Пока Барчестер был в таком брожении, в Пламстеде царило уныние. У нашего друга архидьякона было много причин расстраиваться. Его крайне разочаровали результаты дипломатического визита доктора Гвинна во дворец, и он даже не посовестился сказать жене, что сам он добился бы гораздо большего. Жена с ним не согласилась, но легче от этого никому не стало.

Назначение мистера Куиверфула в богадельню было уже fait accompli[34], и мистер Хардинг полностью с этим примирился. Он наотрез отказался восстать на епископа, воззвав к общественному мнению, и декан колледжа Лазаря одобрил его решение.

— Не понимаю, что случилось с деканом,— вновь и вновь повторял архидьякон.— Прежде он всегда был готов отстаивать своих.

— Мой дорогой архидьякон,— отвечала миссис Грантли,— какой смысл в вечной войне? Я думаю, что декан прав.

Однако декан предпринял некие шаги, о которых ни архидьякон, ни его супруга ничего не знали.

Другим источником мучений для доктора Грантли были успехи мистера Слоупа и неприличное поведение миссис Болд. Что останется архидьякону, если мистер Слоуп будет настоятелем Барчестерского собора и женится на сестре его жены? Он все время говорил только об этом, так что чуть не заболел. Миссис Грантли уже начинала желать, чтобы этот брак был наконец заключен и ее перестали донимать разговорами о нем.

Была у него и еще одна причина огорчаться, терзавшая его почти так же, как первые две. Этот образцовый священник, которому он отдал приход Св. Юолда, этот университетский друг, которым он так громко хвастал, этот рыцарь богословия, чье копье должно было повергнуть мистера Слоупа во прах, этот достойный оплот церкви — такой, какой она должна быть, этот досточтимый представитель лучшего оксфордского духа вел себя (так, по крайней мере, неоднократно говорила ему жена) самым неподобающим образом!

Последнюю неделю мистера Эйрбина в Пламстеде не видели вовсе, зато, к несчастью, слышали о нем очень много. Едва миссис Грантли осталась наедине с мужем после их возвращения из Уллаторна, она с чрезвычайной резкостью обрушилась на поведение мистера Эйрбина в этот день. Он, заявила она, выглядел, поступал и разговаривал совсем не так, как должен выглядеть, поступать и разговаривать приличный приходский священник. Сначала архидьякон только посмеялся и заверил ее, что эти тревоги напрасны: на мистера Эйрбина можно положиться. Но постепенно он начал убеждаться, что его жена оказалась более зоркой, чем он. И другие люди начали упоминать имя синьоры рядом с именем мистера Эйрбина. Тощий пребендарий, сосед Стэнхоупов, с полной точностью сообщил ему, сколько раз мистер Эйрбин посещал этот дом и сколько времени он там оставался. Как-то он осведомился о мистере Эйрбине в соборной библиотеке, и услужливый младший каноник предложил сходить к доктору Стэнхоупу узнать, не там ли он. Стоит молве взять первую ноту на своей трубе, и вскоре она уже гремит во всю мочь. Мистер Эйрбин сдался чарам итальянки, и если это полено не будет вовремя выхвачено из огня, авторитет архидьякона потерпит тяжкий урон. Кроме того,— будем справедливы к архидьякону,— он был искренне привязан к мистеру Эйрбину, и его падение было для него большим горем.

На другой день после отъезда мистера Слоупа в Лондон супруги сидели перед обедом в гостиной и разговаривали обо всех этих бедах. И миссис Грантли воспользовалась случаем, чтобы высказать свое мнение без обиняков. У нее были твердые взгляды на приходских священников, и теперь она их изложила.

— Если бы ты слушал меня, архидьякон, то никогда не отдал бы приход Святого Юолда холостяку.

— Но, моя дорогая, разве все холостые священники обязательно себя компрометируют?

— Не вижу, чем священники так уж лучше остальных мужчин,— ответила миссис Грантли.— Конечно, с младшими священниками проще. Они у тебя на глазах, и от них можно избавиться, если они не захотят исправиться.

— Но Эйрбин был членом факультета и не мог жениться.

— Тогда я нашла бы кого-нибудь другого, кто мог жениться.

— По-твоему, членам факультета вообще нельзя давать приходов?

— Нет, можно — если они помолвлены. Но нельзя давать приход молодому человеку, если он не женат или хотя бы не помолвлен. Что случилось с мистером Эйрбином? И во всем виноват ты.

— Сейчас во всем Оксфорде нет священника с более безупречной репутацией, чем Эйрбин.

— Ах, в Оксфорде! — сказала его супруга с презрительным смешком.— О том, что творится в Оксфорде, никто ничего не знает. Человек, которого в Оксфорде все уважают, может оказаться позором своего прихода, и, откровенно говоря, мистер Эйрбин, по-моему, как раз такой человек.

Архидьякон ничего не ответил жене и только испустил глубокий стон.

— Ты должен поговорить с ним, архидьякон. Подумай, что скажут Торны, если узнают, что священник их прихода тратит все свое время на то, чтобы волочиться за этой женщиной!

Архидьякон испустил еще один стон. Он был мужественным человеком и умел делать выговоры молодым священникам епархии, когда в этом случалась надобность. Но он чувствовал, что выговор, сделанный мистеру Эйрбину, ни к чему хорошему не приведет.

— Ты можешь посоветовать ему жениться, и он все поймет сам,— объявила миссис Грантли.

Архидьякон мог только застонать. Мистера Слоупа вскоре сделают настоятелем; он женится; он обретет респектабельность и богатство, прекрасный дом, прекрасную карету; он будет принят, как свой, сливками барчестерского клерикального света! А его собственный протеже, истинный сын истинной церкви, которого он столь высоко ставил, так и останется приходским священником, да к тому же с испорченной репутацией! Конечно, мистеру Эйрбину можно посоветовать жениться, но на что мистер Эйрбин будет содержать жену?

Вот как обстояли дела в пламстедской гостиной, когда эту задушевную беседу прервал быстрый стук колес и цоканье копыт пары лошадей на подъездной аллее. Визитеры в собственных каретах обычно подъезжают к крыльцу с чинной медлительностью, а такой шум чаще возвещает о прибытии гостя или гостей, которые торопятся поскорее добраться до дома и намереваются долго его не покидать. Подъехать подобным манером могут гости, приглашенные на неделю и опаздывающие к обеду. Или нотариус с известием о кончине двоюродного деда, или сын, гордый свежими лаврами, пожатыми на университетских экзаменах. Ии один человек не посмел бы подъехать так, если бы не был уверен, что ему будут рады.

— Кто это? — сказала миссис Грантли, взглянув на мужа.

— Кто бы это мог быть? — осведомился архидьякон у жены. Он встал и выглянул в прихожую.— Да это твой отец!

Это действительно был мистер Хардинг. И мистер Хардинг был один. Он приехал один в коляске парой, когда уже смеркалось — по-видимому, у него были важные новости. Обычно он приезжал тишайшим образом, предупредив о своем приезде заранее, и всегда его привозила старенькая зеленая пролетка, запряженная одной лошадью, которую и слышно не было, когда она плелась к крыльцу.

— Как, смотритель, это вы? — воскликнул архидьякон, от удивления забыв события последних лет.— Входите же! Надеюсь, ничего неприятного не произошло?

— Мы очень рады, что вы приехали, папа! — сказала его дочь.— Я пойду приготовлю вашу комнату,

— Я не смотритель, архидьякон,— сказал мистер Хардинг.— Смотритель теперь мистер Куиверфул.

— Знаю, знаю,— раздраженно ответил архидьякон.— У меня на мгновение все вылетело из головы. Что-нибудь случилось?

— Не уходи, Сьюзен,— сказал мистер Хардинг.— Мне нужно вам кое-что сообщить.

— Через пять минут прозвонят к обеду,— ответила миссис Грантли.

— А? — сказал мистер Хардинг.— Тогда, пожалуй, я подожду.

Он привез важные новости, но знал, что они вызовут длительное обсуждение. Он примчался в Пламстед со всей быстротой, на которую была способна резвая пара, но теперь не прочь был воспользоваться передышкой, которую дал бы ему обед.

— Если вы должны сказать нам что-нибудь важное,— вмешался архидьякон,— то говорите! Элинор выходит замуж?

— Вовсе нет! — с большим неудовольствием ответил ее отец.

— Слоупа сделали настоятелем?

— Нет, но...

— Но что? — нетерпеливо поторопил его архидьякон.

— Они...

— Что они? — спросил архидьякон.

— Они предложили это мне,— сказал мистер Хардинг смущенно.

— Боже великий! — произнес архидьякон, падая в кресло.

— Милый, милый папа! — сказала миссис Грантли, обнимая отца.

— Поэтому я решил сразу посоветоваться с вами,— сказал мистер Хардинг.

— Посоветоваться? — вскричал архидьякон.— Мои дорогой Хардинг, я поздравляю вас от всей души — да, от всей души! Я в жизни не слышал более приятного известия!

Он схватил тестя за обе руки и потряс их так, словно решил оторвать, а потом принялся расхаживать по комнате, с торжеством размахивая над головой номером “Юпитера”.

— Но... — начал мистер Хардинг.

— Никаких “но”! — перебил архидьякон.— Я в жизни не был так счастлив! Более мудрого выбора они сделать не могли. Честное слово, я больше никогда не позволю себе сказать о лорде NN ни одного дурного слова, проживи я хоть сто лет!

— Это все доктор Гвинн, можешь быть уверен! — сказала миссис Грантли, которой весьма нравился доктор Гвинн — женатый человек и отец большого семейства.

— Да, наверное,— согласился архидьякон.

— Ах, папа, как я рада! — сказала миссис Грантли, вставая и целуя отца.

— Но, моя дорогая... — начал мистер Хардинг, однако его не стали слушать.

— Что же, господин настоятель,— ликовал архидьякон,— сад при вашей резиденции возместит вам вязы богадельни. Ну, теперь я могу простить бедняге Куиверфулу его удачу.

— Да, конечно,— сказала миссис Грантли.— Бедная женщина! У нее ведь четырнадцать детей. Я очень за них рада.

— И я тоже,— сказал мистер Хардинг.

— Я дал бы двадцать фунтов, чтобы увидеть, с каким лицом мистер Слоуп выслушает эту новость.— Мысль о разочаровании мистера Слоупа особенно радовала архидьякона.

Наконец мистера Хардинга отпустили вымыть руки, и он так и не сказал того, ради чего приехал в Пламстед. Заговорить же об этом за столом в присутствии слуг он, разумеется, не мог. Однако радость доктора Грантли была столь бурной, что он не удержался и несколько раз при слугах назвал тестя “господин настоятель”, а потому на людской половине вскоре уже обсуждалось назначение мистера Хардинга вместо будущего мужа его дочери, и мнения высказывались самые различные. Кухарка и дворецкий, люди пожилые, считали, что так оно и должно быть, но горничная и лакей, которые были помоложе, утверждали, что с мистером Слоупом обошлись очень дурно.

— Конечно, он не слишком-то хорош,— сказал лакей.— И я вовсе не из-за него так говорю. Но хозяйкина сестрица дама редкая, и настоятельница из нее вышла бы лучше некуда.

Так судили внизу, а наверху бушевал спор. Едва скатерть была убрана и вино поставлено на стол, как мистер Хардинг поспешил воспользоваться этой минутой. Однако ему было нелегко сказать то, что он сказал:

— Лорд NN очень добр ко мне, и я глубоко, глубоко тронут. Признаюсь, это лестное предложение мне очень приятно...

— Еще бы! — вставил архидьякон.

— Но тем не менее, боюсь, я должен буду отказаться.

Архидьякон чуть не выронил из рук графин и вздрогнул так, что его жена вскочила. Отказаться от сана настоятеля! Если это случится, то не останется сомнений, что отец его жены помешан. Простой приходский священник, получающий меньше двухсот фунтов в год, отказывается принять высокий сан, тысячу двести фунтов в год и одну из самых почтенных должностей, какие только может предложить его профессия!

— Как! — сказал архидьякон, ошеломленно глядя на своего гостя и апоплексически задыхаясь.— Как!

— Я считаю, что эти новые обязанности будут мне не по силам,— объяснил мистер Хардинг.

— Новые обязанности? Какие обязанности? — спросил архидьякон с нечаянным сарказмом.

— Обязанности настоятеля очень легки, папа,— сказала миссис Грантли.— И вы ведь гораздо деятельней доктора Трефойла.

— У него будет вдвое меньше забот, чем сейчас,— объявил доктор Грантли.

— Вы видели, что на днях писал “Юпитер” о молодых людях?

— Да, я видел, что “Юпитер” сделал все, что мог, чтобы назначили мистера Слоупа. Возможно, и вы хотите того же?

Мистер Хардинг ничего не ответил, хотя этот упрек больно его задел. Но он приехал в Пламстед не для того, чтоб спорить с зятем по поводу мистера Слоупа, а потому промолчал.

— Я знаю, что не сумею объяснить вам мои чувства,— сказал он.— Ведь мы созданы по-разному. Я хотел бы обладать вашей энергией, волей и воинственностью, но у меня нет их. И с каждым новым прожитым днем я все больше хочу мира и покоя.

— А где же еще на земле может человек обрести таком мир и покой, как в резиденции настоятеля? — спросил архидьякон.

— Люди скажут, что я слишком стар для этого.

— Боже великий! Люди! Какие люди? Что вам до них?

— Но я и сам считаю, что я слишком стар для перемен.

— Милый папа,— сказала миссис Грантли,— люди на десять лет старше вас постоянно назначаются на самые высокие посты.

— Моя дорогая,— ответил он.— Я не могу объяснить тебе мои чувства, но я вовсе не считаю свой отказ особой заслугой. Мне просто не хватает силы характера, чтобы противостоять духу времени. Со всех сторон требуют назначать молодых людей, и я не нахожу в себе храбрости идти наперекор этим требованиям. Если “Юпитер” после моего назначения начнет публиковать статью за статьей, доказывая мою непригодность, это будет стоить мне рассудка. Ты скажешь, что мне пора бы научиться сносить подобные вещи. Да, дорогая моя, я согласен с тобой. Но я знаю свою слабость и знаю, что не выдержу. И сказать тебе правду, я ведь не имею ни малейшего представления о том, что должен делать настоятель.

— Пф! — воскликнул доктор Грантли.

— Не сердитесь на меня, архидьякон! Не будем из-за этого ссориться, Сьюзен. Если бы вы знали, как мне больно разочаровывать вас, вы не сердились бы на меня.

Доктору Грантли был нанесен страшный удар. Назначение мистера Хардинга устраивало его во всех отношениях. Хотя он не стал относиться к мистеру Хардингу хуже, когда тот впал в бедность, он предпочитал, чтобы у его близких было побольше земных благ. Ему было бы куда приятнее видеть мистера Хардинга настоятелем Барчестерского собора, чем священником прихода Св. Катберта и регентом. А поражение, которое потерпел бы архивраг всего, что было в Барчестере респектабельного, наглый выскочка, приверженный низкой церкви, само по себе стоило почти столько же, сколько сан настоятеля. И как ужасно, что этот нежданный дар судьбы окажется напрасным из-за нелепых воззрений и болезненного воображения мистера Хардинга! Видеть чашу у самых губ и не испить — этого доктор Грантли вынести не мог.

Однако, судя по всему, ему предстояло это вынести. Тщетно он угрожал и тщетно уговаривал. Правда, мистер Хардинг не говорил решительно, что откажется, но как будто и не собирался согласиться. Его вновь и вновь уговаривали, а он вновь и вновь повторял, что чувствует себя совершенно непригодным для исполнения новых обязанностей. Тщетно архидьякон давал понять — прямо сказать это он все-таки не мог,— что никаких новых обязанностей у него не будет. Тщетно он намекал, что во всех затруднительных случаях он, архидьякон, охотно будет руководить слабодушным настоятелем. Мистер Хардинг, по-видимому, вбил себе в голову вздорную мысль, что не только это назначение сопряжено с новыми обязанностями, но и что человек не имеет права принимать место, если не собирается выполнять свои обязанности.

В конце концов было решено, что мистер Хардинг немедленно ответит на письмо, полученное от личного секретаря премьер-министра, и попросит два дня на размышления. А за эти два дня они снова все подробно обсудят. И архидьякон обещал отвезти утром мистера Хардинга назад в Барчестер.

ГЛАВА XLVIII

Мисс Торн в роли свахи

Когда мистер Хардинг, как и было уговорено, возвратился в Барчестер в обществе архидьякона, его ждали там удивительные новости. Во время поездки на него непрерывно сыпались неотразимые аргументы, из которых неопровержимо следовало, что его святой долг — не препятствовать отечески заботливому правительству, раз оно пожелало сделать его настоятелем, и, очутившись наконец в своей комнате над аптекой на Хай-стрит, мистер Хардинг ощутил полнейшую растерянность. Он не знал, что ему делать дальше, и его недоумение только возросло, когда он увидел записку от младшей дочери, содержавшую настоятельную просьбу немедленно прийти к ней. Но тут мы опять должны вернуться немного назад.

Слухи, ходившие про мистера Эйрбина и столь расстроившие миссис Грантли, не замедлили достичь и ушей мисс Торн. Она тоже была весьма огорчена, что священника ее прихода обвиняют в поклонении чужеземной богине. Она тоже считала, что деревенским священникам непременно следует жениться, и со свойственной ей доброжелательной энергией немедленно начала приискивать для мистера Эйрбина подходящую партию. Миссис Грантли не видела иного средства поправить дело, кроме архидьяконского выговора. Мисс Торн полагала, что наилучшей панацеей окажется невеста из хорошей семьи — и с приданым. Проглядывая каталог своих незамужних знакомых, которые, с одной стороны, вероятно, не прочь были бы обзавестись мужем, а с другой — оказались бы достойны стать хозяйкой в доме деревенского священника, она обнаружила, что лучше миссис Болд ей никого не найти. А потому, не теряя времени, она отправилась в Барчестер в день мучений мистера Слоупа — в тот самый день, когда ее брат имел удовольствие познакомиться с последней из Неронов,— и пригласила миссис Болд погостить в Уллаторне вместе с сыном и его няней.

Мисс Торн приглашала ее на месяц или два, рассчитывая, что потом ей удастся сделать так, чтобы визит этот продлился до конца зимы и мистер Эйрбин мог бы поближе узнать свою будущую жену. “До весны,— сказала себе мисс Торн,— они познакомятся как следует, а через год-полтора, если все пойдет хорошо, миссис Болд станет обитательницей нашего прихода”. И добрая старушка воздала заслуженную хвалу своему уменью сватать.

Застигнутая врасплох Элинор согласилась погостить в Уллаторне неделю-другую и уехала туда накануне того дня, когда мистер Хардинг отправился в Пламстед.

Мисс Торн не стала в первый же вечер навязывать миссис Болд общество ее будущего супруга, желая дать ей время освоиться, но на следующее утро мистер Эйрбин уже пришел с визитом. “А теперь,— сказала себе мисс Торн,— я должна добиться того, чтобы они обратили внимание друг на друга”. В тот же день после обеда Элинор с напускным спокойствием, которое ей не удавалось изобразить как следует, со слезами, которые ей не удавалось сдержать, с волнением, которое ей не удавалось подавить, и с радостью, которую ей не удавалось скрыть, сообщила мисс Торн, что она помолвлена с мистером Эйрбином, а потому ей необходимо как можно скорее вернуться домой.

Просто сказать, что мисс Торн обрадовалась успеху своего плана, значило бы дать лишь весьма слабое представление о ее чувствах. Моим читателям, возможно, когда-нибудь снилось, что им предстоит невыносимо длинная прогулка или долгая и трудная работа, однако, едва они приступали к выполнению задачи, как тотчас находили неожиданный способ покончить со всем за пять минут без малейшего труда. И мисс Торн наяву ощутила нечто в этом роде. Возможно, моим читателям доводилось обещать маленьким детям что-то очень приятное, но не теперь, а через несколько месяцев. А нетерпеливые детишки не пожелали ждать и шумно требовали обещанного тут же, прежде, чем они пойдут спать. Мисс Торн смутно чувствовала, что и ее дети оказались столь же неразумными. Она напоминала неопытного артиллериста, который не рассчитал длины пороховой дорожки. Заряд взорвался слишком рано, и мисс Торн чувствовала, что ее разорвала в клочки собственная мина.

В свое время и у мисс Торн были поклонники, но они вели себя со старомодной неторопливостью. И хотя мисс Торн все еще пребывала в девицах, сердце ее не всегда бывало непреклонно, но оно никогда не сдавалось вот так после первого же штурма. Она намеревалась устроить брак пожилого ученого священника со вдовой строгих правил, которую, быть может, удалось бы уговорить выйти замуж вторично,— и, сводя их, уронила искру в трут. Что ж, возможно, все и должно было быть именно так, однако она была несколько ошеломлена скоропалительным успехом своего замысла и, пожалуй, чуть-чуть досадовала на такую торопливость миссис Болд.

Однако она никому ничего не сказала и приписала все это изменившимся нравам нового века. Конечно, их матери и бабушки не были столь торопливы, но ведь кто не знает, что в нынешние времена все делается по-иному. Быть может, думала мисс Торн, теперь и двух часов достаточно для того, на что она в своем невежестве отводила двенадцать месяцев.

Но мы не можем сообщить об этом событии с равной торопливостью. На этих страницах рассказывалось,— может быть, слишком скучно и обстоятельно,— как именно Элинор отказала двум своим поклонникам в тот день в Уллаторне, а потому мы столь же обстоятельно, хотя, будем надеяться, менее скучно расскажем, как она объяснилась с мистером Эйрбином.

Нельзя отрицать, что Элинор, принимая приглашение мисс Торн, хорошо помнила, что Уллаторн находится в приходе Св. Юолда. После своего разговора с синьорой она все время думала о мистере Эйрбине и о полученных советах. Она не могла — да и не пыталась — заставить себя поверить, что ей сказали неправду. Напротив, чем больше она об этом думала, тем больше убеждалась, что мистер Эйрбин любит ее. А когда она пошла дальше и задала себе вопрос, любит ли она его, то не могла не ответить утвердительно. Если же суждено, что она должна стать его подругой в радости и в горе, то чьей дружбы ей следует искать, как не дружбы мисс Торн? Это приглашение было словно предопределено судьбой, а когда она услышала, что мистер Эйрбин ожидается в Уллаторне на следующий день, ей показалось, будто весь свет сговорился помогать ей. Но разве она этого не заслужила? Разве в деле с мистером Слоупом весь свет не сговорился против нее?

Однако она не чувствовала себя в Уллаторне свободно и непринужденно. Когда вечером после обеда мисс Торн принялась восхвалять мистера Эйрбина и намекать на то, что злословят о нем совершенно напрасно, миссис Болд ничего не смогла сказать в ответ. Когда же мисс Торн пошла еще дальше и объявила, что дом священника в их приходе — самый красивый во всем графстве, миссис Болд вспомнила будущую перестройку столовой в угоду будущей священнице и продолжала молчать, хотя уши у нее запылали, так как ей представилось, будто всему свету известна ее любовь к мистеру Эйрбину. Но какое это имело значение? Лишь бы они встретились и сказали друг другу то, что так хотели сказать.

И они встретились. Мистер Эйрбин явился днем и застал дам в гостиной за рукоделием. Мисс Торн, которая, будь ей известно истинное положение вещей, тут же исчезла бы без следа, даже не догадывалась, каким благодеянием оказался бы ее уход, и поддерживала оживленную беседу до самого второго завтрака. Мистер Эйрбин был способен говорить только о красоте синьоры Нерони, и любой разговор сводил к Стэнхоупам. Это было очень неприятно Элинор и не слишком нравилось мисс Торн. Однако подобное откровенное восхищение свидетельствовало о его невиновности.

Потом они позавтракали, и мистер Эйрбин ушел, чтобы заняться делами прихода, а Элинор и мисс Торн решили немного прогуляться.

— Вы считаете, что синьора Нерони действительно так очаровательна, как утверждают все? — спросила Элинор, когда они возвращались домой.

— Она, бесспорно, красива, очень красива,— ответила мисс Торн.— Но не думаю, чтобы кто-нибудь считал ее очаровательной. Она — женщина, которая притягивает к себе взгляды всех мужчин, но, мне кажется, мало кто захотел бы ввести ее в свой дом, даже если бы она была свободна и здорова.

Эти слова немного утешили Элинор. Тут они вернулись в дом, и она осталась в гостиной одна, а когда начало смеркаться, туда вошел мистер Эйрбин.

Был тихий октябрьский вечер, и Элинор сидела у окна с романом, пользуясь последними отблесками дневного света. В камине горел огонь, по еще не наступили холода, которые сделали бы его привлекательным; Элинор с ее места был виден закат, а потому читала она не слишком внимательно.

Мистер Эйрбин, войдя, стал спиной к камину, как было у него в привычке, и произнес несколько банальных фраз о погоде, собираясь с духом, чтобы начать более содержательный разговор. Пожалуй, нельзя сказать, что в эту минуту он решил сделать предложение Элинор Болд. Мужчины, насколько нам известно, редко принимают подобные предварительные решения. Правда, мистер Слоуп и мистер Стэнхоуп поступили именно так, однако обычно джентльмены предлагают руку и сердце без заранее обдуманного намерения. Так обстояло дело и с мистером Эйрбином.

— Закат очень красив,— ответила Элинор, поддерживая разговор на избранную им тему.

Мистер Эйрбин, стоя у камина, заката видеть не мог, а потому должен был подойти к ней.

— Чрезвычайно красив,— заметил он, скромно держась в стороне, чтобы не коснуться пышных оборок ее платья.

Тема была исчерпана, и, несколько секунд полюбовавшись золотым сиянием заходящего солнца, он вернулся к камину.

Элинор обнаружила, что не может начать какой-нибудь разговор сама. Во-первых, она не знала, о чем говорить, и, против обыкновения, слова не шли ей на язык. А во-вторых, она чувствовала, что вот-вот заплачет.

— Вам нравится Уллаторн? — спросил мистер Эйрбин с безопасного расстояния.

— Да, очень!

— Я имел в виду не мистера и мисс Торн — я знаю, что они вам нравятся,— а стиль дома. В таких старинных Зданиях и старомодных садах есть какое-то неизъяснимое очарование.

— Я люблю старину,— ответила Элинор.— Тогда все было гораздо честнее!

— Не берусь судить,— с легким смешком ответил мистер Эйрбин.— Можно привести множество аргументов и в пользу этого мнения, и против него. Странно, что мы не можем прийти к согласию по вопросу, столь близко касающемуся нас и, казалось бы, очевидному. Но некоторые считают, что мы быстро движемся к совершенству, а другие полагают, что все добродетели гибнут безвозвратно.

— А что думаете вы, мистер Эйрбин? — спросила Элинор, несколько удивленная оборотом, который принял разговор; тем не менее, ей стало легче оттого, что она может отвечать ему, не выдавая обуревающих ее чувств.

— Что думаю я, миссис Болд? — Он позвякивал монетами в карманах панталон, и ни его вид, ни его тон не выдавали в нем влюбленного.— Главная беда моей жизни заключается в том, что у меня нет твердого мнения по наиболее существенным вопросам. Я думаю и думаю, но все время прихожу к разным выводам. И не могу сказать, глубже ли, чем наши отцы, верим мы в радужные надежды, к осуществлению которых мы, по нашим словам, стремимся.

— Мне кажется, мир с каждым днем становится все более эгоистичным,— сказала Элинор.

— Это потому, что вы теперь видите больше, чем в юности. Но мы не можем полагаться на то, что видим, ведь видим мы так мало! — Наступила пауза, во время которой мистер Эйрбин продолжал побрякивать своими шиллингами и полукронами.— Если мы верим Писанию, то не имеем права думать, что человечеству вдруг будет позволено идти вспять.

Элинор, чьи мысли были заняты отнюдь не судьбами всего человечества, ничего на это не ответила. Она была очень недовольна собой. Ей не удавалось выбросить из головы то, о чем с такой странной несдержанностью поведала ей синьора, но она знала, что, пока ей это не удастся, она не сумеет говорить с мистером Эйрбином естественным тоном. Она хотела скрыть от него свое волнение, но чувствовала, что он, поглядев на нее хоть раз, тотчас догадается о ее растерянности.

Однако он так и не взглянул на нее, а отойдя от камина, принялся расхаживать по комнате. Элинор решительно уставилась в свою книгу, однако читать она не могла, так как ее глаза увлажнились и, как она ни старалась сдержаться, вскоре по ее щеке уже поползла слезинка. Она быстро вытерла щеку, едва мистер Эйрбин повернулся к ней спиной, и тут же новая слезинка скатилась вслед за первой. Они катились и катились — но не потоком, который сразу выдал бы ее, а поодиночке. Мистер Эйрбин не вглядывался в ее лицо, и эти слезы остались незамеченными.

Он прошелся по комнате четыре или пять раз, прежде чем заговорил снова, и Элинор сидела молча, склонившись над книгой. Она боялась, что не справится со своими слезами, и уже готовилась ускользнуть из гостиной, как вдруг мистер Эйрбин остановился напротив нее. Он не подошел ближе, а остался стоять посреди комнаты и, заложив руки за фалды сюртука, начал свою исповедь.

— Миссис Болд,— сказал он,— я глубоко виноват перед вами и должен просить у вас прощения.

Сердце Элинор отчаянно забилось, и она не смогла сказать ему, что он никогда ни в чем не был перед ней виноват. И мистер Эйрбин продолжал:

— Я много думал об этом с тех пор, и понимаю теперь, что не имел ни малейшего права задавать вам вопрос, который однажды задал. Это было неделикатно и дерзко. Никакая дружба между мной и вашим свойственником, доктором Грантли, не может служить мне извинением. Ни наше с вами знакомство. (При слове “знакомство” Элинор похолодела: неужели таково решение ее судьбы?) Поэтому я считаю, что должен смиренно просить у вас прощения, что и делаю сейчас.

Что могла ответить Элинор? Говорить ей было трудно, потому что она плакала, а сказать что-то было необходимо. Она хотела бы ответить ласково и кротко, но не хотела выдавать себя. Никогда в жизни ей не было так трудно находить нужные слова.

— Право, я не обиделась на вас, мистер Эйрбин.

— Нет, обиделись! Иначе вы не были бы самой собой. В этом вы были так же правы, как я был неправ. Себе я простить не могу, но надеюсь услышать, что вы меня простили.

Элинор уже не могла говорить спокойно, хотя еще прятала свои слезы, и мистер Эйрбин, который несколько секунд молчал, тщетно ожидая ее ответа, направился к двери. Она почувствовала, что позволить ему уйти так было бы бессердечно, и, встав со своего места, коснулась его локтя и сказала:

— Мистер Эйрбин, не уходите! Я вас давно простила. Вы же знаете это!

Он взял руку, которая так нежно касалась его локтя, и поглядел Элинор в глаза, точно пытаясь прочесть в них всю свою дальнейшую судьбу. Его лицо было исполнено такой печальной серьезности, что Элинор не смогла вынести его взгляда. Она опустила голову, перестала удерживать слезы и не отняла у него своей руки.

Они простояли так не долее минуты, но эта минута навеки запечатлелась в памяти обоих. Элинор теперь твердо знала, что она любима: никакие самые красноречивые слова не сравнились бы в убедительности с этим грустным тревожным взглядом.

Но почему он смотрит на нее так? Почему он молчит? Неужели он ждет, чтобы первый шаг сделала она?

И даже мистер Эйрбин, как ни мало он знал женщин, даже он понял, что его любят. Ему нужно только сказать слово, и все это будет навеки принадлежать ему — эта невыразимая прелесть, эти говорящие, хотя и немые сейчас глаза, эта ясная женственность и живая любящая душа, которая пленила его в тот день, когда он впервые посетил свой приход. И теперь все это он может назвать, он назовет своим навеки. Иначе разве она оставила бы свою руку в его руке? Ему нужно сказать только слово... Но в том-то и заключалась трудность. Разве для этого достаточно минуты? Нет, наверное, минуты мало.

— Миссис Болд...— сказал он наконец и умолк,

Но если он не решался заговорить, то как же могла это сделать она? Он назвал ее “миссис Болд”, как назвал бы ее совсем незнакомый человек! Она отняла у него руку и сделала шаг к окну.

— Элинор! — сказал он робко, словно едва решаясь дать волю своим чувствам, словно все еще боясь оскорбить ее такой дерзостью. Она медленно подняла голову и бросила на него кроткий, почти жалобный взгляд. На ее лице не было гнева, который мог бы его остановить.

— Элинор! — воскликнул он снова и через мгновение уже прижимал ее к своей груди. Как это произошло, сама ли она потянулась к нему, покоренная нежностью в его голосе, он ли со смелостью, которая едва ли могла показаться ей оскорбительной, привлек ее к себе,— этого они не знали, да и я не знаю. Между ними возникла теперь такая внутренняя близость, что каждое их движение было общим. Теперь они были одно — одна плоть, один дух, одна жизнь.

— Элинор, моя Элинор, моя жена!

Элинор робко поглядела на него сквозь слезы, и он, наклонившись к ней, прижал к ее лбу губы — девственные губы, которые с той поры, когда на его подбородке пробился первый пушок, ни разу не испытали сладостного прикосновения к женской щеке.

Ее предупреждали, что ее “да” должно быть “да”, а “нет” — “нет”, но ей не пришлось произносить ни того, ни другого. Элинор сообщила мисс Торн, что помолвлена с мистером Эйрбином, однако они не сказали об этом ни слова, не обменялись никакими клятвами.

— Пустите меня,— сказала она.— Отпустите меня сейчас. Я так счастлива, что не в силах остаться. Дайте мне побыть одной!

Он не стал ее удерживать, не поцеловал ее во второй раз, не запечатлел поцелуя на ее губах. А он мог бы это сделать. Она теперь принадлежала ему всецело. Он опустил обнимавшую ее руку — руку, которая трепетала неведомым ему прежде блаженным трепетом,— и дал ей уйти. Элинор с быстротой лани убежала в свою комнату, задвинула задвижку и без помех предалась переполнявшему ее счастью любви. Она почти боготворила этого человека, который так смиренно просил у нее прощения. А теперь он принадлежал ей навсегда! Ах, как она плакала, рыдала и смеялась, вспоминая надежды, страхи и горести последних недель!

Мистер Слоуп! Да как они смели думать, что она — его избранница! — может выйти замуж за мистера Слоупа! Как они смели сказать об этом ему и без всякой нужды подвергнуть ее светлое счастье такой опасности! И тут она радостно улыбнулась, подумав обо всем том, что сможет для него сделать. Правда, ему ничего не нужно, но как приятно будет ей заботиться о нем!

Элинор встала и позвонила няне, торопясь рассказать сыну про его нового отца. Она велела ей уйти и, оставшись наедине с Джонни, который лежал на кровати, раскинув ручонки, принялась объяснять ничего не понимающему малышу, какому чудесному человеку она решила вверить опеку над ним.

Для полноты счастья Элинор не хватало только, чтобы мистер Эйрбин прижал мальчика к груди, как бы усыновляя его. Едва эта мысль пришла ей в голову, как она взяла малыша на руки и быстро спустилась назад в гостиную. Мистер Эйрбин был еще там — она услышала, как он ходит по комнате. Заглянув в дверь, она убедилась, что он один. Элинор помедлила в нерешительности, а потом вбежала в гостиную со своей драгоценной ношей.

Мистер Эйрбин встретил ее на середине комнаты.

— Вот! — сказала Элинор, совсем запыхавшись.— Вот, возьмите его... возьмите и любите!

Мистер Эйрбин взял у нее мальчика, расцеловал его и призвал на него благословение божье.

— Он будет для меня родным сыном,— сказал он, и Элинор, наклонившись, чтобы взять мальчика, поцеловала державшую его руку и тотчас убежала со своим сокровищем назад в спальню.

Вот так младшая дочь мистера Хардинга снова стала невестой. За обедом и она, и мистер Эйрбин почти все время молчали, но это как будто осталось незамеченным. А после обеда, как мы уже говорили, она объяснила мисс Торн, что произошло. На следующее утро она вернулась в Барчестер, а мистер Эйрбин отправился со своими новостями к архидьякону. Правда, доктора Грантли он дома не застал, но не замедлил сообщить миссис Грантли, что вскоре будет иметь честь породниться с ней. Миссис Грантли пришла в восторг от этой новости и обошлась с ним куда ласковее, чем до сих пор обходилась с ним Элинор,

— Боже великий! — воскликнула она (как восклицал весь Пламстед).— Бедная Элинор! Милая Элинор! Как чудовищно несправедливо с ней обошлись! Ну, ничего, теперь все будет исправлено.— Тут она вспомнила про синьору и подумала: “Как лгут люди!”

Однако в этом случае люди вовсе не лгали.

ГЛАВА XLIX

Вельзевул

Выходя из столовой с мисс Торн, Элинор вовсе не собиралась посвящать ее в свою тайну, но когда она села на кушетку рядом со старушкой, то почти тотчас проговорилась. Элинор не умела притворяться и не могла делать вид, будто мистер Эйрбин для нее чужой человек, в то время как ее сердце было полно им. А потому, когда мисс Торн, с тихой настойчивостью приводя в исполнение свой план, спросила ее мнение о том, не следует ли мистеру Эйрбину жениться, ей оставалось только признаться во всем.

— Да, пожалуй,— ответила Элинор смущенно, но мисс Торн принялась развивать свою мысль, и она добавила: — Ах, мисс Торн, он скоро женится: я с ним помолвлена.

Мисс Торн прекрасно знала, что утром, когда она гуляла с миссис Болд, та еще отнюдь не была помолвлена. К тому же все доходившие до нее слухи давали ей полное основание полагать, что об этой помолвке до сих пор не было и речи. Поэтому, как мы уже упоминали, она была застигнута врасплох. Тем не менее, она обняла свою гостью и сердечно ее поздравила.

В этот вечер Элинор не выпало случая перемолвиться с мистером Эйрбином хотя бы двумя-тремя словами — кроме тех, разумеется, которые мог бы услышать весь свет, а потому они почти не говорили. Мисс Тори старалась оставить их наедине, но мистер Торн, ничего не знавший о случившемся, и еще один гость, друг мистера Торна, так и не дали осуществиться ее благим намерениям. И бедняжке Элинор пришлось удалиться к себе в спальню, не получив нового подтверждения того, что она любима. Впрочем, жалеть ее нет никакой надобности.

На следующее утро она встала очень рано. Она намеревалась спуститься к завтраку до назначенного часа, надеясь, что найдет мистера Эйрбина в столовой — и одного. Ведь могла и ему прийти в голову такая же мысль? Вот почему Элинор была уже совсем одета задолго до часа утренней молитвы. Однако она не сразу спустилась в столовую, опасаясь выдать нетерпение, с каким она ждала встречи со своим возлюбленным,— хотя нетерпение это, бог свидетель, было чрезвычайно велико. А потому она села у окна и, то и дело поглядывая на часы, занималась со своим мальчиком, пока наконец не сочла, что дольше медлить незачем.

У двери столовой она остановилась в нерешительности, но тут до нее донесся голос мистера Торна. Ее план потерпел неудачу, и она могла спокойно войти, не боясь поставить себя в ложное положение. Мистер Торн и мистер Эйрбин, возле камина, обсуждали достоинства Вельзевула — любимого жеребчика мистера Торна. Вернее, обсуждал их мистер Торн, а мистер Эйрбин его слушал. Это замечательное четвероногое расчесало репицу о стенку своего стойла, весьма обеспокоив уллаторнского шталмейстера. Если бы Элинор помедлила еще минуту, мистер Торн уже ушел бы в конюшню.

Но, увидев свою гостью, мистер Торн заставил себя подавить снедавшую его тревогу. Вельзевулу придется обойтись без него. Однако разговор никак не вязался, и в конце концов хозяин дома не выдержал томительной неизвестности и, изысканно извинившись перед миссис Болд, поспешил к своему любимцу. Когда дверь за ним закрылась, Элинор вдруг почти пожалела, что он ушел. Не то чтобы она боялась мистера Эйрбина, но она не знала, как ей с ним держаться.

Однако он скоро рассеял ее недоумение: подойдя к ней и взяв ее за обе руки, он сказал:

— Значит, Элинор, мы с вами станем мужем и женой, ведь так?

Она поглядела ему в лицо, и ее губы сложились для ответа, но она промолчала. Однако он прочел этот ответ в ее глазах.

— Это великое доверие,— сказал он.— Великое!

— Да-да,— тихо ответила Элинор, поняв его по-своему.— И я сделаю все, что в моих силах, чтобы оказаться достойной его.

— И я также сделаю все, что в моих силах, чтобы оказаться достойным его,— торжественно произнес мистер Эйрбин.

Он обнял ее за талию, глядя в огонь, а она положила голову ему на плечо и стояла так, очень довольная своей позой. Они молчали — им не нужны были слова. Все необходимое было уже сказано. Элинор по-своему произнесла простое “да”, и мистеру Эйрбину этого было вполне достаточно.

Теперь им оставалось только наслаждаться уверенностью во взаимной любви. И как велико подобное наслаждение! Насколько оно превосходит все остальные радости, которые бог даровал своим созданиям! А для женского сердца оно упоительно вдвойне.

Когда плющ находит свою башню, когда изящный вьюнок обретает свою крепкую стену, как пышно разрастаются эти паразитические растения! Они не созданы для того, чтобы в одиночестве вздымать к небу свои ветви и без всякой защиты переносить летний жар и зимнюю стужу. В одиночестве они лишь стелются по земле и прозябают в унылой тени, не видимые никому. Но когда они обретают крепкую поддержку, к ним приходит дивная красота — победоносная и всевластная! Что башня без ее плюща или садовая стена без жасмина, дарящего ей прелесть и благоухание? Изгородь без жимолости — всего лишь изгородь.

До сих пор существует мнение (правда, теперь наполовину преодоленное силой человеческой природы), будто женщина должна стыдиться своей любви и может признаться в ней лишь тогда, когда любовь эта становится ее долгом перед мужем. Мы же хотим провозгласить иную доктрину. Женщина должна гордиться своей любовью, но пусть эта любовь будет такой, чтобы она имела право ею гордиться.

Элинор гордилась своей любовью и чувствовала (с полным на то правом), что ей есть чем гордиться. Она могла бы простоять так, положив голову ему на плечо, хоть целый день, если бы судьба и мистер Торн не помешали этому. С каждым мгновением она все теснее льнула к его груди, проникаясь все большей уверенностью, что ее дом тут. Могли ли теперь ранить ее надменность архидьякона, холодность сестры, слабоволие любимого отца? Могло ли задеть двуличие таких друзей, как Стэнхоупы? Она обрела надежный щит, который заслонит ее от всякой беды; отныне верный кормчий охранит ее от всех мелей и подводных скал. Она сбросит тяжкое бремя независимости, снова займет положение, наиболее идущее женщине, и примет на себя обязанности любящей жены и помощницы.

И он тоже стоял, не желая ничего лучшего. Оба внимательно смотрели в огонь, точно пытаясь прочесть там свою будущую судьбу, но наконец Элинор перевела взгляд на его лицо и сказала с улыбкой:

— Как ты печален! (И правда, он был если не печален, то глубоко серьезен.) Как ты печален, милый!

— Печален? — ответил он, глядя на нее.— Нет, напротив!

На него смотрели ее полные любви глаза, а при его словах она нежно улыбнулась. Такое искушение оказалось слишком сильным: забыв свою застенчивость и строгую приверженность правилам приличия, мистер Эйрбин наклонился и поцеловал Элинор в губы.

Почти тотчас появился мистер Торн, и Элинор с мистером Эйрбином были счастливы услышать, что репица Вельзевула находится в удовлетворительном состоянии.

Мистер Хардинг намеревался, вернувшись в Барчестер, тотчас поспешить в Уллаторн, чтобы заручиться поддержкой дочери в своем бунте против архидьякона по поводу предложения премьер-министра; однако от этой поездки его избавило известие, что миссис Болд неожиданно вернулась домой. Прочтя ее записку, он сразу отправился к ней.

Сколько им надо было сказать друг другу! И как уверены они были, что удивят друг друга!

— Милочка, мне очень нужно поговорить с тобой,— начал мистер Хардинг, целуя дочь.

— Ах, папа, мне надо столько тебе рассказать! — ответила дочь, целуя его.

— Милочка, они хотят сделать меня настоятелем! — сказал мистер Хардинг, и эта неожиданная новость помешала Элинор продолжать.

— Ах, папа! — воскликнула она, от радости на миг забыв про свою любовь и счастье. — Неужели? Милый папа, теперь Я совсем, совсем счастлива!

— Но, милочка, я полагаю, что мне следует отказаться.

— О, папа!

— Я уверен, ты согласишься со мной, Элинор, когда я тебе все объясню. Ты знаешь, милочка, как я стар. Если я...

— Но, папа, мне надо сказать тебе...

— Что, милочка?

— Только не знаю, как ты это примешь.

— Но что?

— Если ты не обрадуешься, если это не сделает тебя счастливым, если ты не одобришь моего решения, мое сердце будет разбито.

— Ну, если дело обстоит так, Нелли, я, конечно, все одобрю.

— Нет, я боюсь, что ты не одобришь. Я так этого боюсь! Но ведь ты не станешь спорить, что я — счастливейшая женщина на земле!

— Да, милочка? Тогда я могу только порадоваться вместе с тобой. Но все-таки скажи, Нелли, что произошло?

— Я... я собираюсь...

Мистер Хардинг подвел ее к кушетке и, сев рядом, взял за руку.

— Ты собираешься выйти замуж, Нелли? Ведь так?

— Да,— ответила она тихо.— То есть если ты это одобришь.— И тут она покраснела, вспомнив обещание, которое так недавно дала ему и о котором совсем забыла, объясняясь с мистером Эйрбином.

Мистер Хардинг не имел ни малейшего представления, кого ему предстоит назвать зятем. Неделю назад он твердо знал бы, чье имя услышит. И готов, был дать свое благословение, хотя и с тяжелым сердцем. Теперь, во всяком случае, он не сомневался, что речь идет не о мистере Слоупе, но не мог вообразить, кто же занял его место. На секунду он решил, что это Берти Стэнхоуп, и весь похолодел.

— Ну, Нелли?

— Ах, папа, обещай, что ты его полюбишь... ради меня.

— Нелли, ну, кто же это?

— Но ты его полюбишь, папа?

— Деточка моя, как я могу не полюбить того, кого любишь ты?

И Элинор шепнула ему на ухо имя мистера Эйрбина.

Удивлению и радости мистера Хардинга не было границ.

Если бы он по всему миру искал зятя себе по вкусу, то не нашел бы никого лучше мистера Эйрбина. Он был священником; его приход находился возле Барчестера; он принадлежал к кругу, к которому мистера Хардинга влекли все его симпатии; он был близким другом архидьякона; кроме того, о нем самом мистер Хардинг слышал только хорошее. Однако удивление мистера Хардинга было столь велико, что помешало ему сразу выразить свою радость. Он никогда не думал о мистере Эйрбине как о возможном муже Элинор, он никак не предполагал, что они могут понравиться друг другу. Ему казалось, что его дочь, не терпевшая высокомерия архидьякона, должна испытывать неприязнь к таким священникам, как мистер Эйрбин. Если бы его попросили выбрать себе зятя, он мог бы назвать мистера Эйрбина, но если бы его попросили отгадать имя избранника его дочери, о мистере Эйрбине он даже не подумал бы.

— Мистер Эйрбин! — ошеломленно воскликнул он.— Это невозможно!

— Ах, папа, ради бога, ни слова против него! Если ты меня любишь, не говори о нем ничего плохого. Ах, папа, Это решено, и не надо ничего менять... ах, папа!

Забывчивая Элинор! А обещание, что она не сделает выбора без одобрения отца? Она выбрала сама и теперь требовала его согласия.

— Ах, папа, он же очень хороший! И благородный, и верующий, и великодушный — в нем ведь есть все, что делает человека хорошим! — И она прильнула к отцу, умоляя его дать согласие.

— Нелли, деточка, дочурка моя! Это же правда: он благородный, хороший, великодушный человек, достойный любви женщины и восхищения друзей. Он будет мне сыном. Он будет так же дорог мне, как ты, Нелли. Родная моя девочка, счастливая моя девочка!

Нам незачем подробно воспроизводить их дальнейшую беседу. Постепенно они вернулись к вопросу о назначении мистера Хардинга. Элинор пыталась доказать отцу, как доказывали Грантли, что возраст не помешает ему быть превосходным настоятелем, но эти доводы убеждали его теперь даже меньше, чем прежде. Он почти ничего не отвечал ей, погрузившись в задумчивость. Иногда он целовал дочь и говорил “да”, или “нет”, или “совершенно верно”, или “в этом я не могу с тобой согласиться, милочка”, но она так и не сумела втянуть его в серьезный разговор о том, “быть иль не быть” ему настоятелем Барчестерского собора. О ней, о ее счастье, о достоинствах мистера Эйрбина он соглашался говорить столько, сколько хотела Элинор, а это было не так уж мало. Но о предложении премьер-министра он больше ничего говорить не хотел. Ему в голову пришла новая мысль: почему бы новым настоятелем не стать мистеру Эйрбину?

ГЛАВА L

Архидьякон доволен положением вещей

По пути в Барчестер мистер Хардинг долго убеждал архидьякона, что все их прогнозы касательно Элинор и мистера Слоупа не имели под собой ни малейшего основания. Подорвать веру архидьякона в собственную прозорливость оказалось очень нелегко. У доктора Грантли, по его мнению, было столько прямых и ясных доказательств его правоты, подтверждавшихся к тому же множеством косвенных улик, что он сперва усомнился в словах мистера Хардинга, когда тот сообщил ему, как возмутило Элинор подобное предположение. В конце концов он уступил, хотя и с оговорками. Он скрепя сердце согласился считать свое прежнее мнение ошибкой, но обставил это так, что в случае, если бы Элинор все-таки стала миссис Слоуп, он мог бы сказать: “Ну, что я вам говорил? Вспомните, что утверждали вы и что говорил я; и запомните на будущее, что я был прав в этом — как бываю прав всегда”.

Однако он пошел в своих уступках так далеко, что обещал побывать у Элинор,— и приехал к ней в самый разгар ее беседы с отцом. Мистер Хардинг должен был так много сообщить и так много выслушать, что совсем забыл предупредить Элинор об ожидающей ее чести, и она совсем не была готова увидеться с архидьяконом, когда услышала его голос в передней.

— Это архидьякон! — воскликнула она, вскакивая.

— Да, милочка. Он просил предупредить тебя, что он к тебе заедет, но, по правде сказать, я совсем про это забыл.

Элинор убежала, вопреки всем просьбам отца. В эти первые радостные часы ей меньше всего хотелось выслушивать извинения и поздравления архидьякона. Он ведь будет говорить так много и так скучно! А потому архидьякон нашел в гостиной только мистера Хардинга.

— Вам придется простить Элинор,— сказал мистер Хардинг.

— Что-нибудь случилось? — спросил доктор Грантли, который немедленно решил, что вся правда о мистере Слоупе наконец-то стала явной.

— Да, кое-что случилось. Пожалуй, вы будете сильно удивлены.

По лицу тестя архидьякон понял, что речь все-таки пойдет не о мистере Слоупе.

— Нет,— ответил он.— Меня уже больше ничто не способно удивить.

В наши дни многие люди, подобно архидьякону, следуют (или делают вид, что следуют) принципу nil admirari[35]. Однако, если судить по их виду, они поддаются внезапным эмоциям точно так же, как и их деды и бабки.

— Как вы думаете, что сделал мистер Эйрбин?

— Мистер Эйрбин? Надеюсь, вы имеете в виду не дочь Стэнхоупа?

— Нет, не эту женщину,— ответил мистер Хардинг, радуясь сюрпризу, который ждал архидьякона.

— Не эту женщину? Значит, тут замешана какая-то женщина? Если вы о нем что-то знаете, то почему вы молчите? Я терпеть не могу такие загадки и тайны.

— От вас это не тайна, архидьякон. Хотя, конечно, дальше разглашать это пока не следует.

— Ну?

— Обещайте, что вы никому не скажете. Кроме Сьюзен, конечно.

— Вздор!— воскликнул архидьякон, сердясь от нетерпения.— Никаких тайн мистера Эйрбина вы знать не можете!

— Только одну: они с Элинор помолвлены.

По лицу архидьякона было видно, что он этому не поверил.

— Мистер Эйрбин! Это невозможно.

— Во всяком случае, так мне сказала Элинор.

— Это невозможно,— повторил архидьякон.

— Я так не считаю. Я и сам был очень удивлен, но отсюда не следует, что это невозможно.

— Она, наверное, ошиблась.

Мистер Хардинг заверил его, что это отнюдь не ошибка, что мистер Эйрбин, как он узнает, вернувшись домой, уже побывал в Пламстеде, чтобы сообщить об этом, что это известно даже мисс Торн и что, короче говоря, помолвка была самая настоящая.

— Боже великий! — воскликнул архидьякон, расхаживая по гостиной Элинор.— Боже великий! Боже великий!

Эти восклицания свидетельствовали о том, что он поверил — так, во всяком случае, решил мистер Хардинг, и вполне справедливо. Первое из них явно выражало некоторое неудовольствие по поводу этой новости, второе просто указывало на удивление, а в тоне третьего мистер Хардинг, как ему показалось, уловил удовлетворение.

Так это и было. Архидьякон не мог не испытать неудовольствия при мысли о том, как неверны были все его предположения. Если бы только ему самому пришел в голову этот брак, когда он приглашал мистера Эйрбина в Пламстед, его репутация человека мудрого и проницательного получила бы такое подтверждение, что он почти сравнялся бы с Соломоном. И почему он об этом не подумал? Разве не мог он предвидеть, что, став приходским священником, мистер Эйрбин захочет жениться? Он предугадал, что Элинор захочет выйти замуж, так как же он не увидел, что мистер Эйрбин должен понравиться ей куда скорее, чем мистер Слоуп? Архидьякон обнаружил, что попал пальцем в нёбо и, разумеется, не мог сразу справиться со своей досадой.

Велико было и его удивление. До чего же хитро вели себя эти голубки! Как они его провели! Он бранил Элинор за ее воображаемое увлечение мистером Слоупом, а она-то была влюблена в его собственного протеже мистера Эйрбина, и он сообщил тому же мистеру Эйрбину о своих опасениях относительно матримониальных планов мистера Слоупа! Вполне естественно, что архидьякон был удивлен.

Но у него были и все причины чувствовать удовлетворение. Этот брак разрешал все его затруднения. Во-первых, мистер Слоуп теперь уже никак не мог стать его свояком, что само по себе было большим утешением. Во-вторых, мистер Эйрбин, как никто, подходил для этой роли. Но самым главным был тот удар, который этот брак наносил мистеру Слоупу. Мистер Слоуп, без сомнения, лишался жены, уже ходили слухи, что он недолго останется во дворце, и, если бы только мистер Хардинг не был так упрям, миновала бы и самая страшная опасность. Мистер Слоуп, вероятно, признает себя побежденным и предпочтет покинуть Барчестер. И архидьякон вновь сможет дышать чистым воздухом.

— Ну-ну! — сказал он.— Боже великий, боже великий! — И тон пятого восклицания окончательно убедил мистера Хардинга в том, что архидьякон доволен.

И тогда медленно, постепенно, исподволь мистер Хардинг изложил свой план. Почему бы новым настоятелем не стать мистеру Эйрбину?

Медленно, постепенно, не без колебаний архидьякон согласился с точкой зрения тестя. Как ни нравился ему мистер Эйрбин, каким искренним ни было его восхищение богословскими талантами этого джентльмена, он никогда не дал бы согласия на шаг, который должен был лишить его тестя заслуженного им повышения, если бы оставалась хоть малейшая надежда принудить тестя принять повышение, которое он заслужил. Но архидьякон по прошлому опыту знал, с каким упрямством способен мистер Хардинг следовать собственному мнению, вопреки советам всех своих друзей. Он сознавал, что этот кроткий уступчивый человек не поддастся ни на какие уговоры и откажется от предложенного ему высокого сана, раз, но его убеждению, принимать этот сан ему не следует. И вот он также задал себе вопрос: “А почему бы мистеру Эйрбину и не стать настоятелем Барчестерского собора?” В конце концов они уговорились отправиться на следующее утро с первым же поездом в Лондон, заехав по дороге в Оксфорд. Они полагали, что совет доктора Гвинна может оказаться им полезен.

После этого архидьякон поспешил в Пламстед, чтобы приготовиться к поездке. Так как день был солнечный, он приехал в Барчестер в двуколке, и теперь, проезжая по Хай-стрит, на перекрестке увидел мистера Слоупа, которого не сбил только потому, что успел вовремя натянуть вожжи. Они не разговаривали друг с другом с того достопамятного дня, когда впервые встретились в кабинете епископа. И теперь они тоже не обменялись ни словом, а только поглядели друг другу прямо в глаза, и выражение на лице мистера Слоупа было таким же наглым, вызывающим и торжествующим, как всегда. Если бы доктор Грантли не был твердо уверен в обратном, он не усомнился бы, что его враг заполучил сан настоятеля, богатую жену и прочие блага, к которым так стремился. На самом же деле он потерял все, и епископ, только что отказался от его услуг.

Покинув город, архидьякон проехал мимо столь знакомых ему ворот Хайремской богадельни. Там стоял неказистый деревенский фургон, груженный неказистой мебелью, а возле хлопотала миссис Куиверфул — отнюдь не в шелковом парадном: платье, а одетая довольно-таки неопрятно и неряшливо, в затрапезной шляпке и шали, далеко не являя собой картину очаровательного женского изящества. Она была занята устройством своего нового дома и выбежала навстречу фургону, не ожидая, что кто-нибудь окажется свидетелем прибытия их пожитков. Появление архидьякона застигло ее врасплох.

Знакомство миссис Куиверфул с доктором Грантли и его семьей было самым незначительным. Архидьякон, конечно, знал всех подчиненных ему священников, да и почти всех священников епархии, а также их семьи. С мистером Куиверфулом ему часто приходилось беседовать о различных делах, но миссис Куиверфул он видел всего два-три раза. Однако в эту минуту он пребывал в слишком хорошем настроении, чтобы проехать, не заметив ее. Куиверфулы, все до одного, не ждали от доктора Грантли ничего хорошего: им было известно, как горячо он желал, чтобы мистер Хардинг вернулся в свой старый дом при богадельне, а о том, что мистеру Хардингу предложен дом при соборе и сан настоятеля, им известно не было. Поэтому миссис Куиверфул была немало удивлена и обрадована его любезным тоном.

— Кан поживаете, миссис Куиверфул, как поживаете? — сказал он, протягивая: ей с высоты двуколки левую руку.— Я очень рад видеть, что вы заняты столь приятной и полезной работой. Очень рад.

Миссис Куиверфул поблагодарила его, пожала протянутую руку и бросила на него подозрительный взгляд, опасаясь, что в его словах кроется ирония.

— Прошу, передайте от меня мистеру Куиверфулу,— продолжал архидьякон,— что я весьма доволен его назначением. Это хорошее место и хороший дом, и я очень рад видеть в нем вас. До свидания, до свидания.— И он покатил дальше, оставив миссис Куиверфул удивляться и радоваться его неожиданной доброжелательности. В целом все складывалось очень удачно, и архидьякон мог позволить себе быть снисходительным к миссис Куиверфул. Он глядел с двуколки на мир, улыбаясь, и простил былые грехи всем обитателям Барчестера — всем, за исключением миссис Прауди и мистера Слоупа. Если бы ему встретился епископ, то даже и его он готов был бы ласково погладить по голове.

Архидьякон решил поехать домой через приход Св. Юолда. Это означало крюк в три мили, но он чувствовал, что не может отбыть в Лондон, не поздравив мистера Эйрбина. Дома он его не застал и немедленно предположил, что встретит его где-нибудь по дороге между их домами. И действительно, на полпути за крутым поворотом он увидел мистера Эйрбина, который ехал верхом.

— Ну-ну-ну-ну! — громко, радостно и с превеликим благодушием воскликнул архидьякон.— Ну-ну-ну-ну! Итак, нам нечего больше опасаться мистера Слоупа!

— Миссис Грантли сказала мне о предложении, которое сделали мистеру Хардингу.

— Мистер Слоуп, как я слышал, лишился не только сана настоятеля,— заметил архидьякон с плутовским смешком.— Вы хорошо хранили свою тайну, Эйрбин. Но теперь мне все известно.

— Я не хранил никакой тайны, архидьякон,— ответил мистер Эйрбин, слегка улыбаясь.— Ни одного дня. О своем счастье я узнал только вчера вечером, а сегодня утром отправился в Пламстед получить ваше одобрение. Судя по тому, что говорила мне миссис Грантли, я позволяю себе надеяться, что получу его.

— Я от души, от души рад! — объявил архидьякон, сердечно пожимая руку своего друга.— Ничего лучше я не мог бы пожелать. Она — превосходная молодая женщина, и не бесприданница, и я думаю, она будет вам хорошей женой. Если она будет исполнять свой долг по отношению к вам, как исполняет его ее сестра по отношению ко мне, вы будете счастливейшим человеком, вот и все! — Архидьякон умолк, и в его глазах даже блеснули слезы.

Мистер Эйрбин ответил архидьякону таким же горячим пожатием, но ничего не сказал. Его сердце было слишком переполнено, и он не находил слов для выражения своей радости. Однако доктор Грантли понял его так хорошо, словно он говорил час без умолку.

— И вот что, Эйрбин,— заявил он.— Венчать вас буду только я! Мы увезем Элинор в Пламстед и сыграем свадьбу там. Я расшевелю Сьюзен, и мы устроим все на самую широкую ногу. Завтра я уезжаю в Лондон по важному делу. Со мной едет Хардинг. Но я вернусь прежде, чем ваша невеста успеет сшить подвенечное платье.

На этом они расстались, и архидьякон весь остаток пути мысленно готовил свадебные торжества. Он твердо решил искупить свою вину перед Элинор. Он покажет ей, какая дистанция разделяет в его мнении Слоупов и Эйрбинов! И он принял еще одно неколебимое решение: если мистера Эйрбина не сделают настоятелем, то дом священника в приходе Св. Юолда получит новый фасад и окно-фонарь в столовой, которые оплатит он, архидьякон.

— Нас таки провели, Сью,— сказал он жене, целуя ее, едва вошел в дом. Он называл ее “Сью” не чаще двух-трех раз в год и только в самых знаменательных случаях.

— Элинор оказалась гораздо разумнее, чем мы полагали,— ответила миссис Грантли.

В этот вечер в Пламстеде царила радость и миссис Грантли обещала мужу открыть свое сердце для мистера Эйрбина. До сих пор она наотрез отказывалась это сделать.

ГЛАВА LI