необходимости, поскольку он уже начал действовать на другом фронте. С поддержкой Хайме Рамиреса с одной стороны и Джонни Фелпса с другой он располагал всей информацией, которую мог использовать не только против Эскобара, но и против остальных членов Медельинского картеля. Лара Бонилья был намерен играть до конца, к чему наркоторговцы были совершенно не готовы.

К середине 1983 года наркобароны оказались в чрезвычайно уязвимом положении. Хотя после кровавой бойни, устроенной группировкой «Смерть похитителям», желающих бросить картелю серьезный вызов с оружием в руках сильно поубавилось. Вендетта вредила бизнесу, и убийства из мести не поощрялись. Эскобар и «Лос Паблос», клан Очоа и Карлос Ледер доминировали и устанавливали правила. Вместе они жировали, и всем пока было хорошо. Они жили почти как обычные люди, но из-за денег стали забывать о том, что существовало огромное количество честных колумбийцев, которые ненавидели картель за то, что он делает со страной.

А забыть об этой опасности было довольно легко, если все вокруг называют тебя Робин Гудом. Весь 1983 год «Медельин без трущоб» и «Гражданские активисты на марше» постоянно мелькали в новостях. Первые двести единиц жилья в районе Пабло Эскобара планировали сдать в эксплуатацию в конце года. Состояние Эскобара при этом не сильно пострадало, ведь его оценивали в 5 миллиардов долларов. И в Медельине, и во всей Антьокии, и за ее пределами – для многих он был доном Пабло.

Ему могло сойти с рук все что угодно. Он организовал благотворительный аукцион произведений искусства в отеле «Интерконтиненталь» под названием «Звездная кисть». В апреле Эскобар стал спонсором «Форума по экстрадиции», который состоялся в «У Кевина». Неудивительно, что все участники встречи были единодушны во мнении, что экстрадиция является «нарушением суверенитета страны».

Но, пожалуй, величайшим его достижением стало привлечение на свою сторону католической церкви. С конца 1982-го и почти весь 1983 год Эскобара везде сопровождали два медельинских священника, преподобные Элиас Лопера и Эрнан Куартас. Они появлялись вместе с ним и Хайро Ортегой на заседаниях совета директоров «Медельина без трущоб». Они покровительствовали футбольным проектам Эскобара, помогали с «Форумом по экстрадиции», благословляли аукционы и в целом как представители церкви полностью одобряли «великого творца добрых деяний».

Лопера, в частности, присутствовал вообще на всех мероприятиях. Он вместе с Эскобаром бродил по трущобам, представлял его на митингах, путешествовал с ним по Антьокии и выступал с речами. В одном памятном выступлении он призвал Колумбию: «Пробудитесь!» – перечислил экономические и социальные проблемы, от которых страдала страна, – в общей сложности двадцать три пункта. Наркотиков в этом списке не было.

Лопера был фаворитом репортеров из «Медельин Сивико», газеты Эскобара. Они публиковали о нем новости с фотографиями, на которых он обычно стоял бок о бок с доном Пабло. В феврале в газете напечатали фотографию Лоперы, оживленно беседующего с папой Иоанном Павлом II, с которым ему удалось добиться аудиенции. «Медельин Сивико» назвал эту встречу исторической.

Эскобару удавалось привлекать священников к своим мероприятиям в течение долгого времени, несмотря на неоднократные попытки мирян и многих других церковников осудить их действия. Причиной того, почему это происходило, стало покровительство, невольное или сознательное, колумбийского кардинала Альфонсо Лопеса Трухильо. Он был архиепископом Медельина, главным авторитетом среди епископов Латинской Америки и одним из самых влиятельных прелатов[40] католической церкви в мире.

Критики путали свою неприязнь к наркосвященникам с неприятием политики и показного образа жизни Лопеса Трухильо, вследствие чего медельинский архиепископ называл обвинения личными нападками. Пропагандисты Трухильо назвали одного журналиста ядовитой змеей и атаковали любого, кто осмеливался подвергнуть сомнению способы управления епархией архиепископа. Этот конфликт был крайне серьезным делом для Колумбии – страны, где католическая церковь обладает огромной политической и моральной властью. И все же во многом благодаря попустительству Лопеса Трухильо карманным священникам Эскобара удавалось безнаказанно действовать в его интересах.

В свободное от политики и «добрых дел» время дон Пабло исполнял роль радушного хозяина в одном из его многочисленных поместий. Любимой «финкой» Эскобара была «Газиенда Лос Наполес» в Пуэрто-Триунфо – усадьба площадью две тысячи восемьсот гектаров примерно в ста тридцати километрах к востоку от Медельина, на реке Магдалена. Эскобар поведал журналу «Семана», что только за землю он заплатил 4,5 миллиарда песо (63 миллиона долларов), но это было далеко не все. Благоустройство поместья включало создание искусственных озер, строительство вокруг него нескольких дорог и аэропорта. Он привез более двухсот экзотических животных, которые вольно бродили по территории поместья. В 1983 году «Газиенда Лос Наполес» стала самым популярным зоопарком Колумбии – за несколько месяцев его посетило около шестидесяти тысяч человек. Гостей возили по территории, а они наблюдали за свободно разгуливающими животными: верблюдами, жирафами, бизонами, ламами, гиппопотамами. Еще в зоопарке жили пара очень редких черных какаду стоимостью 14 000 долларов каждый, кенгуру, который умел играть в футбол, и дружелюбный слон, который постоянно пытался стянуть еду из машин или бумажники из рук посетителей.

Бетонные ворота на входе в «Газиенду Лос Наполес» венчал небольшой самолет. По слухам, именно на нем Эскобар перевез свою первую партию кокаина. В главном доме, закрытом для посетителей, могло разместиться сто человек. Там были бильярдные столы, бассейн и музыкальный автомат «Вурлитцер» с записями бразильского певца Роберто Карлоса, которого хозяин дома очень любил. Бассейн был украшен статуей Венеры и минометной установкой. Под навесом Эскобар установил винтажный автомобиль 1930-х годов, изрешеченный следами от пуль. По разным версиям, он раньше принадлежал кому-то из знаменитых американских бандитов – то ли Джону Диллинджеру, то ли Аль Капоне или даже Бонни и Клайду.

Эскобар от души развлекал друзей и партнеров. Они прибывали через его частный аэропорт, он угощал их напитками, они плавали в бассейне и вели беседы о бизнесе. В поместье часто гостили преподобный Лопера, Хайро Ортега и главный покровитель Эскобара в политике, уважаемый сенатор Сантофимио.

Очоа вели куда более скромный образ жизни. В Медельине семья поселилась в «Ла-Ломе», великолепном поместье на вершине холма на юге города. На извилистой дороге гостей часто встречали и сопровождали до усадьбы карликовые пони старшего Фабио. Они ели с руки, смешно фыркали и возились как щенята. Старший Фабио, Хуан Давид и Хорхе проводили много времени в «Газиенде Веракрус», разводя лошадей и ухаживая за животными. Хорхе развлекал себя коллекционированием старых мотоциклов «Харлей-Дэвидсон». Младший Фабио часто бывал в Португалии, пытаясь сделать карьеру пикадора. Всю семью можно было регулярно видеть на конных выставках в Медельине и по всей Антьокии.

Тем временем влияние Карлоса Ледера в Армении достигло апогея. Открытие «Посада Алемана» («Немецкой гостиницы») – огромного туристического комплекса с дискотекой и конференц-залом – с помпой состоялось в середине 1983 года. Ручной священник Ледера, епископ города Перейра Дарио Кастрильон, дал свое благословение. Через год он признался, что получал деньги от картеля, но «раздавал их бедным».

«Посада Алемана» в двадцати четырех километрах от Армении был ответом Ледера на создание «Газиенды Лос Наполес». Вход был оформлен в стиле баварской деревни, но все остальное в поместье, которое извивалось и петляло на несколько квадратных километров вокруг живописных зеленых холмов Киндио, было в духе колумбийских кампесино: крытые соломой двухэтажные оштукатуренные бунгало, клубы, рестораны и другие постройки среди садов, беседок и клеток с экзотическими птицами. Статуя Джона Леннона, созданная маэстро Аренасом, возвышалась на холме сразу за входом. Леннон был обнажен, на груди зияло отверстие от пули. В правой руке он держал гитару, в левой руке, вытянутой вперед, были буквы P-A-Z – «мир». Надпись на постаменте гласила: «Величайшему музыканту столетия». К статуе вела лестница. Молодняк всю ночь отплясывал на дискотеке, употреблял наркотики, обдолбившись в край, совершал паломничество к Леннону и встречал там восход солнца.

11 марта 1983 года Ледер основывает Национальное латиноамериканское движение – новую политическую партию, основной целью которой было избавиться от договора об экстрадиции. К этому времени дело из Джексонвилла против Ледера уже ожидало рассмотрения Верховным судом Колумбии. Из почти сотни лиц на экстрадицию в США Ледер числился в списке двадцать вторым, но для посла Тамбса и посольства США он определенно был номером один.

В центре Армении Национальное латиноамериканское движение открыло магазин в здании, похожем на гараж. Там была трибуна, небольшой кабинет и несколько скамеек для преданных сторонников, которые собирались на митинги днем по субботам. Над трибуной повесили огромное фото Ледера, выступающего с речью, от чего присутствие «вождя» ощущалось даже тогда, когда его не было на митингах. У партии даже появилась своя газета, «Киндио Либре» – полноцветное издание с ежедневным тиражом в шестьдесят тысяч экземпляров. Шестерки Ледера разъезжали по Медельину и разбрасывали газету прямо на улицах.

Движение было ультранационалистическим и исповедовало неонацистские идеи третьего мира. У Ледера был отряд молодых «дровосеков» с дубинками для поддержания порядка на митингах. Он утверждал, что у людей сформировалось неверное представление о Германии и Гитлере, которого он называл на местный манер «Адольфо». Ледер заявил, что за пытками и терроризмом в Центральной и Латинской Америке стоит «международный сионизм», а раввины собирают дань для Израиля. Он сказал, что его партия во многом похожа на западногерманскую партию зеленых, особенно – в экологических вопросах. Зеленый и белый стали официальными цветами новой партии.

Через четыре месяца после создания Национального латиноамериканского движения два федеральных прокурора США и пара агентов УБН из Джексонвилла прибыли в Колумбию с секретной миссией по экстрадиции Ледера. Группу возглавлял Роберт Меркл, прокурор США по Среднему округу Флориды. Все знали, что Меркл, огромный мужчина по прозвищу Бешеный Пес, не отличался деликатностью в решении вопросов. Но он был блестящим прокурором, способным привести веские аргументы от имени США в пользу экстрадиции. Он хотел прижать Ледера и верил, что сможет убедить колумбийцев.

Сам Ледер был хорошо осведомлен о проблемах, связанных с обвинением в Джексонвилле. Дело осложнялось тем, что существовал риск экстрадиции не только из Колумбии, но и из любой страны, у которой был двусторонний договор с США, – он мог быть арестован и депортирован во Флориду практически отовсюду. В 1982 году Ледер решил прозондировать почву в Госдепартаменте США и даже встретился с агентом УБН в Колумбии и предложил продать Норманс-Кей правительству США за символические 5 миллионов долларов, если они откажутся от дела против него. «Остров можно превратить в базу военно-морского флота», – убеждал Ледер. Агент УБН передал предложение в Джексонвилл, но его отклонили.

Через год, в июле 1983 года, Меркл охотился за Ледером и уже не шел ни на какие сделки. Он раньше не бывал в Боготе и Колумбии. Столица показалась ему суровым местом, переполненным контрольно-пропускными пунктами и вооруженными людьми. На следующий день после приезда Меркл поднялся по шаткой канатной дороге, чтобы посетить мессу в деревенской церкви на горе с видом на Боготу. Во время церемонии один из молящихся залез ему в карман. После службы он обнаружил, что канатная дорога уже не работает. Чтобы вернуться в город, ему пришлось долго спускаться по крутой каменной лестнице.

На следующей неделе Меркл и его команда представили документальные доказательства вины многих боссов наркобизнеса в Министерство юстиции Колумбии. Но Меркл столкнулся со сдержанным безразличием. Лара Бонилья, для которого через несколько месяцев дело Ледера станет прецедентом по экстрадиции, на тот момент еще не вступил в должность. В итоге Меркл покинул министерство с надеждой, но без оптимизма.

Ледер был таким же наглым, как и Эскобар. После своего похищения он всегда ездил в сопровождении двадцати пяти вооруженных бывших полицейских. В конце июля в интервью боготинскому радио «Караколь» он признал, что все же состоял в группировке «Смерть похитителям», и объяснил это тем, что «жертвы похищений должны защищать свои интересы».

Тогда же он рассказал, что купил «свои острова» на Багамах «более чем за миллион долларов», чтобы они способствовали процветанию Колумбии. Он использовал этот эвфемизм для оправдания миллиардов, которые наркобоссы заработали благодаря маршруту через Норманс-Кей. Не упоминая слова «кокаин», он признал, что оказывал своим друзьям некоторые транспортные услуги «можно сказать, как посредник, ведь мой остров был рядом с США».

Арест и срок в американской тюрьме он объяснил тем, что там он был лидером латиноамериканской земли, который хотел защитить свою расу, свои принципы и свою преданность Колумбии. Далее он поведал о своих мечтах о карьере сенатора, чтобы представлять интересы похищенных и подлежащих экстрадиции граждан Колумбии: «Я хочу представлять во власти всех честных людей, рабочие профсоюзы, а особенно – интересы беднейших из бедных».

«Они говорят, что я организовал заговор против Америки, – продолжал он. – Так вот, я реально это сделал и буду продолжать делать, вплоть до того дня, пока не аннулируют договор об экстрадиции».

Ледер поехал в Боготу, чтобы присутствовать на дебатах Ортеги и Лары Бонильи. Его не пустили в зал Конгресса, но он поднялся в галерею для прессы, куда ему, как издателю «Киндио Либре», доступ был гарантирован. Он и его телохранители громко приветствовали Хайро Ортегу и злобно ухмылялись репортерам из других изданий, освещавших это событие.

Но одной бравады было недостаточно. Пока Ледер находился в Боготе, Верховный суд Колумбии уже почти был готов вынести решение о том, что его экстрадиция не противоречит конституции. В Конгрессе Ледер, ухмыляясь, заявил журналистам, что страна сможет это сделать «только через его труп».

2 сентября 1983 года Верховный суд вынес решение в пользу США. Колумбия выдала ордер на арест Ледера, но к тому моменту он уже исчез. Как он позже рассказал, друзья в Министерстве юстиции предупредили его о намерениях Лары Бонильи. Лара Бонилья мгновенно подписал приказ об экстрадиции Ледера и направил его Бетанкуру на подпись.

Эскобар был следующим. Когда он прижал Лару Бонилью к стенке в ситуации с чеком Порраса, его стало легко контратаковать. Ларе Бонилье было нечего терять, и, как оказалось, у него появилось много помощников. Другие быстро последовали его примеру.

25 августа на первой полосе боготинской газеты «Эль Эспектадор» вышла статья с подробным описанием ареста Эскобара в Медельине в 1976 году, что привело к тому, что его, как простого «мула», работающего на крупного наркоторговца, просто изгнали. Репортеры «Эль Эспектадор» обнаружили старый выпуск внутренней газеты колумбийского аналога ФБР – АДБ. В статье были подробности ареста и фотографии Эскобара, его двоюродного брата Густаво Гавирии и четырех других обвиняемых. Сложно было не понять, что могли означать эти фото и история, которая за ними стояла. Реакция Эскобара была молниеносной. Его головорезы на мотоциклах и машинах ездили по всему городу и скупали на корню весь тираж со статьей. «Эль Эспектадор» ежедневно следил за ходом расследования, описывая, как рассматривалось дело различными судами и судьями, как Эскобар был заключен в тюрьму и освобожден, как исчезали судебные протоколы.

В начале сентября Лара Бонилья, получив информацию от Хайме Рамиреса, запросил проведение расследования в отношении нескольких частных авиакомпаний, которые могли контролировать наркоторговцы. 8 сентября Совет гражданской авиации Колумбии аннулировал разрешения на полеты пятидесяти семи самолетам, большая часть из которых, как предполагали, принадлежала семье Очоа и их фирме «Пилотос Эхекутивос».

В тот же день против Эскобара официально возобновили дело 1976 года. 10 сентября сенатор Альберто Сантофимио, наконец, не выдержав такого накала страстей, приказал исключить Эскобара из списка его сторонников. Затем он публично попросил Пабло уйти из политики и предложил отказаться от депутатской неприкосновенности, ответить на выдвинутые против него обвинения и прояснить ситуацию. В тот момент неприкосновенность, конституционное право каждого действующего колумбийского конгрессмена, было единственным, что спасало Эскобара от тюремной камеры.

11 сентября Эскобар разорвал связи с Сантофимио, заявив, что пришел в политику полтора года назад потому, что «только внутри правительства человек может наилучшим образом служить обществу». А теперь неблагодарное общество повернулось к нему спиной. Он отплатит ему тем же. Но пока что Эскобар не отказался ни от своего членства в Конгрессе, ни от неприкосновенности.

Двенадцать дней спустя судья Медельина, рассматривавший дело 1976 года, приказал арестовать Эскобара. Обвинение: им был организован сговор с целью убийства агентов АДБ, которые его арестовали. Двое из них были убиты в 1977 году. Шеф полиции Антьокии майор Карлос Густаво Монрой Аренас, отвечавший за операцию против Эскобара, был расстрелян в Медельине убийцами на мотоциклах 25 августа 1981 года.

У Лары Бонильи оставалось единственное препятствие: президент Бетанкур по-прежнему отказывался экстрадировать наркоторговцев. В октябре Верховный суд вынес решение в пользу экстрадиции по делам двух торговцев марихуаной с северного побережья. Лара Бонилья одобрил приказ и отправил его Бетанкуру, который отказался подписать и вместо этого передал дело в колумбийский суд. Приказ по Ледеру все еще не был подписан, и так продолжалось еще несколько месяцев. Послание из президентского дворца относительно экстрадиции было очевидным – искать другой способ борьбы с кокаиновым злом.

Но Лара Бонилья продолжил гнуть свою линию. 26 сентября газеты воскресили дело по обвинению Эскобара в угоне автомобиля в 1974 году. В середине октября Конгресс осторожно согласился рассмотреть возможность лишения Эскобара иммунитета, чтобы привлечь его к ответственности. В интервью «Эль Тьемпо», крупнейшей ежедневной газете Колумбии, Тамбс осудил «проникновение наркоконтрабандистов в политику». Вместе с этим он похвалил Лару Бонилью за предпринятые шаги, чтобы взять ситуацию под контроль: «О какой демократии в Колумбии может идти речь, если страной управляют и манипулируют преступники?»

В конце октября, снова с помощью Рамиреса, Лара Бонилья взорвал еще одну бомбу: шестью из девяти команд профессиональной футбольной лиги Колумбии полностью либо частично владеют наркоторговцы. Среди прочих он назвал Эрнана Ботеро (команда из Медельина «Насиональ»), босса картеля из Кали Хильберто Родригеса («Америка») и боготинского кокаинового лорда Гонсало Родригеса Гачу («Миллионеры»). В следующем месяце «Эль Эспектадор» опубликовала полный список и добавила еще несколько имен. Наконец, 17 ноября Национальный институт возобновляемых природных ресурсов Колумбии оштрафовал Пабло Эскобара на 450 000 песо (5000 долларов) за незаконный ввоз в страну в 1981 году восьмидесяти пяти диких животных для своего зоопарка. Список включал двух верблюдов, двух слонов, двух лосей, шесть уток, трех канадских гусей, капибару из лесов Амазонки и множество других.

Для Эскобара это стало последней каплей. 20 января 1984 года в официальном и вежливом послании Хайро Ортеге Эскобар объявил о своем уходе: «Позиция высших колумбийских политиков очень далека от мнений и чаяний простых людей». Но Рамиресу и Ларе Бонилье все же удалось вселить страх в сердца боссов Медельинского картеля.

12. Куда привел эфирный след

9 февраля 1984 года Медельинский картель организовал тусовку «У Кевина», чтобы отпраздновать крещение сына одного из ключевых дилеров Хорхе Очоа в Майами. Крестным отцом был сам Очоа. Две тысячи гостей макали в мед перепелиные яйца, пили шампанское «Дом Периньон» и любовались зелеными горными склонами и видами на Медельин с террасы.

Неделя празднований превратилась в непрерывный саммит картеля. Как обычно, председательствовал Хорхе Очоа, но Пабло Эскобар вмешивался, когда хотел. Как отметил один из гостей, Эскобар был «элегантен и красноречив». Оба они были людьми сдержанными, неизменно вежливыми и учтивыми, что вполне было в духе простых «пайса». Но Эскобар и Очоа могли убить любого, кто им не нравился, поэтому все должны были проявлять особую осмотрительность в общении с ними. Небрежное замечание, которое вызовет недовольство боссов, могло моментально привести к вынесению смертного приговора.

Наркоторговцы называли себя «Носотрос» («Мы») или «Эль Групо» («Группа»). Как всегда, картель обсуждал расширение рынка. Им нужно было еще больше маршрутов и пилотов. Также они обсуждали способы логистики – грузовые контейнеры, корабли и даже подводные лодки. Очоа сетовал, что килограммы кокаина, которые его самолеты сбрасывали с воздуха на скоростные катера у Багамских островов, иногда намокали и товар приходилось перерабатывать в Майами. Требовалась новая водонепроницаемая упаковка.

Очоа объяснил наличие острой необходимости улучшения и расширения способов транспортировки – у картеля на складах в тот момент было больше кокаина, чем когда-либо. Новый огромный лабораторный комплекс в колумбийских джунглях запустился в сентябре прошлого года. Там производили почти четыре тысячи килограммов в месяц. Тонны и десятки тонн кокаина незаметно накапливались в джунглях, где стражи правопорядка их достать не могли. Очоа похвастался, что готов перевозить по две тысячи килограммов в неделю.

Такие масштабы были просто немыслимыми – комплекс фабрик был способен производить более половины из семидесяти тонн кокаина, которые, по оценкам, ежегодно поступали в США. Хотя производить качественный кокаин непросто, особенно в подпольных кустарных лабораториях. Перед новым проектом картеля в джунглях стояла масштабная логистическая задача, для которой требовались тонны различных химических веществ. Самым важным из них был эфир.

Производство кокаина в Перу и Боливии обычно организовывается на высоте от 500 до 1800 метров над уровнем моря, в туманных долинах на восточных склонах Анд. Испарения тропических лесов Амазонки поднимаются и обеспечивают необходимый уровень тепла и влажности для кустарников коки.

Как и кофеин, никотин, кодеин, морфин и героин, кокаин – алкалоид, то есть психоактивное вещество, вырабатываемое растением. Большую часть кокаина производят из одной из двух разновидностей листьев коки. У боливийского сорта блестящие зеленовато-коричневые листья в форме эллипса. Перуанский вид, который растет и в Колумбии, считается менее качественным сырьем в плане содержания алкалоида – листья гладкие, но не блестящие, бледно-зеленые и овальные.

Кустарники могут достигать трех с половиной метров в высоту. Их выращивают на небольших, обычно чуть меньше гектара, террасных участках, так называемых кокалес. Кампесино, которые занимаются выращиванием коки, называют кокалеро. На одном участке в 0,4 гектара они выращивают около семи тысяч кустарников. Через три-четыре года кустарники начинают давать листья коки, и кокалеро собирают с них урожай до четырех раз в год. В основном этим занимаются женщины и дети, которые кладут листья в мешки из рогожи, привязанные к поясу. Обычный сбор одной семьи за день, около двадцати пяти килограммов, равен десяти килограммам листьев после сушке на солнце.

В Боливии и Перу кока легализована. Более двух тысяч лет индейцы и кампесино жуют листья, спасаясь от голода и холода Анд. К концу 1970 года кока обогнала олово в качестве основного источника дохода в Боливии, столь же успешные результаты были и в Перу, где кампесино зарабатывали на коке в четыре раза больше, чем от любой другой сельскохозяйственной культуры.

Определенное количество листьев коки используется легально для производства медицинского кокаина, который применяют в качестве местного анестетика при некоторых хирургических вмешательствах. В США листья отправляют в компанию «Степан Кемикал» в Мейвуде, штат Нью-Джерси, которая синтезирует медицинский кокаин и распространяет его среди фармацевтических компаний. Остатки переработанного сырья, которые уже не содержат ни капли кокаина, отправляют в Атланту, штат Джорджия, где его до сих пор применяют в качестве одного из компонентов «Формулы 7» – секретного рецепта кока-колы.

В начале 1980-х годов медицинский кокаин с чистотой 99 процентов продавался по рецепту примерно по три доллара за грамм, то есть в шестьдесят раз дешевле, чем у наркодилеров. Разумеется, подавляющее большинство медицинского кокаина попадало на нелегальный рынок.

Кокаиновый конвейер начинает работу, когда кампенсино доставляют урожай, иногда на себе, иногда на ламах, в передвижные лаборатории по производству кока-пасты рядом с полями. Высушенные листья обрабатывают щелочным раствором карбоната натрия или калия. Щелочь расщепляет четырнадцать алкалоидов в листьях, один из которых – кокаин. На следующий день листья замачивают в бочке с маслом или пластиковом чане с керосином. Листья иногда давят как виноград, чтобы извлечь насыщенный алкалоидами керосин из сырой растительной массы. Когда алкалоиды полностью растворяются в керосине, почерневшие листья вынимают и добавляют в смесь серную кислоту. Кислота вступает в реакцию с алкалоидами в керосине, образуя соли, одной из которых является сульфат кокаина. Керосин откачивают и снова добавляют щелочь, чтобы нейтрализовать кислоту. Липкая сероватая масса скапливается на дне чана – это уже и есть кока-паста. Из тысячи килограммов сухих листьев получается всего десять килограммов пасты.

Производители из Перу и Боливии обычно продают ее в Колумбию. Там часто пасту смешивают с табаком, и получается курительная смесь «базуко».

Но большую часть пасты колумбийцы перерабатывают. Процесс начинается с новой ванны с керосином. Алкалоиды снова оседают слоями. Выступившие сверху кристаллы – «сырой» кокаин, он имеет примерно 60 процентов чистоты. Кристаллы соскабливают, промывают спиртом, фильтруют, сушат, а затем снова растворяют в серной кислоте, которая вступает в реакцию с алкалоидами. Для разрушения иных алкалоидов-примесей добавляют перманганат калия. Остатки фильтруют, чтобы удалить оксид марганца и другие нежелательные вещества. Затем добавляют гидроксид аммония. Появившийся осадок снова фильтруют и сушат. То, что остается после сушки, и есть чистейший кокаин, известный как кокаиновая основа. Для производства одного килограмма требуется 2,5 килограмма кокаиновой пасты.

Полученное вещество, также известное как «фрибейз», нерастворимо в воде. Его можно курить, но нельзя вдыхать через ноздри. Чтобы создать порошок, который можно нюхать, основу необходимо растворить в эфире.

После повторного процесса фильтрации и сушки остается гидрохлорид кокаина – тот самый белый порошок, который в 1984 году регулярно употребляли пять миллионов американцев. Из килограмма основы получается килограмм гидрохлорида кокаина.

Для производства одного килограмма кокаина требуется семнадцать литров эфира. Годовой объем производства эфира в США составлял всего около трех тысяч тонн от пяти компаний. Иностранных производителей эфира в мире было всего семь. Это означало, что если поискать эфир, то можно найти и кокаин. Джонни Фелпс и его люди владели информацией об этом в достаточном объеме, но заметили еще кое-что, что очень облегчило отслеживание эфира в Колумбии. Вскоре после того как Фелпс приехал в Боготу в середине 1981 года, в старом досье он нашел отчет, в котором агент УБН по имени Лон Стурок отметил, что колумбийским торговцам кокаином необходимо импортировать множество химических веществ-прекурсоров, которые используют для производства наркотика. Среди них был и эфир. Это означало, что весь объем этого вещества в стране легально проходил через колумбийскую таможню. Чтобы выяснить, куда он направляется дальше, правоохранительным органам нужно было всего лишь внимательно изучить декларации. Если перекрыть или взять под контроль поставки эфира, можно разрушить наркобизнес.

Фелпс организовал расследование для проверки своей гипотезы. Его сотрудники изучили импорт эфира и второго химического вещества – ацетона, чтобы оценить масштабы. На самом ли деле кокаин – это всего лишь результат небольшого кустарного производства, на которое намекают небольшие изъятые партии? Или УБН все-таки что-то упустило из виду?

Для расследования Фелпса под кодовым названием «Операция “Шпиль”» привлекли информаторов, использовали прослушку телефонных разговоров и тайно посещали колумбийские химические фирмы. Процесс занял около года. Агенты изучили данные по импорту эфира и ацетона в Колумбию с 1 января 1978 года по 30 июня 1981 года. Никто и понятия не имел, зачем это понадобилось УБН, поэтому импортеры и не пытались скрыть документы. В Боготе проанализировали всю собранную информацию и цифры. Исследование завершилось 14 декабря 1981 года. Выводы, изложенные сухим бюрократическим языком, стали настоящим откровением:

«Главным уязвимым местом торговли кокаином в Колумбии является зависимость от импорта как ацетона, так и эфира. Ни одно из веществ не производится внутри страны в значительном количестве», – сообщалось в докладе. Затем последовало по-настоящему сенсационное заявление: «Ацетон имеет довольно широкое промышленное применение в Колумбии, однако это не распространяется на эфир. Вероятнее всего, до 98 процентов эфира, поступающего в страну, предназначено для совершения противоправных действий по производству кокаина».

Девяносто восемь процентов. Значит, почти весь эфир в Колумбии предназначался для производства кокаина. Фелпс был в шоке. Исследование УБН показало, что обширная сеть нелегальных брокеров снабжала эфиром производителей кокаина в Колумбии. В ходе исследования выявили тридцать семь нелегальных дистрибьюторов, при том что легальных было намного меньше – всего двадцать два. В Колумбию ввезли в общей сложности четыре тысячи тонн эфира – объем, достаточный для производства трехсот тонн кокаина. По оценке УБН, количество наркотика, поступившее в США в 1981 году, составляло сорок пять тонн.

Девяносто процентов эфира поступало из США и Западной Германии. Экспорт эфира одной американской фирмы, «Джей Ти Бейкер Кемикал Саплай» из Филлипсбурга, штат Нью-Джерси, распределялся следующим образом: 758 тонн для вызывающих подозрения получателей и только три тонны для законного использования. «Джей Ти Бейкер» является крупнейшим поставщиком эфира для колумбийских наркоторговцев – резюмировало исследование.

Масштабы нелегальных поставок эфира были ошеломляющими. «Мерк Колумбия» – дочерняя компания немецкой фармацевтической фирмы и крупнейший законный импортер эфира в стране, ввезла всего тридцать тонн за три с половиной года. Одна из партий эфира, отправленная нелегальному дистрибьютору в июне 1981 года компанией «Джей Ти Бейкер», превысила тридцать две тонны.

Фелпс не мог поверить в прочитанное. Может ли быть, что часть эфира переправляли, например, в Перу? Нет, следователи исключили такую вероятность. Это означало, что производство кокаина в Колумбии достигло поистине немыслимых масштабов.

Исследователи пришли к неизбежным выводам: «Управление по борьбе с наркотиками может нанести серьезный ущерб производству кокаина в Колумбии, если запретит ввоз веществ-прекурсоров, а именно – ацетона и эфира». «Безусловно, дефицит эфира станет наиболее чувствительным. Если Управление по борьбе с наркотиками сможет сократить доступ к веществам-прекурсорам посредством своевременных скоординированных действий, производство кокаина в Колумбии будет разрушено».

Авторы исследования рекомендовали УБН оказать давление на поставщиков эфира, чтобы они отказались от заказов для нелегальных дистрибьюторов и сообщали правоохранителям о подозрительных покупателях. Предлагалось ограничить ввоз сомнительных партий до половины тонны. Ни одна фирма, законная или нет, не должна получать более двенадцати тонн в год. Одной из предложенных тактик было затягивание времени: принять подозрительный заказ на эфир, отложить выполнение, а затем отменить. Это приведет к тому, что наркоторговцы сократят запасы и возникнет дефицит.

В исследовании также рекомендовалось провести брифинг для импортирующих эфир стран – Колумбии, Эквадора, Перу и Боливии. Также нужно было сообщить об этих выводах в европейские и американские бюро по международным делам, связанным с наркотиками.

Наконец, в исследовании предлагались возможные тактические приемы для УБН на местах. «Представительству в Боготе предлагается рассмотреть возможность создания фиктивной компании – поставщика эфира. В бочках использовать фальсифицированные химикаты, чтобы испортить лабораторные операции. К бочкам с химическим веществом прикрепить жучки».

Фелпс ждал до середины 1982 года, до самого прихода администрации Бетанкура. Он собрал свои статистические данные, графики и таблицы и был готов представить их двум правительствам. Фелпс направил результаты в штаб-квартиру УБН в Вашингтоне, но там поначалу отнеслись скептически, так как все еще не могли поверить в тонны кокаина в США.

Другое дело – генеральный прокурор Колумбии Карлос Хименес Гомес. Фелпс назначил встречу команде прокурора и показал свои выкладки. Хименес Гомес все изучил и заключил: «Вы абсолютно правы».

Хименес Гомес немедленно ограничил импорт химических веществ, но из-за избытка ранее импортированного эфира в Колумбию потребовалось некоторое время, чтобы заметить какие-то изменения. Оставалось только ждать. Тем не менее, если Фелпс и его команда были правы, в конечном итоге запасы закончатся. И тогда что-то точно произойдет. Фелпсу оставалось только ждать.

22 ноября 1983 года Фрэнк Торрес пришел в «Джей Ти Бейкер» в Филлипсбурге, чтобы оформить большой заказ. Он хотел купить 1300 бочек по 250 литров высококачественного этилового эфира и хотел заплатить за них наличными 400 000 долларов. Торрес уточнил, что на бочках не должно быть товарной маркировки, а заказ он был готов принять в любой точке США. Он пытался скрыть, что является колумбийцем, и добавил, что сам организует доставку потребителю.

Запрошенные объемы были колоссальными – почти двести тонн, что составляло примерно половину всего импорта эфира для Колумбии в 1980 году. За период в три с половиной года, который проанализировали для Фелпса в рамках его расследования, самый крупный заказ составил семьдесят тонн. Основная часть нелегальных поставок равнялась в среднем от десяти до двадцати тонн. Все легальные заказы обычно были менее одной тонны.

К 1983 году на колумбийском рынке эфира произошло многое. Уже год, как действовали ограничения, введенные Хименесом Гомесом. Разведка сообщила Фелпсу, что на колумбийском черном рынке бочка эфира на тот момент стоила уже 4800 долларов. Запасы эфира в стране истощались.

После операции Фелпса многое изменилось и в «Джей Ти Бейкер». УБН показало результаты исследования, и компания – крупнейший поставщик эфира для колумбийцев изменила методы ведения бизнеса. В США по-прежнему не существовало ограничений на продажу эфира – 250 литров этого вещества стоили примерно 300 долларов. Вместо того чтобы, не задавая лишних вопросов, выполнить заказ Торреса, продавец в «Ти Джей Бейкер» позвонил в представительство УБН в Ньюарке. А Торресу он сообщил, что не сможет выполнить такой большой заказ в короткий срок.

Через неделю Торресу внезапно позвонили из другого города. Некто по имени Мэл Шабилион, якобы из чикагской компании «Норт Сентрал Индастриал Кемикалз» (NCIC), сообщил, что может поставить необходимую партию эфира. Он объяснил, что узнал о задержках в «Джей Ти Бейкер» и захотел помочь. Торрес с радостью согласился.

Это была ловушка. На самом деле это была подставная фирма под руководством Шабилиона и Гарри Фуллетта – двух агентов УБН, которые были напарниками много лет. Они прекрасно дополняли друг друга. Шабилион, напористый и общительный здоровяк, обладал отличным чутьем. Фуллетт был заметно меньше ростом, скромнее и носил небольшую золотую серьгу в ухе. Дуэт подошел к организации сделки с юмором. Шабилион назвал фирму так, чтобы аббревиатура NCIC совпала с названием National Crime Information Center – Национального центра криминальной информации, компьютерной базы ФБР на миллионы преступников. Это была своего рода внутренняя шутка, которую в УБН оценили.

Через четыре дня после звонка Шабилиона Торрес встретился с двумя агентами в отеле «Рамада Инн» в Майами. Он сказал, что ему срочно нужно триста бочек эфира, но на них нужно заменить этикетки. Вместо «этиловый эфир» надо было написать «этилформиат» или «этиленгликоль». На следующей неделе Торрес прилетел в Чикаго и пришел в офис фирмы. Скрытые камеры засняли, как он оплатил первоначальный взнос наличными в размере 15 000 долларов. Торрес показался агентам невероятно наивным простаком: он то был слишком подозрителен, то, наоборот, слишком много болтал.

К этому времени в штаб-квартире УБН в Вашингтоне занялись проверкой Торреса. Он явно что-то скрывал, но они не могли понять что. Франсиско Хавьер Торрес Сьерра был обычным колумбийским семьянином лет сорока, который управлял небольшим импортно-экспортным бизнесом в Майами. Он был одним из тех немногих, кому удалось разбогатеть во время наплыва латиноамериканцев в начале 1980-х годов. Торрес был женат, растил двух дочерей и жил в Кендалле, пригороде Майами. Он каждый день ходил в церковь и не имел судимостей. И все же было подозрительно, что Торресу понадобился эфир в объемах, достаточных для производства тринадцати с лишним тонн кокаина. На кого он работал?

Им частично удалось узнать ответ на этот вопрос из прослушки телефонных разговоров Торреса. Перед оплатой он дважды звонил по номеру в Барранкилье, зарегистрированному на Армандо Браво Муньоса, известного торговца кокаином. Дело становилось все более любопытным. Ведь Браво Муньос был не настолько крупным наркодельцом, чтобы ему одному могло понадобиться столько эфира.

По указанию Торреса подставная фирма отправила семьдесят шесть бочек эфира в порт Нового Орлеана. На две из них специалисты отдела технических операций УБН прикрепили радиомаяки размером примерно с сигаретную пачку.

Маячки поместили в пенопласт и снабдили громоздким аккумулятором с длительным сроком службы. Весь комплект установили в фальшивом дне, приваренном к бочкам. От него тянулись нитевидные антенны, которые были едва заметны и напоминали небольшую трещину в краске на внешней стороне. Раз в день маячки связывались со спутниками Агентства национальной безопасности США и фиксировали точное местоположение партии эфира для Торреса.

Сигнал потерялся, когда груз прибыл в Новый Орлеан. Агенты в Вашингтоне, Чикаго и Майами весь день нервничали в ожидании. На следующий день сигнал снова появился в Новом Орлеане. Еще через день маячки вышли на связь уже из Колумбии.

4 марта 1984 года Эрб Уильямс, агент-резидент УБН в Барранкилье, провел трехстороннюю телефонную конференцию с представительствами в Вашингтоне и Эль-Пасо в Техасе – связующим звеном всей американской разведки по борьбе с наркотиками. Ему сообщили, что эфир отслеживался по координатам 10 градусов 34 минуты 20 секунд северной широты и 75 градусов 3 минуты 24 секунды западной долготы. Груз находился где-то за пределами Барранкильи, недалеко от карибского побережья Колумбии.

Сотрудник колумбийской полиции проверил координаты. Уильямс прекрасно понимал, что́ он сможет обнаружить по этим координатам. 5 марта он подтвердил подозрение: бочки с эфиром прошли через «Газиенду Веракрус». В отчете Уильямс указал, что это «ранчо, принадлежащее семье Очоа из Медельина, которая занимается торговлей кокаином. Было установлено, что ранчо иногда используется в качестве перевалочного пункта для партий кокаина семьи Очоа, предназначенных для отправки в США».

Пока в Колумбии разворачивались важные события, Торрес в Майами передумал выполнять заказ своих клиентов. Он нервничал, поэтому стал весьма разговорчивым. Торрес сказал Шабилиону и Фуллетту, что уже хотел было приостановить поставку эфира, но клиенты оказывали на него давление. Он в любом случае должен был выполнить заказ на 1300 бочек, и это его беспокоило.

До того момента Торрес старался не упоминать о кокаине, но постепенно начал откровенничать. Он сказал, что его клиенты были убийцами, для которых имели значение только деньги, а жизнь не значила ничего. Торрес поделился с агентами подробностями о кокаиновом бизнесе в Колумбии. Он не назвал имен Хорхе Очоа и Пабло Эскобара, но упомянул, что рынок контролируют пять семей. Агенты пока не могли понять, насколько правдивой была информация Торреса.

К 5 марта эфир покинул «Газиенду Веракрус» – его отправили самолетом на юг. 6 марта сигналы уже поступали из восточных «льянос» – густых тропических лесов, где никаких населенных пунктов на карте не значилось.

Джонни Фелпс ждал целый день, но партия эфира не сдвинулась с места. 7 марта он решил, что пришло время действовать. Стало очевидно, что эфир достиг пункта назначения.

Фелпс поехал в полицейское управление к Хайме Рамиресу, что он обычно делал по крайней мере два раза в день. Когда Фелпс не ездил к Рамиресу, тот сам приезжал к нему.

Как обычно, Рамирес сидел в своем кабинете, писал отчеты и прослушивал рации. Разрешения на прослушку чужих волн у него не было, но он увлекался радиоприемниками, поэтому установил их в своих офисах, в машине и дома. Рамирес прослушивал полицию, армию и контрабандистов на гражданских диапазонах. Он знал большинство частот, которые использовали пилоты наркоторговцев на пути в Колумбию и в Америку, но его радиосканеры постоянно находили и новые другие. Для УБН это было очень полезное хобби, которое не раз выручало. Фелпс поведал Рамиресу невероятное.

«Да ты шутишь», – Рамирес обалдел от услышанного.

«Какие уж тут шутки, – сказал Фелпс. – Мы думаем, что в джунглях находится крупная лаборатория».

«И где конкретно?»

«Здесь», – Фелпс подошел к карте и ткнул пальцем в отдаленные юго-восточные районы провинции Какета. 0 градусов 1 минута 4 секунды северной широты и 72 градуса 41 минута 11 секунд западной долготы – почти на экваторе, в месте слияния рек Яри и Месай, в непроходимых джунглях.

Фелпс не стал говорить Рамиресу о размерах партии доставленного эфира, так как сомневался, что колумбийская полиция действительно сможет организовать крупную операцию и перебросить большое количество людей в это место. У сотрудников Рамиреса не было опыта захвата лабораторий у черта на куличках. Вырисовывался настоящий логистический кошмар.

Рамирес посмотрел на отметку Фелпса на карте и уже не в первый раз задался вопросом: как и откуда он добыл эту информацию? В дебрях «льянос» у полиции не было ничего наготове, кроме пары-тройки местных сотрудников. Он задумался о самолетах, вертолетах и топливе. Уйдет пара дней, чтобы все организовать, но, возможно, если сделать остановку в Сан-Хосе-дель-Гуавьяре…

Рамирес улыбнулся: «Черт с тобой, погнали, сделаем их!»

13. «Транквиландия»

По предварительной оценке, место, куда они отправились, находилось примерно в 260 километрах к югу от Сан-Хосе-дель-Гуавьяре. В 9:20 утра 10 марта 1984 года подполковник Эрнесто Хилиберт Варгас, заместитель командира подразделения Национальной полиции по борьбе с наркотиками, отдал своим людям приказ подняться на борт двух вертолетов «Белл 212» и самолета «Де Хэвиленд Твин Оттер». Сорок два человека, в основном – ветераны подразделения по борьбе с наркотиками при поддержке полностью экипированной полицейской группы специальных операций. Для участия в операции позвали единственного гринго в команде, сорокапятилетнего Рона Петтингилла, который был агентом УБН в Колумбии уже четыре года. Бойцы собирались нанести визит в джунгли, откуда поступали сигналы с маячка на бочках.

Хайме Рамирес действовал быстро. После того как Джонни Фелпс рассказал ему о потенциальной крупной лаборатории в восточных «льянос», они вместе отправились в полицейское управление за разрешением на спецоперацию. Получив одобрение, Рамирес проинструктировал Хилиберта, собрал команду пилотов и зафрахтовал самолет. План состоял в том, чтобы рано вылететь из Боготы, пролететь триста двадцать километров на юго-восток до Сан-Хосе-дель-Гуавьяре, сделать дозаправку на военной базе, снова взлететь и как можно скорее проникнуть в лабораторию. В самолете были баллоны с дополнительным топливом. Когда вертолеты поднялись в воздух в сельской местности Колумбии, люди решили, что проходят военные маневры. Любое промедление могло бы дать наркоторговцам возможность предупредить своих друзей, и тогда об успехе операции можно было забыть.

Фелпс выбрал Петтингилла потому, что тот умел пользоваться видеокамерой и имел большой опыт в поисках затерянных мест в джунглях, который он получил, ранее летая над «льянос», когда разыскивал плантации коки. Еще он хорошо знал окрестности Сан-Хосе-дель-Гуавьяре – одного из центров по переработке сырья для производства кокаина. Еще никто и никогда не подбирался так близко к тому месту.

9 марта судебная полиция Колумбии утвердила приказ о проведении операции: «На основании информации, полученной от Управления по борьбе с наркотиками, стало известно, что в восточных “льянос” Колумбии располагается лаборатория». 10 марта в шесть утра команда собралась на военном аэродроме в Боготе и вылетела.

В полдень у вертолетов почти закончилось топливо. Петтингилл летел в «Твин Оттер», который следовал позади на большой высоте вне досягаемости артиллерийского огня. Вертолеты летели ниже, над самыми деревьями.

Они заметили взлетно-посадочную полосу, которая была завалена всяким мусором – бочками из-под масла, покрышками, бревнами и тому подобным. За деревьями Петтингилл заметил клубы дыма. Пилоты вертолетов сообщили об обстреле с земли, но огонь быстро прекратился. Судя по всему, рейд стал полной неожиданностью для обитателей этой точки. Рамирес и Фелпс, которые слушали сообщения об операции по рации в офисе Рамиреса в Боготе, одновременно пришли к такому выводу.

Вертолеты облетели взлетно-посадочную полосу, нашли зоны посадки, снизились и приземлились. Спецназ в бронежилетах и с израильскими автоматами «Узи» в руках рассредоточился, чтобы оцепить периметр. Они ждали, когда начнется стрельба, но стояла тишина. Бойцы осмотрелись вокруг.

А посмотреть было на что. Сначала они обнаружили людей – около полусотни человек, в основном – мужчин разного возраста и несколько женщин. Все они были плохо одеты и безоружны. Кто-то пытался убежать в джунгли, но большинство с опаской бродили вокруг или просто стояли и ждали, что произойдет дальше. Полицейские их собрали, обыскали и попросили предъявить документы. Люди были неразговорчивы, но в общении с ними и не было необходимости. Всего несколько произнесенных слов – и стало понятно, что перед ними в основном уроженцы Антьокии и люди с улиц северного Медельина. Это были «лаваперрос» – «мойщики собак» на колумбийском сленге, которых картель дюжинами нанимал для грязной работы – от доставки сообщений до заказных убийств.

Бойцы спецназа заставили арестованных расчистить взлетно-посадочную полосу, и вскоре на нее приземлился «Твин Оттер». Вертолеты заправились из баллонов с топливом и снова поднялись в воздух для наблюдения местности. Команда спецназа приготовилась к возможному возвращению стрелков.

С севера на юг взлетно-посадочная полоса была перепахана бульдозером. На западной стороне стояло десять больших сараев с деревянными полами и крышами, покрытыми пластиком. Некоторые сараи были обшиты вагонкой и напоминали офисы. Один из них оказался общежитием с койками на сто человек.

На севере, за взлетно-посадочной полосой, располагалось еще шестнадцать построек. Полиция сразу заметила, что по крайней мере одна из них – современная лаборатория по производству кокаина со всем необходимым оборудованием. На восточном краю полосы стояли четыре небольших самолета. Рядом с лабораторией находился вертолет.

Петтингилл снимал на камеру все, что могло представлять ценность. Его руки и шею постоянно кусали мошки и комары, и, хотя было очень жарко, он был счастлив, что надел рубашку с длинными рукавами.

Чем больше полиция изучала лагерь, тем больше восторга они испытывали от своего визита. Место, которое они нашли, оказалось не тайным складом наркотиков и было куда более масштабным, чем просто большая лаборатория. Здесь был кокаиновый завод – с производством полного цикла, на котором работало по меньшей мере 100 человек. Тут же были электрогенераторы, душ, стиральные и сушильные машины, бульдозеры, автомобили, насосы и другая техника. Свиньи, индейки и куры кормились на мусорной свалке за сараями.

У самых джунглей полиция подобрала несколько брошенных мундиров цвета хаки и несколько автоматических винтовок. В одном из сараев они нашли еще несколько комплектов формы и уйму ткани, чтобы шить новую. В одном из строений они обнаружили арсенал: пистолеты, винтовки и дробовики. Стрелявшие по ним явно были кем-то вроде охранников, возможно даже из партизанских отрядов.

Когда полиция закончила осмотр, они осознали масштаб этого лабораторного комплекса. Они насчитали 305 бочек ацетона, 363 бочки эфира, 482 канистры бензина и 133 канистры авиационного топлива. Огромные запасы для огромного предприятия.

Полиция вскоре поняла почему: найденный на месте бортовой журнал показал, что в период с 5 декабря 1983 года по 2 февраля 1984 года аэропорт принял 15 539 тонн кокаиновой пасты и основы. «Обалдеть!» – подумал Петтингилл. Они обнаружили один из главных центров производства кокаина.

Наконец они нашли и сам кокаин. Петтингилл вел съемку в сараях в северной части рядом с лабораторией. Около сотни больших пластиковых баков с кашеобразным гидрохлоридом кокаина, который источал тошнотворные испарения эфира.

Хилиберт сообщил по рации в Боготу о том, что на данный момент обнаружили его люди. Он озвучил опасения, что могут вернуться стрелки, и сказал Рамиресу, что вертолеты проверяют район. Он решил, что его люди будут спать все вместе на взлетно-посадочной полосе, подальше от сараев.

Ему требовалось подкрепление, и как можно скорее. Он рекомендовал Рамиресу оперативно собрать второй отряд. Нужно было вывезти арестованных из лагеря и продолжать осматривать местность. Пилоты вертолетов сообщили, что нашли и другие взлетно-посадочные полосы, но Хилиберт не мог их исследовать без подкрепления. Он высказал предположение, что взлетки предназначались для других лабораторных комплексов, и это подтвердили некоторые из допрошенных. В завершение он сказал Рамиресу, что лагерь назывался «Транквиландия» – «Место спокойствия».

На следующий день в Боготе, у уютного дома Франсиско Рамиреса, младшего брата и лучшего друга Хайме Рамиреса, остановился автомобиль. Было девять утра 11 марта. Четверо мужчин вышли из машины, позвонили в дверь и стали ждать. Франсиско, бывший полицейский, вышел к ним. Люди были вежливы и спокойны. Они передали сообщение для его брата:

«Передай, что мы дадим 400 000 долларов, если он прекратит то, что делает, и обо всем забудет, – сказал один из визитеров. – Мы переведем деньги в Панаму, в Штаты – куда твой брат захочет».

«Я с ним поговорю».

«И скажи, что это предложение “Лос Паблос”».

Франсиско сразу же позвонил Хайме. «Что происходит?» – спросил он.

«Забей, – ответил Хайме. – А еще лучше – исчезни на некоторое время. Ты в опасности. И если придут снова, то передай им, что я не понимаю, о чем они говорят».

На следующий день четверка вернулась. Франсиско передал слова брата. Один из них спокойно, но настойчиво сказал: «Конечно, мы все понимаем. Просто еще раз напомни ему о вознаграждении в 400 000 долларов».

Но Франсиско уже не мог дозвониться до Хайме. На следующий день он понял причину: по национальному телевидению Колумбии показали, как его брат, две роты солдат и половина колумбийской прессы осматривали самую большую в их жизни партию кокаина.

Рамирес прибыл в «Транквиландию» с подкреплением 12 марта и немедленно принял командование операцией. Он сразу же отправил на самолете арестованных в центральное управление полиции в Боготе. Хилиберт рассказал ему об еще одной взлетно-посадочной полосе, примерно в двадцати шести километрах к северу. На следующее утро перед рассветом Рамирес отправил вертолеты по этому следу.

На втором обнаруженном месте рабочие все бросили и сбежали, оставив пластиковые пакеты, скотч, бумагу, пробирки, пипетки, термометры, нагреватели, прессы и мешки с химикатами. Еще они оставили тонну кокаина в пятидесяти огромных керамических кувшинах.

На новом месте было около двадцати построек: как и в «Транквиландии», здесь нашлись стиральные машины, кухонная техника, генераторы, матрасы, электронасосы, еда, постельные принадлежности и даже детские кроватки. Также обнаружились землеройное оборудование, лодки, цепные пилы и фрезерный станок.

Второй комплекс назывался то ли «Вилла Кока 84», то ли «Кокаландия» – полиция так и не разобралась. Полицейские продолжили досмотр местности и нашли тропинку, которая вела к еще одной лаборатории. Ее они сразу же окрестили «Кокаландия-2». Там обнаружили уйму бочек с эфиром и ацетоном, но кокаина там не было.

Не поверив, что такое возможно, полицейские вернулась к взлетно-посадочной полосе «Виллы Коки» и осмотрелись получше. В итоге они нашли в кустах 140 ведер, полных кокаина – еще около полутонны чистейшего кокса. Полицейские забрали кокаин и положили его в сараи вместе с матрасами, бензопилами и оборудованием. В отличие от наркоторговцев, полиции было некого привлекать к тяжелому труду, кроме самих себя. Когда операция закончилась, они сожгли все дотла.

Петтингилл неохотно вылетел обратно в Боготу, чтобы отчитаться перед Тамбсом и УБН, но успел вернуться 14 марта, чтобы заснять «Транквиландию-2», которая располагалась на другом берегу реки Месай, недалеко от первого лагеря. Здесь полиция обнаружила еще четыре тонны кокаина в бочках по 250 литров – самый большой найденный наркотайник на тот момент. Полиция и здесь все сожгла.

Все принимавшие участие в операции были в восторге. «Было очень круто, – рассказывал Петтингилл. – Каждый день мы уничтожали новую лабораторию».

Так оно и было. 15 марта полиция уничтожила «Эль Диманте», где была тонна кокаина на складе, шесть производственных помещений и общежитие. 16 марта они обнаружили «Транквиландию-3» и пока безымянный объект без лабораторий, но с аэродромом, причалом для лодок и парой современных установок для тестирования кокаина. Они пришли к выводу, что именно там заключали сделки. 17 марта они нанесли удар по «Паскуландии». Там они конфисковали один самолет в качестве трофея, а другой сожгли.

В тот же день солдаты обнаружили базовый лагерь, вероятно принадлежащий партизанам – движению «Революционные вооруженные силы Колумбии», также известному как ФАРК. Как и в лабораторных комплексах, в лагере были общежитие, кухня и пункт связи. Солдаты конфисковали крупный арсенал автоматов, в том числе несколько пистолетов-пулеметов – израильские «Узи» и МАК-10. Они также нашли опорную плиту для миномета и несколько полуавтоматических винтовок. Там были груды ленинских трактатов, партизанских документов и руководств по тренингу бойцов, рулоны синей и зеленой ткани для пошива формы, треугольные желтые нашивки с эмблемой ФАРК, военные значки и полный набор оборудования швейной мастерской, включая промышленные швейные машины.

Солдаты пришли к тому же выводу, что и полиция несколькими днями ранее, – именно местные партизаны обеспечивали охрану баз наркоторговцев. Они исчезли в джунглях, как только прибыла полиция. Так подтвердились предположения посла Тамбса о связи наркобизнеса и партизан.

В целом полиция и армия за две с лишним недели превратили в пепел около тринадцати тонн кокаина, четырнадцать лабораторий и лагерей, семь самолетов и 11 800 бочек с эфиром, ацетоном и другими химикатами. В интервью Джонни Фелпс назвал объекты «индустриальным кокаиновым парком» и «Силиконовой долиной кокаина». Тамбс улетел в Вашингтон, где сообщил Госдепартаменту и журналистам, что Рамирес и его люди установили мировой рекорд по количеству конфискованного товара. По оценке колумбийских властей, эти лаборатории в джунглях за два года принесли Медельинскому картелю более 12 миллиардов долларов. То, что уничтожила полиция за несколько дней, по самым скромным подсчетам, стоило 1,2 миллиарда долларов.

Для Фелпса и Рамиреса сам факт существования «Транквиландии» имел огромное значение. Результаты операции ясно показали, что картель больше не собирал гигантские партии кокаина, объединяя продукцию десятков или сотен крошечных плохо оборудованных подпольных лабораторий. Фелпс лично никогда не видел лабораторий, подобных «Транквиландии», и, насколько ему было известно, никто в правоохранительных органах Колумбии даже не подозревал об их существовании. Стал очевиден источник гигантских партий, изъятых у авиакомпании «ТАМPA» в Майами в 1982 году. Было ясно, откуда наркоторговцы поставляли кокаин в США в таких огромных объемах.

Тем не менее для Рамиреса «Транквиландия» в чем-то оставалась загадкой. Ему так и не рассказали о маячках в бочках с эфиром, и он продолжал гадать, как Фелпс все это нашел. Либо у него был ценный информатор – эта мысль вызывала зависть, либо у него был доступ к спутниковой разведке, и это помогло обнаружить лаборатории по производству кокаина в густых джунглях.

«Транквиландия» – это вызов, который ни Фелпс, ни Рамирес не могли игнорировать. Если существовала одна «Силиконовая долина кокаина», то могли быть и другие. Значит, Рамиресу нужно было придумать способ их найти. А задача Фелпса заключалась в том, чтобы обеспечить его необходимым оборудованием для поиска.

К нужным ресурсам было относительно легко получить доступ, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Благодаря успеху с «Транквиландией» Фелпс мог без труда обеспечить финансирование от правительства США. Успешная операция все упростила в этом плане: «Видите, иногда ваши налоги используют с пользой».

До «Транквиландии» Рамирес был одним из многих подающих надежды сотрудников в высших эшелонах Колумбийской национальной полиции. Теперь же он в один момент стал лучшим из лучших, организовав самую впечатляющую операцию по борьбе с наркотиками в мировой истории. Головокружительная карьера.

Рамирес все прекрасно понимал и принимал как должное – скромностью он не страдал. Он любил быть в центре внимания и был уверен, что однажды станет главой колумбийской полиции. В то же время Рамирес не собирался почивать на лаврах. По натуре он был охотником, и после первого успеха он жаждал новых побед. Они с Фелпсом отправили наркоторговцев в нокдаун. Пришло время их растоптать окончательно.

Армия, со своей стороны, сделала все возможное, чтобы распространить обнаруженные доказательства связи партизан и наркобизнеса. Они представили выдержки из найденного заключительного документа шестой конференции ФАРК в мае 1982 года. В нем были подробные планы партизан по так называемой грамахе – сбору за грамм в размере 80 песо (75 центов) с наркоторговцев, перерабатывающих кокаин в районах, которые контролировали партизаны. Какета, провинция в джунглях, где находилась «Транквиландия», в течение многих лет была опорным пунктом ФАРК. В документе говорилось, что во всех возможных местах партизаны должны сосредоточиться «на крупных торговцах, захватывая товар для своих нужд или требуя за услуги по охране деньги, но так, чтобы движение не было официально замешано в этих связях».

Посол Тамбс тоже постоянно поднимал тему «наркопартизан», чем немало раздражал Белисарио Бетанкура, который все еще надеялся привлечь ФАРК к своему «мирному процессу». Но Бетанкура так и не удалось убедить в причастности партизан к наркобизнесу. Он счел, что доказательств слишком мало, чтобы поставить его «мирный процесс» под угрозу.

Колумбия все еще не была готова принять эту информацию. Армии не помогли ни громкий голос Тамбса, ни его прозелитизм. Как ни странно, своего рода доказательства этой связи озвучил заместитель командира ФАРК Якобо Аренас, который ответил на вопрос репортера через два месяца после операции так: «Я думаю, что не стоит обобщать. Возможно, время от времени кто-то из нас и получал деньги на добровольной основе от людей, которых называют наркоторговцами, но скажу так: если мы найдем кошелек, набитый деньгами на улице, мы его заберем».

Фелпса и Рамиреса наркопартизаны мало заботили. Их больше волновала оценка властями полученной информации. Присутствие такого количества жителей Антьокии в «Транквиландии» – у двоих из которых, как оказалось, были судимости – говорило о причастности Медельинского картеля. Попытки «Лос Паблос» заставить Рамиреса отступить еще больше подтверждали главную роль Пабло Эскобара в этом деле.

Причастность Очоа была доказана, когда самолет с грузом эфира и маячком дозаправился в «Газиенде Веракрус». В бухгалтерских книгах «Транквиландии» были четыре телефонных номера Фабио Очоа в Медельине и записи о покупке семисот килограммов кокаиновой основы у Роберто Суареса, кокаинового короля Боливии.

Но главным открытием «Транквиландии» стало то, что боготинский кокаиновый босс Хосе Гонсало Родригес Гача инвестировал огромные средства в проект в джунглях. Родригес Гача, которому на тот момент было тридцать шесть лет, до этого момента считался наркоторговцем второго уровня. Он был родом из города Пачо к северу от Боготы. Гача начал карьеру в наркобизнесе с перевозки листьев коки из Перу и Боливии. Невысокий и приземистый – метр шестьдесят пять ростом и весом около восьмидесяти килограммов, он обладал несколько эксцентричным характером. Гача обожал все мексиканское, особенно – музыку мариачи[41], а свои «финки» называл в честь мексиканских городов. За любовь к Мексике одни называли его «Эль Мехикано» – «Мексиканец». Другие называли его «Большая Шляпа», потому что он почти всегда носил огромную соломенную шляпу. Поговаривали, что он организовал крупные экспериментальные посадки коки в Гуавьяре, несмотря на неблагоприятный для этого климат.

И хотя Джонни Фелпс включил Родригеса Гачу в список десяти самых крупных торговцев в 1981 году, УБН и отдел по борьбе с наркотиками считали его всего лишь шестеркой Пабло Эскобара в Боготе – незначительным членом «Лос Паблос».

После «Транквиландии» их мнение изменилось. Первый намек на то, что Мексиканец играл важную роль при организации лабораторий в «льянос», обнаружили в разбитом самолете на одной из взлетно-посадочных полос в джунглях. В управлении гражданской авиации сообщили имя владельца – Хусто Пастор Родригес Гача, брат Гонсало. Самолет лишился лицензии из-за аварии в сентябре 1983 года.

Затем в отдел по борьбе с наркотиками пришло письмо от начальника полиции города Летисия, где картель покупал перуанские листья коки. В нем говорилось, что разгром «Транквиландии» стал «убийством» Родригеса Гачи в финансовом отношении. Согласно источникам начальника полиции, Родригес Гача с середины декабря 1983 года возил кокаиновую пасту и базу в район реки Яри из Перу. Благодаря лабораториям в джунглях ему удалось сколотить огромное состояние. Помимо сломанного самолета его брата, добавил шеф, отдел по борьбе с наркотиками в Яри захватил еще одно воздушное судно, тоже принадлежащее Родригесу Гаче. Наконец, Мексиканец, хотя когда-то и жил в Летисии и был там хорошо известен, не появлялся в городе с октября прошлого года.

Это означало, что Родригес Гача был намного более крупным игроком, чем ранее предполагали правоохранительные органы. Именно на него пришелся основной удар операции. Правоохранительные органы перевели Родригеса Гачу из разряда мелких пешек «Лос Паблос» в партнеры Медельинского картеля.

До рейда полиции в «Транквиландию» оптовая цена кокаина за килограмм в Майами составляла 14 000 долларов. После того как лаборатории накрыли, цена выросла как на дрожжах, это произошло впервые за три года и свидетельствовало о дефиците наркотика. Правоохранительные органы воспрянули духом. Крупнейший в истории перехват кокаина определенно нанес картелю ущерб. Но насколько этот урон был серьезен? И что картель собирался предпринять теперь?

14. Белый «мерседес»

Нервы министра юстиции Лары Бонильи были на пределе. Фелпс отмечал это при каждой встрече. Картель угрожал семье министра уже давно, но теперь они взялись за него самого.

Заступив на пост, Бонилья поневоле начал крестовый поход из-за того, что Пабло Эскобар попытался его очернить в 1983-м, обвинив в использовании «грязных денег». Лара Бонилья тут же смело контратаковал. С самого начала скандала наркоторговцы, несмотря на их деньги, власть, склонность к насилию и взятки, благодаря министру оказались в центре ежедневных нелицеприятных репортажей во всех газетах и на радиостанциях страны.

Все это дало следующие результаты: Карлос Ледер перестал светиться и залег глубоко на дно – приказ о его экстрадиции, подписанный Бонильей, лежал на столе у Бетанкура. Министр юстиции отозвал лицензию у трехсот с лишним самолетов, включая флот «Пилотос Эхутивос», принадлежащий Очоа. Теперь его ведомство вело расследование в отношении «Газиенды Веракрус», там, где самолет с грузом эфира сделал дозаправку, а после направился в лабораторию картеля «Транквиландию».

Но и на этом Лара Бонилья не остановился. В начале 1984 года, изучая информацию, предоставленную полковником Хайме Рамиресом и подразделением Национальной полиции по борьбе с наркотиками, он обвинил тридцать политиков в получении «грязных денег» на муниципальных выборах. Лара продолжил изымать самолеты и прессовать футбольную лигу Колумбии из-за связей с картелем. 6 апреля 1984 года, спустя совсем немного времени после операции в джунглях, он объявил, что все поля марихуаны на северном побережье будут обработаны гербицидами. Появилась надежда на то, что восьмилетние совместные яростные усилия с консульством США по борьбе с наркотиками наконец-то принесут плоды.

Больше всего от рук Лары Бонильи пострадал Пабло Эскобар. Из-за обвинений министра он был изгнан из Конгресса и был вынужден переживать череду унизительных разоблачений о своем печально известном прошлом и криминальном настоящем. К концу 1983 года Эскобар окончательно лишился всех шансов на дальнейшую политическую карьеру.

Но просто так он уйти не мог. На самом деле Эскобар вообще никуда не уходил. Пока его преследовала полиция, а Конгресс обсуждал вопрос о лишении неприкосновенности, он вел себя довольно сдержанно, но когда накал страстей спадал, Эскобар снова переходил в наступление. 13 февраля 1984 года суды отозвали ордер на его арест. Тогда Эскобар немедленно объявил, что, если правительство не отменит договор с США об экстрадиции, они с Ледером закроют 1500 своих предприятий и более двадцати тысяч человек лишатся работы. 2 марта впервые за полгода он провел политический митинг, на котором осудил Лару Бонилью за поддержку американского империализма и раскритиковал муниципальное правительство Медельина за отключение света на его футбольных стадионах и сорванные матчи.

26 марта, когда картель немного пришел в себя после рейда на «Транквиландию», Эскобар написал открытое письмо послу США Льюису Тамбсу. В нем он отрицал любую причастность к лабораториям в джунглях: «Я могу охарактеризовать нападки в мой адрес только как тенденциозные, безответственные и преднамеренные, они не имеют никаких реальных оснований и очерняют мое безупречное имя в глазах общественности. Моя совесть чиста».

В письме Эскобар также осуждал экстрадицию и называл вредоносным утверждение Тамбса, что он и другие члены картеля наняли боевиков ФАРК для охраны объектов в «Транквиландии». Наконец, он охарактеризовал Лару Бонилью как представителя американского правительства в колумбийском кабинете министров.

Именно это замечание и ему подобные были для Джонни Фелпса самыми тяжелыми. Он испытывал к Ларе Бонилье глубокое уважение и восхищался им, но с каждым днем в нем нарастало негодование и презрение по отношению к колумбийскому правительству. Во время скандала с грязными деньгами, как и все последующие месяцы, президент Бетанкур несколько раз публично высказался о незаконном обороте наркотиков, но вообще ничего не сделал, чтобы показать, что поддерживает политику Лары Бонильи. Он не предпринимал никаких действий по экстрадиции и, похоже, вообще не планировал их совершать. Бетанкур оставался в стороне, в то время как крупнейший торговец кокаином в мире, самый известный убийца и профессиональный преступник оскорблял министра юстиции его правительства.

Фелпс был полицейским и понимал, на какой риск он идет. Это было частью его работы. Но Фелпс больше беспокоился о Ларе Бонилье. Сам он не мог защитить министра юстиции, а непосредственный руководитель министра полностью игнорировал нарастающую угрозу.

Тем временем в Медельине всем стало очевидно: независимо от того, что происходило с Эскобаром, с Очоа или с любым другим наркоторговцем, картель по-прежнему правил в стране безраздельно. Эррол Чавес покинул пост и уехал в Хьюстон в августе 1983 года. Перед отъездом он сказал своему преемнику Майку Виджилу, что в Медельине дела плохи и становятся все хуже. И у Виджила не было причин сомневаться в сказанном. Выстрелы эхом разносились по городу так часто, что никто даже уже не обращал на это внимания. Несколько раз в неделю по пути на работу Виджил обнаруживал труп, лежащий на краю дороги, но никто не останавливался даже из любопытства.

Местные полицейские панически боялись мести наркоторговцев и почти не покидали отделение, не говоря о том, чтобы кого-то задержать. После статьи в «Эль Эспектадор» с подробностями ареста Пабло Эскобара за кокаин в 1976 году Виджил отправился в администрацию департамента безопасности за фотографиями, чтобы сделать с них копии для своих отчетов, но некоторые негативы просто пропали, а часть из них подменили. Секретарша Виджила, нанятая Чавесом после огромных бюрократических проволочек, была так напугана, что постоянно ходила в офисе босиком, «чтобы тактильно почувствовать, что люди идут по коридору». Она уволилась очень быстро.

Обеспечение безопасности людей и имущества было востребованным бизнесом в Медельине, но временами было трудно понять, на чьей стороне охранники. Однажды днем в кафе «Энвигадо» под открытым небом Виджил познакомился с симпатичной женщиной, которая сказала, что работает секретарем в местном охранном агентстве: «Ну, типа телохранители, шоферы, вооруженные охранники и все такое».

После пары бокалов она призналась, что ее боссы не только охраняют, но и могут любого убить за деньги. Если заказ сложный – полицейский, государственный служащий, судья, политик, – то цену надо обсуждать. Самые низкие тарифы для дел попроще – прайс начинался от 250 долларов за лишение жизни простого человека.

В августе 1983 года агенты колумбийской полицейской разведки «Ф-2» раскрыли первый заговор против Лары Бонильи – заказ на его убийство, поступивший из Медельина. В те дни Лара Бонилья ежедневно выступал с бравурными речами в Конгрессе и не понимал, кто за ним охотится и какие у них есть возможности по его устранению: «Да, я опасный министр для тех, кто действует вне закона, – заявил он в августе. – Но я надеюсь, что они не застанут меня врасплох».

В отличие от него, Тамбс и Фелпс не питали иллюзий насчет безопасности министра. Когда заговор был раскрыт, они отправились к Ларе Бонилье. Тамбс категорично настаивал: «Вы должны быть максимально осторожным». Он предложил Ларе Бонилье взять его бронежилет. Министр поблагодарил обоих, но масштабы проблемы так и не осознал.

Когда они вышли, Тамбс еще более настойчиво сказал Фелпсу: «На, возьми бронежилет и проследи, чтобы он его носил». Фелпс отдал бронежилет Ларе Бонилье, но так и не смог заставить его надеть.

В следующий раз Фелпс с Тамбсом пришли в министерство, чтобы сообщить Ларе Бонилье нечто важное. Агенты УБН выяснили, что из его министерства сливают наркоторговцам информацию о его передвижениях. И снова Лара Бонилья то ли проигнорировал угрозу, то ли так ничего и не понял. Фелпс сказал Тамбсу: «Он все еще не верит в угрозу».

Тамбс предпринимал все новые и новые попытки убедить министра. Они очень сблизились с Ларой Бонильей, отчасти потому, что у них было много общих дел, но в основном потому, что они оба любили поговорить. Министр был политиком левого толка и не был склонен к политике большой дубинки США в Центральной Америке. Тамбс был эрудированным, острым на язык консерватором и сторонником Рейгана, который следовал намеченному политическому курсу в регионе. Хотя по сути они были идеологическими врагами, их объединяло отличное чувство юмора и естественная склонность к многочасовым беседам о том, что Тамбс назвал «жизненными ценностями».

Во время одного из таких разговоров в феврале 1984 года помощник Лары Бонильи прервал их. Он рассказал, что постоянно слышит в телефонной трубке свистящий звук и его самого с трудом слышали на другом конце провода. Кто-то установил жучок. Помощник добавил, что такое происходит не только в офисе, но и у него дома. Лара Бонилья был возмущен: «Да как они посмели!»

«Наконец-то до него стало доходить», – подумал Тамбс.

Вскоре после рейда на «Транквиландию» группа наркоторговцев собралась в своем бункере в Медельине. Согласно секретным данным АДБ, целью встречи стало объединение усилий для организации убийства Родриго Лары Бонильи. Один из осведомителей сообщил, что в Медельине представители картеля встретились у точки продажи газировки под названием «Коситас Рикас» («Вкусные штучки»), чтобы обсудить детали. Всю работу, включая аванс и гонорар, оценили в пятьдесят миллионов песо (521 000 долларов). Через много лет информатор УБН расскажет агентам, как он слышал, что приказ об убийстве министра отдавал лично Пабло Эскобар.

Заказ получили «Лос Кеситос» – банда медельинских убийц, одна из многих, тесно связанных с картелем. Для организации устранения Лары банда отправила троих бойцов в Боготу. Среди них был Джон Хайро Ариас Таскон, бывший заключенный, отъявленный головорез. Вторым стал Рубен Дарио Лондоньо, известный под псевдонимом Хуан Перес, – молодой бандит, баллотирующийся в городской совет Медельина как представитель Эскобара и спонсируемый им же. Замыкал троицу Луис А. Катаньо, который недавно купил зеленый «рено», загрузил его автоматами, гранатами, пистолетами и тому подобным и перегнал из Медельина в Боготу.