– Очень повезло, – согласилась я. – Ты так хорошо разбираешься во всех этих интригах. – Широко улыбаясь, я поднялась на ноги и взяла Сигурда под руку. – А теперь пойдем пировать, выпивать и вспоминать славное прошлое.

Все уже ушли, и мы со Швейцаром пьем кофе. Где-то через полчаса в дверь стучат.

Сигурд поцеловал меня в лоб:

«Ричи, не иначе», — думаю я.

– Лучшего и желать нельзя.

Швейцар, мне кажется, кивает, соглашаясь с гипотезой. Я иду открывать.

Мы вышли из моих покоев рука об руку и отправились в тронный зал.



— Здравствуй снова, Ричи! Забыл что-то?



— Нет.

Я подошла к первому дозорному огню. В шерстяном платье, украденном у рабыни, жутко чесалась кожа, но мне было не до того. Юноша, которого я приметила чуть раньше, по-прежнему стоял у огня. Подойдя ближе, я осознала, что он еще более рослый, чем показалось изначально. Молодость сглаживала остроту черт его угловатого лица. На вид ему было девятнадцать или двадцать.

Он заходит, и мы садимся на кухне.

– Проголодался? – Я протянула ему корзину с копченой пикшей и хлебом, которую я забрала с пира, как только все уснули.

— Кофе?

Застенчиво улыбнувшись, юноша подошел ближе:

— Нет.

– Спасибо.

— Чаю?

Кивнув, он развернулся и зашагал обратно к огню, но я увязалась за ним.

— Нет.

– Как тебя зовут?

— Пива?

Вопрос удивил юношу, и он принялся озираться по сторонам – не иначе как в поисках моих несуществующих спутников, пришедших его подразнить. Осознав, что мы одни, он вновь улыбнулся:

— Нет.

– Леон. А тебя?

– У рабов нет имен… но мама звала меня Ойне. – Я протянула руки к огню, наслаждаясь близостью открытого пламени. – Я к вам приплыла сегодня вечером.

— Слушай, тебе не угодишь…

Он взглянул на корабль, стоящий на якоре в лонгфорте.

На это он не отвечает. А потом смотрит на меня и жестко так спрашивает:

– Значит, твоя хозяйка – ирландская королева?

— Ты за мной следил?

– Нет. Мой хозяин – воин по имени Фальк.

Я твердо смотрю ему в глаза и говорю:

Отломив кусок хлеба, Леон протянул его мне. Я взяла хлеб и уселась рядом с ним.

— Я вообще за всеми слежу.

– А ты тоже раб?

Ричи засовывает руки в карманы и ежится:

Он кивнул:

— А ты, часом, не извращенец?

– Сигурд напал на мою деревню в Сицилии, но я тогда был совсем маленьким и уже ничего не помню.

Интересно, ведь Софи то же самое сказала. Я пожимаю плечами:

– Тебе здесь нравится?

— Ну, не больше, чем все остальные.

– Здесь не так плохо. – В его голосе послышалась нарочитая беззаботность, и я молча ждала, пока он продолжит. Несколько мгновений спустя Леон обнажил меч. – Если я проявлю себя во время летних набегов, Сигурд меня вознаградит. Может, однажды я даже смогу построить собственный дом и найти жену. – Еще раз взглянув на клинок, он снова сунул его в ножны. – А ты? Нравится тебе твой хозяин?

— А ты можешь перестать делать… это?

– Не очень-то.

— Нет.

– А ирландская королева правда такая красивая, как все говорят?

— Это почему? — придвигается он ко мне.

– Не мне о том судить, – пожала плечами я.

— Потому что не могу.

Леон уставился на меня большими серьезными глазами.

Ричи, похоже, думает, что я его дурачу. Черные глаза спрашивают: «Как насчет того, чтобы объясниться?» Ну что ж, правду так правду.

– Вряд ли она такая же красивая, как ты.

Я иду в спальню и вытаскиваю карты из ящика комода. Они шлепаются на стол перед моим другом.

Рассмеявшись, я схватила пару поленьев и бросила их в костер. Протянув руку, я дотронулась до огня волшебной силой, и языки пламени тотчас вспыхнули, становясь жарче и выше. Глядя на них, я думала о танцующих девушках на дублинских языческих торжествах.

— Помнишь, мне в сентябре прислали карту по почте? Я сказал, что выкинул ее. Так вот, я соврал.

Леон, казалось, ничего не заметил. Он продолжал неотрывно смотреть на меня.

Речь изливается из меня плавно. Я смотрю Ричи в глаза.

– А сбежать ты не хочешь? – прошептала я.

— И ты на одной из карт. Я должен доставить тебе послание.

– Нет. Я не знаю куда… Да и жизнь эта… Ну, я к ней привык.

— Ты… уверен?

Я молча наслаждалась жаром костра, пробирающим до самых костей.

– А ты? Хочешь сбежать? – шепотом спросил он.

Он пытается убедить меня, что это какая-то ошибка, но я твердо стою на своем. Только качаю головой — нет, мол. Подмышки, кстати, взмокли.

– Я тоже не знаю, где мой дом.

— Это ты, — убежденно сообщаю я.

– Тогда чего ты хочешь?

— Но почему?

В его карих глазах сверкали красные искорки пламени, а высокие скулы оттеняли нижнюю часть лица. На темной коже и темных волосах блестел лунный свет.

Ричи смотрит умоляюще, но я не должен поддаваться жалости. Нельзя позволить ему снова провалиться в этот черный лабиринт, где в темном доме есть темная комната, в которой на полу валяется, растоптанная, его гордость. Поэтому я продолжаю холодным, сухим голосом:

– Прямо сейчас я притворяюсь. У меня сто разных лиц для ста разных людей. А вот чего хочу я сама? – Я провела языком по нижней губе. – Прямо сейчас я хочу одного.

— Ричи, посмотри на себя. Тебе не стыдно?

Леон неотрывно смотрел на меня, подняв бровь и приоткрыв рот. Я медленно подступила ближе, едва не касаясь щекой шеи юноши, и скользнула пальцами по его тунике. Он задержал дыхание, но мы стояли так близко, что я отчетливо слышала, как колотится сердце юноши. Подняв голову, я поймала его взгляд, обращенный на меня.

Он смотрит на меня так, словно я только что пристрелил его собаку. Или сообщил о скоропостижной смерти матери.

– Чего же? – едва слышно спросил он.

Каждую ночь он сидит на кухне и слушает радио. И неважно, что говорят ведущие. Слова всегда — одни и те же. Те самые, что я сейчас произнес. Мы оба это знаем.

Медленно ухмыльнувшись, я прижалась губами к его уху.

Ричи буравит взглядом стол.

– Наслаждения.

А я смотрю в какую-то точку у него над плечом.

Мы оба сидим и думаем над тем, что я только что произнес. Ричи, правда, сидит с обиженным видом.

Остров Феннит, 992 год

Заседание наше друг напротив друга продолжается довольно долго. Прерывает его знакомая вонь — в кухню заходит Швейцар.

Фоула

— Эд, ты хороший друг, — наконец говорит Ричи. На лицо его возвращается прежнее расслабленное, всем довольное выражение. Ему, правда, трудно удержать его. — А ты, — обращается мой друг к Швейцару, — воняешь, как выгребная яма.



С такими словами Ричи встает и уходит.

почти взлетела по лестнице, ведущей в комнату Томаса. Подбежав к его столу, я смела на пол гору свитков.

Отголоски этих слов гуляют по кухне. Я прислушиваюсь к улице. Слышу, как взревывает «кавасаки» — и удаляется в ночь, темную и неподвижную.

– Да как ты посмел!

«Мне кажется, ты был излишне суров», — замечает Швейцар.

Лицо Томаса оставалось бесстрастным.

Некоторое время мы стоим и молчим друг напротив друга.

– Я был верен принципам Нового соглашения.



– Ты верен только своим прихотям!

На следующую ночь я прихожу на то же место. К дому Ричи. Отступаться нельзя.

Проснувшийся Шенна захлопал крыльями и уставился на меня, как на паука: со смесью отвращения и голода. К его лапе был привязан толстый свиток. Ворон наверняка должен лететь с посланием к одному из Потомков, наблюдавших за смертными из монастыря, но слишком уж он любил послушать, как мы спорим.

– Прихотям? – невозмутимо повторил Томас. – Даже и не вспомню, когда потакал им в последний раз.

Вот он проходит через кухню. И появляется на крыльце — в одной руке радиоприемник, в другой бутылка. Я слышу его шаги, потом голос:

– Не лги. Ты всегда ненавидел Роунат.

— Эд?

Он мягко постучал пальцами по краю стола и опустил ладонь на столешницу.

Выхожу из тени.

– Не понимаю, чем ты так расстроена. Тебя поддержали четыре хранителя, и я охотно согласился с решением большинства. В отличие от твоей сестры, которая столь нагло попрала принятые нами законы.

— Пойдем к реке, — говорит Ричи.

– Хоть у кого-то в Совете есть головы на плечах.



Река огибает пригород. Мы сидим на берегу — от дома Ричи не так уж далеко идти. И передаем друг другу бутылку. Тихо бормочет радио.

Я выпалила эти слова прежде, чем успела хорошенько их обдумать. Мои слезы давно уже высохли: осталась лишь чистая ярость. И чем жарче я горела, тем холоднее становился Томас. Так происходило всегда, и этот случай не стал исключением.

— Знаешь, — говорит Ричи после некоторого молчания, — я раньше думал, что у меня синдром хронической усталости.

Он вздохнул, наклонился и подобрал свитки с пола.

И замолкает, словно забыл, что хотел сказать.

– Жизни твоей сестры ничего и никогда не угрожало. Мы вынесли приговор еще до суда и вместе условились, как будем голосовать.

— Ну и? — подстегиваю я.

– Но зачем?

— Что?

– Какой урок усвоили остальные Потомки после суда над Роунат? – Томас отвлекся от книги, и его темно-зеленые глаза посмотрели прямо на меня. – Того, кто нарушит законы, ждет смерть.

– Или изгнание.

— Синдром хронической усталости.

Он наградил меня многозначительным взглядом.

— А, да, — вспоминает Ричи, о чем шла речь. — Так вот, я думал, это оно. А потом понял — никакой это не синдром. Просто я ленивый говнюк.

– Одна лишь Роунат достаточно глупа, чтобы нарушить закон не из-за жажды власти. Но если другие Потомки задумывались о том, чтобы оказывать влияние на смертных в корыстных целях, теперь они узнали наверняка: пощады не будет.

М-да, это тянет на полноценную шутку.

– Значит, вы просто использовали мою сестру?

— Ну, ты не один такой…

Томас покачал головой:

— Эд, смотри, у большинства людей есть работа. У Марва есть работа! Даже у тебя!

– Я так не считаю. Я сделал для нее все, что мог, но другие хранители не соглашались ни на какой приговор, кроме изгнания. Только ради тебя я молил их смягчить наказание. Впрочем, ты редко понимала, чем мне приходится жертвовать по твоей вине.

— Что значит — даже у меня?

Я не сводила с него глаз. В этот раз я не позволила воспоминаниям об Ифе и нашем совместном прошлом затуманить рассудок. Во время суда у меня кровь застыла в жилах, когда Аффрика пошевелила пальцами и едва не подняла руку. Она лишь в самую последнюю секунду решила, как голосовать.

— Ну, я хотел сказать, что ты… ну… на высокие цели не замахиваешься.

– Ты лжешь.

— Хорошо сказано, — согласно киваю я. Отпивая большой глоток, замечаю: — И да, водитель такси — это не работа, на самом-то деле.

Томас вздрогнул и стиснул челюсть. Раньше я никогда его в этом не обвиняла. Я всякий раз отбрасывала сомнения, уступала, безропотно соглашалась с ним… и просила прощения.

— А что же? — удивляется Ричи.

– Если ты так правда считаешь – что же, пожалуйста. – Его голос вновь стал бесстрастным. – Надеюсь, когда ярость утихнет, ты поймешь, что я тебе не враг. – Он указал на кресло, стоявшее рядом со столом. – Присядешь? Нам нужно обсудить еще кое-что.

Я думаю, прежде чем ответить:

– Не сейчас. – Я резко развернулась и направилась к лестнице.

— Так. Отговорка. Предлог, чтобы не браться за серьезное дело.

Ричи молчит. Он знает, что я говорю правду.

– Речь не о личных вопросах, а о делах Совета. Боюсь, я настаиваю. – Он вновь ткнул пальцем в кресло.

Мы пьем и смотрим, как мимо несется вода в реке.

– Нет.



– Хорошо, – произнес он, когда я уже собралась спускаться. – Ступай, если не желаешь обсудить, как поступить с ребенком Роунат.

Так мы сидим около часа.

Я замерла на месте, и он взглянул на меня с кривой ухмылкой.

Ричи поднимается и заходит в воду. По колено и дальше.

– На стуле будет удобнее. – Он вновь указал на пустое сиденье, но я не сдвинулась с места. – Что же, тогда я начну. – Томас взял со стола один из свитков. – У меня есть для тебя поручение. Справившись с ним, ты одновременно поможешь Совету и исполнишь пожелание сестры.

— Вот на что похожа наша жизнь, — говорит он.

Мое сердце забилось быстрее. В глазах Томаса мне почудилось знакомое выражение, которое словно говорило: «Ты слишком мнительна. Видишь, я ни при чем. Я пытаюсь помочь».

Похоже, ему понравилась идея, что мир, как река, течет мимо него.

— Мне двадцать лет!

Прежде чем я успела ответить, комнату заволокло туманом. Опустив руки, я приготовилась к появлению Гобнет. Такие могущественные ведьмы, как она, умели возникать, исчезать и переноситься на небольшие расстояния, но их всегда сопровождали следы чар. Когда Гобнет творила волшебство, вокруг появлялась туманная дымка.

Хендрикс — или Прайор? — подмигивает с его бицепса.

– Как ты, Фоула? – тихо спросила она.

— И что? У меня душа не лежит ни к какому, ну просто абсолютно ни к какому занятию!

Как только Гобнет поняла, что я не собираюсь нарушать затянувшееся молчание, она прищурилась, переводя взгляд с Томаса на меня.

Правда может быть абсолютно жестокой. Мне остается только восхищаться точностью формулировки.

– Разве Томас не объяснил тебе наш замысел? – настойчиво спросила она. – Я бы никогда не подняла руку, если бы на кону действительно стояла жизнь Роунат.

Да уж, обычно мы стараемся убедить себя: мол, у меня все в порядке. Но иногда правда выходит наружу, и от нее уже не отвертишься. И ты понимаешь: «я в порядке» — это не утверждение. Это вопрос. Даже сейчас я сижу и думаю, сколько в моей жизни правды, а сколько такого самовнушения.

Гобнат с неловкостью обошла стул и попыталась погладить мою руку. Я ее оттолкнула.

Поднявшись, я тоже захожу в воду.

– Не трогай меня.

Мы стоим рядом, по колено в реке, и открывшаяся правда безжалостно оттягивает мокрые штаны.

– Она нам не верит, Гобнет.

Мимо с шумом течет вода.

Томас смотрел на меня, как на провинившуюся девчонку, которая опрокинула тарелку на пол и не желала за собой убирать. Веселье вперемешку с раздражением.



Гобнат опешила:

— Эд? — тихо говорит Ричи. Мы все еще стоим в воде. — На самом деле я хочу только одного.

– Фоула, да как ты можешь такое думать? Я же с вами так давно дружу! Я…

— Чего же?

– Сейчас нет смысла ее переубеждать, – перебил Томас. – Давайте сосредоточимся на деле, а потом разойдемся по постелям, хорошо? День и без того выдался утомительным.

Ответ прост:

— Чтобы мне хотелось хотеть.

Щеки Гобнат покрылись легким румянцем, но она взяла себя в руки и уселась в кресло. То кресло, где обычно сидела я.

– Меня беспокоит король Манстера, Бриан Бору, – начал Томас.

Гобнат кивнула, пытаясь скрыть интерес за напускным хладнокровием:

6

– Между Брианом и верховным королем Шехналлом назревает конфликт. Боюсь, кровопролитной войны не избежать.

– И?

Господи, благослови бедного беззубого бородача

– Последствия будут катастрофическими. Оба короля готовят огромные армии, собирая не только ирландцев, но и наемников. Если война действительно начнется, мы должны знать, куда посылать целителей для помощи невинным. – Томас постучал по губам указательным пальцем. – Тем не менее ни один из наших наблюдателей в монастырях не сумел выяснить, что затевает король Бриан.



Гобнат, пристально наблюдавшая за Томасом во время его речи, повернулась ко мне.

– Мы надеемся, что тебе с этим повезет больше.

На следующий день Ричи не идет в паб. Букмекерскую контору тоже обходит стороной. Мой друг начинает искать работу. Что до меня, то сказанное над ночной рекой не дает покоя и мне.

Чем я занимаюсь? Вожу пассажиров, а они мне говорят, куда ехать и что делать. Еще наблюдаю за людьми. Говорю с ними. Вот, погода сегодня хорошая, опять же. Это так важно — хорошая погода.

Похоже, я жалуюсь на жизнь.

Я переводила взгляд с одного на другую и ждала, когда они засмеются. Они же шутят, верно? Незадолго до рождения Ифы я два года провела в Келлском женском монастыре. Жить с монахинями было несложно, и мне нравилось работать в поле, но меня утомляли одиночество и постоянные молитвы. Вытягивать сведения из заезжих королев и принцесс у меня тоже получалось из рук вон плохо, и Томас прекрасно об этом знал.

Ною.

– Нет, я вам точно не подхожу. К тому же я сомневаюсь, что настоятельницы принимают в монастыри послушниц с детьми.

Или нет?

Томас искоса взглянул на меня.

Наверное, нет.

Я же сам выбрал эту работу.

«И что, нравится?» — спрашиваю я себя.

– О нет, ты отправишься не в монастырь.

И на протяжении нескольких километров пытаюсь убедить — мол, да, нравится. Еще бы, самое то! Однако в глубине души я знаю — нет. Не то. Знаю, что работа в таксопарке, жизнь в убогой съемной хибаре — это не то, что мне нужно в жизни. Так не должно быть.

– Бриан Бору молится со священниками и монахами, – подхватила Гобнат, – но он им не доверяет. Точно так же ведут себя его дети.

– Значит, надеяться не на что.

Такое впечатление, что в какой-то момент я сел и сказал: «Это — Эд Кеннеди».

– Мы так не думаем. Мы считаем, что Бриан доверяет своему внутреннему кругу. – Томас поправил пряди, соскользнувшие ему на шею. – Он весьма необычный правитель. Начнем с того, что этот выскочка вообще не должен был стать королем Манстера – он из другого клана. Многие из его ближайших друзей – простолюдины.

Словно представил себя себе.

И вот куда это завело.

Гобнет кивнула и добавила что-то еще про скромные корни короля Бриана, но я пропустила ее слова мимо ушей. Мне стоило огромных усилий не вскочить и не стукнуть заговорщиков лбами. Было противно даже смотреть на них, не то что слушать, как они плетут свои козни – словно позабыв, что только что изгнали с острова мою сестру. Впрочем, мне не оставили выбора. Роунат хочет, чтобы я воспитала ее ребенка, и я обязана помочь. Это означало, что Томасу нельзя дать ни единого повода отдать моего племянника кому-то еще. Единственный выход – принять его условия.



А еще – на время стать женщиной, которой я была раньше. Фоулой, которая души не чаяла в Томасе и отчаянно жаждала его одобрения. Дурой, которая всегда позволяла ему настоять на своем, сколько бы боли это ни причиняло нам с Ифой.

— Эй, а мы правильно едем? — спрашивает пухлый пассажир в деловом костюме.

– Ты нас слушаешь, Фоула? – нахмурился Томас.

Я смотрю в зеркало заднего вида и говорю:

– Слушаю.

— Понятия не имею.

Заметив, что я отвлеклась, Гобнет напомнила, о чем шла речь.



– Мы хотим, чтобы ты отправилась в Манстер, назвалась лекарем и добралась до королевского дуна – Киллало. Там ты должна исцелить одного из приближенных Бриана и тем самым завоевать его доверие.

Следующие несколько дней проходят без приключений. Однажды вечером мы играем в карты, и я понимаю: пора заняться Марвом. Дело Ричи, похоже, завершено. Очередь за вторым другом.

– С помощью дара? – Я вскинула бровь. – Разве это не повод для изгнания… или казни?

Искоса поглядывая на него, я думаю: «Ну и что, черт побери, мне с ним нужно делать?» У него есть работа. Есть деньги. Понятно, что у него самая хреновая машина в мире, но опять же, он не хочет покупать новую! Не хочет на нее тратиться!

Так чего же хочет Марв?

– Фоула, ты способна вылечить смертного и без помощи дара, – заверила Гобнет. – Ты лучше всех нас разбираешься в травах и растениях. Тебе не нужно использовать дар, чтобы король тебя заметил.

Что ему на самом деле нужно?

Томас медленно и глубоко вздохнул:



– Если ты произведешь на него впечатление, он может сделать тебя одной из своих приближенных. В противном случае ему все равно понадобятся лекари для армии. Даже если ты просто разведаешь, когда и куда он отправит войско, эти сведения нам пригодятся. К тому же в Манстере ты наверняка найдешь подходящую смертную семью, которой можно будет отдать на воспитание сына Роунат.

С остальными посланиями было проще — я ждал, что ответ придет как-то сам собой.

– Позволь уточнить: ты хочешь, чтобы я убедила короля поведать мне – женщине – военные тайны? – Я взглянула Томасу в глаза. – С чего бы ему вообще мне что-либо доверять? Вы оба знаете, что соблазнительница из меня никудышная.

Однако в случае с Марвом это явно не так, подсказывает интуиция. Ответ — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Я каждый день вижу его, но прохожу мимо. Не замечаю. Все-таки между «видеть» и «обнаружить» — большая разница.

– Я бы никогда не попросил тебя никого соблазнять. – Томас потер переносицу. – Более того, я долго думал, как обеспечить твою безопасность.

Да, Марв нуждается в моей помощи.

Гобнет поднялась и протянула мне руку.

Но что конкретно я должен сделать?

– Фоула, подойди.

Пока непонятно.

Я не шевельнулась. Гобнет понуро опустила взгляд.



– Что же, тогда подойду я.

Так проходят все следующие сутки. В сомнениях. Пришла и прошла новогодняя ночь. Над городом взрывались фейерверки. Какая-то пьяная шваль налепила всякой праздничной фигни на машину — причем, судя по воплям, ребята были абсолютно счастливы. Знаем-знаем, чем кончается такой веселый вечер, — наволочка воняет пивом и перегаром, а в голове плещется тяжелое похмелье.

Она медленно зашагала ко мне, вытянув пальцы, пока не коснулась моей щеки. Внезапно я почувствовала, как меня переполняет жар, и скрючилась от невыносимой боли во всем теле. Вокруг нас кружился туман. Я испустила жуткий крик, и Гобнет ослабила колдовскую хватку.

На этот раз все пошли в гости к Ричи. Я работал и подгадал, чтобы ближе к полуночи заехать и всех поздравить. Родители Ричи тоже дома, все веселятся. Я пожимаю руки Марву, Ричи и Саймону. Целую Одри в щечку. Спрашиваю, как у нее получилось взять отгул. Видимо, просто повезло.

Я провела рукой по саднящей коже.

А потом — снова за работу. Дома я оказываюсь под утро, — Швейцар ждет, не ложится. Ну что ж, вот я и вернулся, дружище. Наливаю себе и собаке. Праздник же. И поднимаю тост: «За тебя, мистер Швейцар! Здоровья тебе! Надеюсь, ты и в следующем году меня не покинешь!» Швейцар выпивает (или вылакивает?) и уходит к двери и там засыпает.

– Что ты со мной сделала?

К Новому году я отношусь настороженно. А может, я просто не в настроении праздновать — именно в этом году. Наверное, из-за того, что отца с нами больше нет. А без него праздники — Новый год, Рождество — уже не те, что прежде. Понятно, что папа был перманентно пьян и не очень включен в процесс, но мне все равно грустно.

– Посмотри в воду.

А еще я убираю полотенца из ванной и из кухни — на кухне оно до невозможности извазюканное, кстати. У папы была на это дело идиосинкразия. Суеверие такое, если хотите. Нельзя оставлять ничего сушиться в ночь на Новый год. Офигенное духовное наследие, скажете вы, но это лучше, чем ничего.

Я подбежала к столу Томаса и склонилась над стоящей на нем чашей. Левую половину моего лица изуродовали жуткие шрамы, словно оставшиеся после серьезного ожога. Волосы с левой стороны поредели и поседели, а на скальпе появилось несколько проплешин. Одна рука выглядела иссохшей, ее тоже от запястья до плеча усеяли шрамы.

К тому же мне не дают покоя мысли о Марве. Я так и не понял, что нужно делать.

– Что ты наделала?

Сижу и перебираю в уме его последние поступки и слова.

– Это всего лишь чары, – объяснила Гобнет. – Если ты завоюешь доверие короля Бриана Бору, он будет уважать тебя как лекаря, но не станет добиваться твоей любви.

Матч «Ежегодный беспредел». Убогий рыдван, на котором он раскатывает. Что еще? Ах да, на Рождество он предпочел поцеловать Швейцара, но не приглашать нас к себе на ужин — так не хотел раскошеливаться.

Томас кивнул:

Сорок тысяч в банке, и он все время — все время! — зажимает деньги, когда нужно скинуться.

– За пределами монастыря тебя не спасут священные клятвы и обет безбрачия. Твоим щитом станет новое обличье, но оставайся настороже. Если ты покинешь Ирландию, чары рассеются, поэтому тебе нельзя уплывать даже на прибрежные острова Манстера. Если тебя все же заставят, обязательно закрывай лицо, пока не вернешься на сушу.

«А ведь правда, Марв всегда так поступает», — думаю я несколько дней спустя, поглядывая в экран телевизора — там идет старый хороший фильм. И тут меня осеняет. Точнее, накрывает вопросом.

Я дотронулась до кожи. Она казалась уродливой даже на ощупь: грубая, заскорузлая.

«А ведь и вправду, что он собирается делать с сорока тысячами долларов?!»

– Почему именно я?

Именно!

– Потомки постарше до сих пор питают к смертным теплые чувства, – ответил Томас. – Нам нужен тот, кто не станет отвлекаться от поручения. Твоя задача – собирать сведения, только и всего. Если ты переступишь черту… что же, теперь ты знаешь, сколь суровые последствия это повлечет.

Точно, это оно.

– Когда мне отправляться в путь?

Деньги.

– Пусть Роунат родит ребенка и вскормит его в Уладе, в ро твоего отца. Конфликт между Шехналлом и Брианом еще не скоро перерастет в вооруженное столкновение.