Что же до нашей работы, то ни на какие области земной деятельности мы не посягаем. Кроме одной. Мы — учителя.

Обучение — добровольное. Вход — свободный. Пожалуйста, не забудьте дома ваше чувство юмора. И захватите детей. Ведь нас так мало на всю планету, а надо же и нам с кем-то играть.

От имени группы «Здравствуй и прощай»


Кир Костенецкий
5 декабря 242 года


Эпилог

Саула

Да и какая же мать Согласится отдать Своего дорогого ребенка — Медвежонка, волчонка, слоненка… А ребенку не нужен хороший отец. Ему нужен хороший учитель.
— Пять! — сказал Саул, поднимая руки к потолку. — А пятьсот пятьдесят пять не хотите? Тоже мне просветители!


Из архива группы «ЗИП».

Рабочий материал

Дневниковая запись Митайра-су, координатор-стажер Саула, база «Океан-2».

1.08.2170, суббота

Установку дальней гипер-Т чинили всю ночь. Когда я следующим утром явилась в здание Проекта, там по-прежнему было пусто и темно — никто не прибыл, гипер не работала. Так. На Ковчег-Полюс я не попадаю — Игры начнутся без меня. Ну, без меня-то — полбеды. А вот что на Сауле застряли сразу пятеро «старичков» — целая выездная «учебка», включая Маму и Капитана — это беда. Для них.

Я даже чуть-чуть обрадовалась. Хоть денек, а побуду среди мэтров без всей этой суеты, поспрашиваю. У меня есть что спросить, хватит и не на один день. Главное теперь — не дать им заняться любимым делом: решать наши проблемы. Точнее, брать их штурмом. Тем более что кроме Капитана здесь еще один надеждянин, Арвиан. Вот кого хлебом не корми — дай поштурмовать. Потому они и здесь, что по войне скучают. Но у нас-то другое. Тут много не навоюешь. Тут — политика. И не то чтобы они этого не понимали, не новички давно. А все же хочется, как и всегда, побыстрее. Да и аргументы налицо: только от голода и только в лагерях ежедневно умирают сотни. Ладно, в это вмешиваться мы не можем, привыкли уже — и я привыкла, и даже мальчишки с Надежды. То есть привыкли не показывать внешне, какие это вызывает эмоции… Однако сколько смертей в лагерях — столько сирот на Материке. Что же, смотреть, как их поглощает Система — тех, кто вообще выживет?.. Так что понять наших воинов можно.

Все это так. Но и мы кое-чего добились. Без штурма. Нигде, кроме Саулы, такого нет: с нами сознательно сотрудничает целая сеть подполья. Взрослого подполья! Где еще — на какой планете Проекта — можно найти таких взрослых, чтобы сами вели отбор и агитацию, сами переправляли и «сдавали» нам детей? Ясно — не от хорошей жизни, но все-таки!..

Так что воспользуюсь-ка я этим временем, и пусть «старички» помозгуют над нашими политическими делами — не все ж войны воевать. Вот и новые тексты листовок пора составлять. Да и газета становится какой-то… однообразно-слезливой, что ли. В штабе подполья уже были намеки: мол, плохо работаете, детишки, мы так не договаривались, даешь высокий уровень общения с угнетенными массами.

Нет, определенно это судьба. Капитан, правда, от одного этого слова мгновенно превращается в воинствующего материалиста — на трибуне. Что ж, вот и используем его навыки: со стороны-то оно виднее, как у нас тут агитировать.

Я шла от здания Проекта к куполу, где еще спали ребята, и обдумывала тактику аккуратной переориентации наших воинов на мирные цели. Погода благоприятствовала вполне: над лагуной царили именно мир и покой, и ветер дул какой-то совсем уж мягкий — даже есть расхотелось. А захотелось, наоборот, всех разбудить и лезть купаться. Имеем мы, в конце концов, право?.. Так я и поступила, не стала очень уж бороться с искушением.

После завтрака Ковчег-Полюс вышел на связь и подтвердил отсутствие гипер-Т минимум на двое суток. Причем — суток Ковчега. Так что по-нашему и того больше. Не теряя времени попусту, я приступила к вербовке. Парни, вопреки ожиданиям нацелившиеся устроить прямо на песке турнир по аксу, вяло отругивались. Что мне оставалось? Пришлось брать Сепритуана «на слабо». Чтобы Капитан да не сумел выдать пару зажигательных листовок или сочинить какую-то жалкую передовицу в ежемесячную «Наше завтра»? Да делов-то! А ну-ка, где тут у вас фронт работ? Кем руководить, куда вести, где вражеские укрепления? Пришлось его даже немного остудить, особенно насчет врага…

Дело пошло. За Капитаном понемногу раскачались и остальные. Эдна, правда, попыталась было увиливать, но была пресечена и мобилизована в качестве комиссара — вдохновлять Сепритуана и Арвиана на великое. А заодно следить, чтобы они в своем творчестве не отклонялись от генеральной линии — на мирное решение проблем. Так что этим троим досталась газета. Мирка с Саракша от писания агиток как самая неразговорчивая была отстранена и занялась наглядной стороной работы с массами: распределением фотографий ужасов и их противоположностей — типа «наш рай».

Убедившись, что все и вправду занялись делом, я с чистой совестью заарканила дона Токиву и погнала его в авангард — писать листовки и прочие воззвания. Он, правда, слегка закусывал удила, фыркал и ворчал что-то насчет голубых кровей и утонченного мировосприятия, но, по-моему, это так, для порядка: просто не хотел легко сдаваться — и я не стала с ним разговаривать.

Мы сели к отдельному динго-принту, и Токи, окончательно прирученный и усвоивший, что путь к военным играм лежит через битву словесную, деловито осведомился:

— О чем писать-то надо? Все о голодных?

— О голодных тоже надо, — сказала я. — О голодных, о сытых, о том, как получаются из обычных детей носители мечей и копий. О Великом Утесе — обязательно.

— Слушай, Су, сделай одолжение, — Токива потянул меня за локоть. — Ты когда заводишься, не говори с этими вашими вывернутыми интонациями. А то я тебе тут насочиняю — получится похоронка вместо призывов. Или наоборот. А то, хочешь, перейдем на линкос.

— Ой, я опять, да? Нет, не надо — я послежу. Да и что — линкос? Тексты-то все равно наши. Ладно. С чего начнем?

Токи зажмурился, будто пытался выжать из себя первую строку. Успеха, впрочем, не последовало. Вредная Эдна хихикнула.

— Э, девчонки, я так не могу. Где творческая атмосфера? Су, ну правда, ну чего она подслушивает? — Токива надул губы: точь-в-точь капризуля-братишка Дайрысу из Холмистого.

— Ага, — сказала Эдна. — Это пойдет. Это у тебя получилось. Творческая удача. Вот особенно та, предыдущая пауза на десять тактов. А я ее, значит, подслушала. Теперь непременно опубликую под своим именем.

— Давайте работать, — предложила я. — Что за пример вы подаете стажеру? Как не стыдно, а еще мэтры!

Мы снова замолчали. Ребята, похоже, давно набрали темп и нас не слышали — гнали тексты своих передовиц. Токива снова весь сморщился и вдруг выдал — мрачным голосом земного стереоведушего из программы «Абсолютно конкретно»:

— С ногой на небе наш Утес, он страх и голод нам принес!

— Какой голод? — спросила я. — Разве в Империи Межгорья голод?

— Нет, — сказал Токива. — Только страх. Голод в лагерях. Это я для ритма.

Мы снова помолчали. Ничего, кроме этого ритма, не возникало. Да и ритм что-то не завораживал.

— Слушай, Токи, — сказала я. — Может, не нужна эта ритмовка, а? Проще никак нельзя?

— Нельзя, — сказал Токива. — Ты ж не в Проект, ты к массам обращаешься. А массы сиры и убоги. Нет у масс культуры, и посему они жаждут хлеба и зрелищ. Или иных развлекалищ. Эта проза народу не нужна. Народ любит стих и песню. А стих — это ритм.

— Вот-вот, давай. Напишем им марш.

— А что. — Токива оживился. — Это идея. «Марсельезу». Даешь межгалактический Интернационал! На чем тут у вас играют — в массах?

— В массах у нас тут не играют, — сказала я. — В массах, как ты верно подметил, только жаждут. А утоляют сию жажду менестрели. Ну, у золоченых, понятно, свои музыканты. Но это — для избранных. От избытка денег.

Токива мечтательно возвел очи горе.

— Менестрели!.. — Все, готово, он уже представлял себя с венком на голове и чем-то струнно-щипковым в руках — среди толпы, громадной и рукоплещущей. — Эх, а в Арканаре вообще петь запретили — только каноны, будь они неладны. Зря все-таки, Эдна, вы земное средневековье ругаете — вот где развернуться…

— Погоди, — сказала Эдна, не поднимая головы от экрана принта, — будет и у вас эпоха менестрелей, напоешься еще. Народный трибун. Акын. Баронет-золотое горлышко. Или — серебряное? Флейтист гаммельнский пестрый.

— Ну право, королева, вы мне льстите! — Токи сорвал несуществующую шляпу и, метя пером по полу, исполнил ряд затейливых па. — Недостоин. Счастлив уже только лицезреть. — Он согнулся в поклоне.

— Ладно-ладно, не отлынивай, агитатор! — Эдна махнула на Токиву рукой, пытаясь спрятать улыбку. Любит она его: артист!..

Я подперла голову руками и стала вспоминать — какие у нас люди. Массы. Да. Это вам не Эдна с Токивой…

Надеждяне творили: на экранах бежали страницы текста. Эдна подключилась к машине Арвиана — читала готовое. Мира выводила на свой экран все написанное и монтировала в текст фотографии. Бездельничали только мы с баронетом.

— Нужна идея, — сказала я. — Ключ. Стержень. А то мы так весь день просидим.

— Ну и что за идея? — спросил Токива.

— Да не знаю я! Давай предлагай все подряд — вдруг всплывет что-то. Мозговой штурм.

— Штурм унд дранг, — сказал Токива, ухмыляясь. — Это вон к Сепри и Арви. А я лучше так, по старинке. Впрочем, изволь, но только уж без шуток: все, что в голову, все — в дело. Так… Голод — холод… молот — весь исколот, нет — заколот. В смысле — копьем заколот. Или мечом. Дальше: молод — во, гляди, уже почти со смыслом! Давай-давай, Мита, не спи!

— Голод? — Я попыталась попасть в темп. — Пусть в родительном: с голода — из золота? Нет, плохо. Голодный — холодный — народный — тьфу ты, вот теперь будет лезть «Марсельеза» твоя. Ладно — мимо! Что там еще? Утес — принес: было. В нос — гм, что, тоже копьем? Задравши нос — ну, это уже для считалочки.

Токива поморщился:

— Да не думай ты! Гони, сама ж сказала — штурм. Пусть хоть «понос» — потом отсеем. Что еще? Пес — нес. «Нес» было. Нес — не донес. Не, «Утес» — это не то слово. «Голод» и то лучше.

— Подожди-подожди, — сказала я. Я чувствовала что-то… Смутно, не вытянуть. — Сейчас, помолчи. Токи, не звени. Одну минуту.

Опять стало тихо. Слышно было, как баронет шевелит мозгами. Я тоже старалась изо всех сил, пытаясь нащупать проскользнувшую по краю сознания мысль. Или образ. Ну!.. И тут меня осенило. Вот же оно.

— Джек! — сказала я. — Спираль с рефреном.

— Так… Митка. — Токива положил мне руку на лоб. — Ты не переусердствовала, сестричка?

— Точно, — откликнулась Эдна, не оборачиваясь. — Шли бы вы окунулись еще разок. Пииты. «Мечом заколот»! Работать только мешаете.

— Да ну вас, — сказала я, — перестаньте. Это стишок такой — «Дом, который построил Джек» — вы ж, наверное, учили.

— Верно. — Токива наморщил лоб. — Было. Сейчас. Земля, Британия… Не, век не помню. Как раз, между прочим, считалочка. Перевод еще был… Точно — спираль. И что?

— Подожди, подожди, — сказала я. Меня уже несло. — Вот мир, в котором царит Утес. Ха, и рифмы почти не надо. А это народ, который в долинах зеленых живет…

— Это пойдет, — признал Токива. — Только отчего же без рифмы. Больше — не меньше. Не забывай про массы. Народ — наоборот. Урод. Недород. Еще корни есть? Сброд. Не, это — тот же. Ну и ладно. Склеивай давай! А то что это — «живет»?

— Ладно, — сказала я. — Пусть в рифму. А это народ, который не сверху, а наоборот… Или что-то вроде.

Эдна гулко сглотнула, однако промолчала.

— Который здесь называется сброд, — сказал Токива. — В мире, в котором царит Утес.

— Отлично! — сказала я. — Фиксируй. Именно сбродом их в Межгорье и называют. Ну, еще цикл.

— А это начальники разных пород. Или — над ними начальником этот урод? — Токива явно вошел во вкус.

— Позорят они человеческий род, — сказала я. — Черт с ним, пусть все однокоренные, зато созвучно.

— Созвучно, — отозвался Капитан, подходя. В руках он держал гранки — еще теплые. — Род они точно позорят. Это я знаете о ком? Исключить из класса гуманоидов за надругательство над языком. Посмертно. А пепел — в космос. «Не сверху, а наоборот»! Поэты вы наоборот. А ну марш купаться, борзописцы грошовые. Мита, завтра без нас допишешь, не век же на стариках паразитировать. Мы и так вон сколько нашлепали. Все. Приказ — отдыхать.

Мы лежали на песке у самой воды и лениво отфыркивались. Блажен тот час, когда сломалась гипер-Т. Через некоторое время я спросила:

— Капитан, а вы раньше так где-нибудь работали?

— Ты про агитацию? Да случалось.

— Расскажи.

— Работали-работали. И не такое, покруче бывало, — сказал Сепритуан.

— Ну?

— Вот тебе и ну. Ты сколько в Проекте, три года?

— Чуть больше двух с половиной, — сказала я. — По-земному.

— И не знаешь? А, ну верно, это у нас на Надежде было, ты еще мальком была. Салажонком. Помнишь, Арви? Ту кампанию агитации в Долине.

— Да, мой Капитан, — вздохнул Арвиан. — Как не помнить. Они тут и не мечтали о таких масштабах. Им и не снилось, что такое серьезная, тщательно организованная агитация. И пропаганда.

На лицах надеждян появились благостные улыбки — мальчишки вспоминали. Они жмурились, словно котята на солнышке. Они переглядывались. Они хихикали. Потом Капитан вдруг сказал:

— Месяц они шли косяком — как на нерест. Все мощности — включая Лабораторию — гнали вакцину круглосуточно. И все равно не хватало. Даже мальки восьмилетние вывелись в Долине подчистую. Не то что в куполах — в шатрах селили: и на Ковчеге, и у нас — на Островах…

Токива вдруг ожил, вскочил и встал в позу. Он был прокурор — и он обличал:

— Социалисты, — прогремел он. — Утописты дремучие. «Город солнца» как опиум для народа. Не стыдно — бедных детишек обманом уводить! Фи! Флейты бы еще взяли!

— Да, — сказал Капитан с сожалением, — массовая агитация — это не предмет для подражания. Тут никто таким, как у нас, не болеет. Ищите новые подходы, Мига. А пока — побоку наглядные методы. Смотаемся-ка на Южный Материк, раз застряли. Что у нас тут с транспортом?

— Да есть транспорт, — сказала я. — Местный-то пожалуйста. Будем лететь или как?

— А что, можно «или как»? — быстро спросил Токива.

— Да можно. У нас многое можно — Океан ведь. Хотите на подводных крыльях — за три часа доползем. А то вон недавно Учитель субмарину наладил.

— О! — Токива снова ожил. — Хочу суб! Никогда не ходил под морем. Тут красиво под? И эти водятся у вас… Оо-ика? Хочу к ика!

— Дались тебе эти ика! Они тебя придушат, — сказала я и осеклась. Это была ошибка.

— Серьезно? — прошептал Токива с тихим восторгом. — Субмарину! Желтую. Я устрою охоту. — Он пал в песок и пополз во все стороны сразу. Он был гигантский ика — гроза океанов. Он поражал воображение и вселял ужас.

— Под водой, Токива-сан, везде красиво, — сказала Эдна. Он заставил-таки ее снова улыбнуться. — А ика твои людей не душат — ни тут, нигде. Фильмы надо чаще смотреть. Неуч благородный. Словоблуд. А ну вставай! — Она пошевелила его ногой.

— Ага, вот еще. — Баронет Токива дон Хару не терпел фамильярностей. — Фильмы! Не к лицу благородному дону осквернять зрение дьявольскими игрушками. Хочу лицезреть воочию, ибо не верую, пока не узрею. Субмарину мне. Наиболее лучшую. Эй, кто-нибудь! — Он перевернулся на спину и пощелкал над головой пальцами.

Большинство, похоже, было «за», не считая, конечно, Миры. На Саракше — во всяком случае, в Оде — не слишком верят в красоты морских глубин. И понятие «субмарина» ни с чем хорошим не ассоциируется. Но в конце концов Мира тоже поддалась общему настрою, и я пошла выводить корабль. Мне и самой было интересно. Подумаешь, на пару часов дольше добираться. Зато — Океан!..

Использованная литература

(Граничные условия)

Ом учит детей страшным вещам. Он учит их, что работать гораздо интереснее, чем развлекаться. И они верят ему. Ты понимаешь? Ведь это же страшно!

— Ваня, а каких людей вы больше всего не любите?

Жилин немедленно ответил:

— Людей, которые не задают вопросов. Есть такие — уверенные…

Здесь все хорошо. Тревоги учебные, аварии понарошку. А вот кое-где похуже. Гораздо хуже. Туда и надо идти, а не ждать, пока тебя поведут…

Но тут вы зашли в тупик. Есть сила, которую даже вам не побороть… Мещан не победить силой, потому что для этого их пришлось бы физически уничтожить. И их не победить идеей, потому что мещанство органически не приемлет никаких идей.

И не подумай, пожалуйста, что я намекаю на разницу в наших годах. Нет. Это ведь неправда, что бывают дети и бывают взрослые. Все на самом деле сложнее. Бывают взрослые и взрослые.

Это всегда так. Если не знаешь того, кто совершил подвиг, для тебя главное — подвиг. А если знаешь — что тебе тогда подвиг?

В частности, выяснилось, что в Мировом Совете — шестьдесят процентов учителей и врачей. Что учителей все время не хватает, а космолетчиками хоть пруд пруди.

Экипаж слушал так, что Тенину было жалко, что мир слишком велик и нельзя рассказать им сейчас же обо всем, что известно и что неизвестно.

Учитель колебался. То, что он собирался сделать, было, в общем, дурно. Вмешивать мальчишек у такое дело — значит многим рисковать. Они слишком горячи и могут все испортить.

Короче говоря, она летела на Венеру, чтобы внимательно изучить местные условия и принять необходимые меры к деколонизации Венеры. Миссию же землянина она понимала так, что на чужих планетах нужно ставить автоматические заводы.

— Всякому времени своя мечта, — сказала Шейла. — Ваша мечта унесла человека к звездам, а наша мечта вернет его на Землю. Но это будет уже совсем другой человек.

— Да, — сказал Горбовский. — Наверное. Все равно это было очень дерзко.

И опять Кондратьев не понял, одобряют его или осуждают.

— Родных у меня нет, — сказал Сидоров. (Горбовский поглядел на него сочувственно.) — Плакать по мне некому.

— Почему — плакать? — спросил Горбовский.

Психологический шок… Не будет никакого шока. Скорее всего, мы просто не заметим друг друга. Вряд ли мы им так уж интересны.

В Комиссии желчные и жестокие люди. Например, Геннадий Комов. Он наверняка запретит мне даже лежать. Он потребует, чтобы все мои действия соответствовали интересам аборигенов планеты. А откуда я знаю, какие у них интересы?

Но уже теперь здесь есть люди, которые желают странного. Как это прекрасно — человек, который желает странного! И этого человека, конечно, боятся.

— История, — хрипло сказал Саул, не поднимая головы. — Ничего нельзя остановить.

Так помните, что начинать нужно всегда с того, что сеет сомнение.

Бедная Дева Катя, подумал Антон. Это тебе не сайва.

…терпеть не могу людей, неспособных удивляться.

И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании и смысл жизни в том же.

Бессмыслица — искать решение, когда оно и так есть. Речь идет о том, как поступать с задачей, которая решения не имеет. Это глубоко принципиальный вопрос, который, как я вижу, тебе, прикладнику, к сожалению, не доступен.

Во-первых, мы приняли постулат, что происходящее не является галлюцинацией, иначе было бы просто неинтересно.

Найдут ли рецепт всеобщего счастья? Умрет ли когда-нибудь последний дурак?..

Снизить скорость и повысить внимание. Очень точно сказано.

Вы знаете, Поль, у меня такое впечатление, что мы можем чрезвычайно много, но мы до сих пор так и не поняли, что из того, что мы можем, нам действительно нужно. Я боюсь, что мы не поняли даже, чего мы, собственно, хотим.

Разве вам не хочется возвести ограду вдоль пропасти, возле которой они играют? Вот здесь, например, — он ткнул пальцем вниз. — Вот вы давеча хватались за сердце, когда я сидел на краю, вам было нехорошо, а я вижу, как двадцать миллиардов сидят, спустив ноги в пропасть…

— Чего вы, собственно, боитесь? — сказал Турнен раздраженно. — Человечество все равно не способно поставить перед собой задачи, которые оно не может разрешить. — Леонид Андреевич с любопытством посмотрел на него. — Вы серьезно так думаете? — сказал он. — Напрасно… Вы спрашиваете, чего я боюсь. Я не боюсь задач, которые ставит перед собой человечество, я боюсь задач, которые может поставить перед нами кто-нибудь другой. Это только так говорится, что человек всемогущ, потому что, видите ли, у него разум.

И думать за вас я не буду, думайте сами, а я уеду. Уеду. Уеду. Все равно вы никогда не поймете, что думать — это не развлечение, а обязанность.

И всех я здесь знаю. Будете слоняться от хрустальной распивочной до алмазной закусочной.

Если это вообще страшно, подумал он. Необходимость не может быть ни страшной, ни доброй. Необходимость необходима, а все остальное о ней придумываем мы.

Конечно, все запутано в клубок, но только за какую ниточку ни потянешь, обязательно придешь или к любви, или к власти, или к еде…

…и нельзя ли в ней переменить плюсы на минусы, чтобы она двоечников превращала в отличников.

Вавилонскую башню, надгробный памятник всем дуракам, которых ты выпустил на эту Землю плодиться и размножаться, не продумав как следует последствий акселерации…

…ты, конечно, взрослый, здоровенный, можешь меня выпороть, однако как ты был с самого детства дураком, так дураком и останешься, помрешь дураком, но тебе этого мало, ты еще и меня дураком хочешь сделать…

Этих ребятишек пока еще очень мало… К тому времени, когда их будет много, я уже, даст бог, благополучно помру. Как это славно — вовремя помереть!..

Наше дело — научить их думать, — сказал Эдик, а не помогать им думать, но они не учатся…

…теория позитивной реморализации. Из нее следует, что любое существо, обладающее хоть искрой разума, можно сделать порядочным.

— Я мог бы возразить, что космос членистоногим ни к чему, — произнес он. — Однако и людям он тоже ни к чему, и поэтому об этом говорить не будем.

…тут у меня объявилась дочка двенадцати с лишним лет, очень славная девочка, но мать у нее дура и отец тоже дурак, так вот, надобно ее пристроить куда-нибудь подальше от глупых людей…

Боже, спаси взрослых. Боже, спаси их родителей, просвети их и сделай умнее, сейчас самое время… Для твоей же пользы прошу тебя. Боже, а то построят они тебе

Должен вам сказать, что родители двенадцатилетнего ребенка — это всегда существа довольно жалкие, обремененные кучей забот. Но здешние родители — это чтото особенное. Они мне напоминают тылы оккупационной армии в районе активных партизанских действий…

…но человек-то учит детеныша: «Думай как я», а это уже — преступление…

И вообще все это уже было, все это уже пробовали, получались отдельные хорошие люди, но главная масса перла по старой дороге, никуда не сворачивая. По-нашему, по-простому…

И уж во всяком случае, ни Бол-Кунац, ни Ирма, ни прыщавый нигилист-обличитель никогда не наденут золотых рубашек, а разве этого мало? Да черт возьми — мне от людей больше ничего и не надо!..

…использовать башни по-старому, но для других целей.

— Для каких — других? — мрачно сказал Максим. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Кто это подарил мне жизнь? Жизнь моя! Принадлежит мне!

Ваш затуманенный и оглушенный совестью разум утратил способность отличать реальное благо масс от воображаемого, продиктованного вашей совестью. А разум нужно держать в чистоте. Не хотите, не можете — что ж, тем хуже для вас. И не только для вас.

И нечего на меня орать, если вы виноваты, проспали свой мир, массаракш, оскотинели, как последнее зверье! Что теперь с вами делать? — Он вдруг оказался возле Гая, схватил его за грудь. — Что мне теперь делать с вами? — гаркнул он. — Что? Что? Не знаешь? Ну, говори!

Человечество в целом — слишком стационарная система, ее ничем не проймешь.

И здесь они меня обвели, без языка оставили, гады… Шпана… Как был шпаной, так шпаной и состарился… Вот этого не должно быть! Ты, слышишь? Чтобы на будущее это раз и навсегда было запрещено! Человек рожден, чтобы мыслить.

Он знал, что все это надо уничтожить, и он хотел это уничтожить, но он догадывался, что если все это будет уничтожено, то не останется ничего — только ровная голая земля.

— Я — это жрец. А ты — потребитель… И не кривись, дурак! Это же очень здорово! Ведь храм без потребителя был бы вообще лишен человеческого смысла. Ты, балда, подумай, как тебе повезло! Ведь это же нужны годы и годы специальной обработки, промывания мозгов, хитроумнейшие системы обмана, чтобы подвигнуть тебя, потребителя, на разрушение храма… А такого, каким ты стал теперь, и вообще нельзя на такое дело толкнуть, разве что под угрозой смерти!.. Ты подумай, сундук ты с клопами, ведь такие, как ты, — это же тоже малейшее меньшинство!

— Еще бы! — ядовито произнес Щекн. — Ведь стоит вам попасть в другой мир, как вы сейчас же принимаетесь переделывать его наподобие вашего собственного. И конечно же, вашему воображению снова становится тесно, и тогда вы ищете еще какой-нибудь мир, и опять принимаетесь переделывать его…

Тут, видимо, все дело в контрасте. На фоне злобного идиота даже самый обыкновенный человек выглядит ангелом…

Ему пришлось учиться рассказывать… И очень скоро обнаружилось в нем четвертое вожделение: жажда делиться знанием. Это было что-то вроде любви.

…но образование вооружило их логикой, скепсисом и пониманием извечной невозможности объяснить необъяснимое.

Дай бог каждому из вас на протяжении всей жизни заставить задуматься десять человек. Не к народу ты должен говорить, — продолжал он, возвысив голос с иронической торжественностью, — но к спутникам. Многих и многих отманить от стада — вот для чего пришел ты…




Так Я возвестил тебе знанье, более тайное, чем сама тайна;
До конца обдумай это и тогда поступай, как хочешь.
Бхагавадгита, XVIII, 63




Раздел третий

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

Андрей Чертков

От составителя (продолжение)

Название третьего раздела говорит само за себя. Если первый раздел составляют вещи, «линейно» (пусть даже и с определенными вариациями) продолжающие или дополняющие миры братьев Стругацких, второй — произведения, содержащие те или иные существенные отклонения от «первоисточников», то в третий я включил тексты, для авторов которых и миры, и герои Стругацких стали не более чем поводом для собственных литературных конструкций.

Автор первой повести этого раздела Андрей Измайлов — писатель известный, хотя в последнее время преимущественно среди поклонников «крутых» боевиков. (Вспомним хотя бы роман-трилогию «Русский транзит», который стал первым национальным бестселлером в постперестроечную эпоху и даже был экранизирован на телевидении.) Тем не менее начинал Андрей именно как фантаст и именно как член Семинара Бориса Стругацкого. Впрочем, он уже в то время гордо считал себя «слугой двух господ», ухитряясь совмещать в одной вещи родовые признаки двух популярных жанров, и поэтому в начале девяностых, когда отечественная фантастика вдруг перестала пользоваться спросом со стороны новоиспеченных российских издателей, легко открестился от признаков одного из них и переквалифицировался в «детективщика» — этот жанр уже тогда был более «хлебным» — и, по-видимому, достаточно успешно. Хотя боевики, вышедшие из-под его пера, на мой взгляд, все же слишком «интеллигентны» для сегодняшнего книжного рынка, где в последние годы доминируют сплошь «чернуха», «мокруха» и «порнуха». Впрочем, Бог с ними, с боевиками. Лично мне кажется симптоматичным тот факт, что свой последний на сегодняшний день роман, «Покровитель», Андрей Измайлов написал с существенными элементами фантастики. А теперь вот еще и надумал отметиться повестью для нашего сборника. Не означает ли это, что Андрей решил-таки «завязать» с «криминальным» прошлым и вернуться на круги своя — к своей первой литературной любви? Если да, могу только приветствовать такое решение: Измайлов — автор весьма и весьма своеобразный, таких в нашей фантастике немного. Да, присущая ему творческая манера может кому-то нравиться, кому-то не нравиться, однако так пишет он и только он. Не хочу оценивать представленный им на суд читателей более чем вольный парафраз на мотив «Хищных вещей века», замечу лишь, что, насколько мне известно, до сих пор еще никто не смог разобраться толком, где же проходит граница между сном и явью. Во всяком случае, в литературе. И повесть Измайлова — убедительное подтверждение этому.

Ну и наконец, последнее произведение сборника, жанр которого точно определить затрудняюсь — то ли это художественная публицистика, то ли публицистическая проза. Короче говоря, эссе. Впрочем, его автор Эдуард Геворкян, один из самых известных фантастов «четвертой волны», увенчанный в этом качестве многими премиями и литературными наградами, автор знаменитой повести «Правила игры без правил» и известного романа «Времена негодяев», будучи профессиональным журналистом, в последние годы уже не раз доказывал, что он большой специалист по испеканию вполне пригодных к употреблению блюд и в жанре публицистики (тем, кто не в курсе, напомню два его предыдущих опуса в этом жанре — «Книги Мертвых» и «Бойцы терракотовой гвардии»). По поводу последнего его произведения с витиеватым, но вполне конкретным названием, мне писать довольно сложно: автор и сам по ходу повествования более чем жестко и умело препарирует собственные замыслы и выворачивает душу перед читателем наизнанку. Причем, что характерно, говорит он во многом о тех же вещах, что и я на протяжении почти всего сборника, — только, разумеется, у Геворкяна на все своя собственная точка зрения, во многом не совпадающая с моей. (Ну и что? Не хватало еще, чтобы все думали, как я!) Поэтому остановлюсь лишь на одном моменте — а именно на реакции составителя сборника, когда он прочитал в рукописи упомянутого сочинителя лихие наскоки в его, составителя, адрес. Да нормальная была реакция, скажу я вам. Слава Богу, с чувством юмора у составителя все в порядке. Разве что сформулировал ворчливо про себя «наш ответ Чемберлену»: мол, тоже мне писатель выискался — вместо того чтобы романы и повести кропать, все больше в жанре критико-публицистики экспериментирует. И даже премии за это получает. Лучше бы за роман засел, который вот уже три года никак закончить не может.

Кстати, хочу обратить ваше внимание на то, как удачно финальное эссе Эдуарда Геворкяна перекликается с открывающим сборник рассказом Василия Щепетнева, тем самым как бы «закольцовывая» книгу. Честное слово, я так не задумывал — это получилось само собой. И мне это нравится.

Андрей Измайлов

СЛЕГАЧ

Глава первая

Тогда иди, Иван, сказал Римайер…

Да, действительно. Пора! Намерения Жилина вполне явственно отражаются у него на лице.

А вознамерился Жилин заставить Римайера умолкнуть.

Манера общения Римайера не годилась никуда. Вел он себя неподобающе. Не подобает коллеге общаться с коллегой в манере «Ты вообще-то ничего, но как спец — НИКАК…».

Высокомерие не изъявлялось, но присутствовало. Как бы помимо Римайера. Как бы самоочевидное. И возрастная разница, а также разница в росте, весе, длиннорукости-длинноногости — не имеет ни малейшего значения при встрече двух коллег, КОЛЛЕГ…

Жилин превосходил старину Рима по всем перечисленным параметрам, но Школу оба они прошли одну и ту же. Так что драться глупо. И не потому, не только потому, не столько потому, что силы равны.

Сила есть — ума не надо… Силы-то равны. Что же касается ума, то здесь Жилин очевидно уступал. Уступал, да. Здесь. И теперь.

Прежний опыт, обретенный в одних… э-э… условиях, абсолютно бесполезен и чаще вреден в других… э-э… условиях.

Потому спец по прибытии — tabula rasa, чистая доска. А вот на то, чтобы исписать ее и при этом не допустить ошибок, — за все про все отпущено тебе, коллега, несколько часов, не больше.

Разумеется, речь не о дисциплинах, так сказать, прикладных.

Разумеется, речь об адаптации в местных условиях — одних ли, других ли, таких ли, сяких ли, разэдаких ли.

И никаких «домашних заготовок» аналитического центра — они там сидят, пишут бумажки и выдумывают, их всех надо гнать к чертовой матери!

И никаких заранее разработанных легенд — это все бред, понимаете?!

И никаких «граждан встречающих» — ничего нового у них для вас нет, ибо предвзятость нежелательна.

Сам и только сам! Вникни в ситуацию, проанализируй, поставь диагноз. Сам и только сам…

Там и тогда Жилин поставил диагноз: Римайер, наверное, спился.

Здесь и сейчас Римайер, не вдаваясь в анамнез, опровергал жилинский диагноз хотя бы тем, что превосходил коллегу на голову. И само обращение «коллега» звучало издевательски. Мол, какой же ты коллега, коллега! Если даже самое идентифицируемое (спился? не спился?) ты осторожно предваряешь в рапорте: НАВЕРНОЕ… Далее и вовсе сплошь лирикоидно: видите ли, резидент обрюзг, резидент пахнет водкой, к резиденту зачастили девки, резидент объясняется путано и неясно… И что из всего этого следует?! Ага!

Ага. Из всего этого следует, что коллега Римайер — подлинный спец. Он, Римайер, не ГЛАЗИТ в предложенных условиях.

А вот ты, Ваня, именно ГЛАЗИШЬ. Там и тогда. Не пьет он, видите ли! Не курит он, видите ли! Не вступает он, видите ли, в случайные связи! Ишь, высоконравственный тип, руссо-туристо, облико-морале (идиот!).

И удовлетворяешься уже тем и только тем, что девушки, внимая твоему балагурству, видите ли, хохочут, дрыгают ногами, сползают под стол, заходятся. И максимум, дозволенный самому себе при даме (даже если она СПОЛЗЛА ПОД СТОЛ!), — «озорная частушка». Нет желания послушать пленочку, Ваня? Нет? А придется:

— Вы тунгус?

— Нет, я русский!

— Жаль. Я всем нашим сказала, что — тунгус. Вот что! А докажите, что вы не тунгус, что — русский! Прямо сейчас!

— Что ж! Кха-кха! Исконннно-русссская чааастушка! Исполняется впервые! Нннепереводимо!.. «Моя милка-некрофилка так и лазит по гробам! По сиреневым…» Нет, дальше совсем непотребно…

— Хватит, хватит! Верю! Ой, ну ваааще! Слушайте, а вы что, некрофил?

…Узнаете? Да, коллега, да. Разумеется, вас писали. Или для вас — не разумеется? Сами-то вы как, Жилин, — хотя бы предположили такую возможность? Нет? Не надо, не надо! Не предположили. И даже не проверились. Конечно, вы болтали сущий вздор именно и только потому, что страховались от возможного «уха»! Исключительно в целях конспирации! Вы у нас молодцом! Столь убедительно разыграть идиота способен только подлинный спец или… идиот, которому ничего не надо разыгрывать. Когда и если вы вернетесь, Непременно в рапорте отметьте: болтал чепуху типа «гы!» в целях скорейшего врастания… Мария почует фальшь, ну да обратного не доказать, даже имея и расшифровку, и непосредственно аудио. Впрочем, не важно…

Римайер отмахнулся столь пренебрежительно, что Жилин на секунду забыл, где он и когда.

— Римайер! — сказал Жилин, угрожающе вздымаясь из глубочайшего кресла. — Меня мог писать только ты, Римайер! А, Римайер?!

В этом «А?!» не было вопроса — мол, ты или все-таки не ты? Ясно — ты.

А было в этом «А?!» требование: теперь объяснись, сукин кот! объяснись поубедительней, иначе плевать на субординацию, на иные условия, на место пребывания.

Впрочем, как раз место пребывания и усмирило. То есть не в смысле — Москва. И не в смысле — явка. В менее глобальном смысле — кресло. Глубочайшее — что да, то да.

Римайер изначально утвердился на откровенно кухонном табурете, простеньком, но крепком. А более в комнате не было ничего. Кроме кресла. И — все. Да! Еще тяжелые сплошные шторы. Теперь все. И правильно! Потенциальному покупателю однокомнатной, зато крупногабаритной квартиры в престижном районе столицы (метро «Аэропорт» — «Сокол») не нужна чья-то прежняя мебель б/у, разве для присесть, оглядеться, с риэлтером обсудить с глазу на глаз то… се… (стул и кресло) и сугубо приватно (шторы).

«Риэлтерская фирма „Этаж — Ltd“ предлагает вашему вниманию широкий спектр…» — далее номера телефонов…

…один из которых хронически занят.

Но если набрать этот номер умеючи, то в трубке отзовутся. И предложат вашему вниманию широкий спектр…

И так далее, и тому подобный белый шум, из которого умеючи вышелушивается информация: что-где-когда.

Старо как мир. Но столь же надежно. Так же старо и надежно, как понятие «явка». Вот и не надо изобретать велосипед. Способ связи — все тот же. Явка — она и есть явка, сколь бы ни подыскивался термин-заменитель.

Так вот, Римайер, открыв Жилину дверь, ритуально обозначил жестом: входи, Ваня! располагайся по своему усмотрению!.. Но сам успел занять табурет. Волей-неволей Жилин погрузился в кресло. По самые уши, если можно так выразиться. Можно, можно! Аккурат по самые уши. Удивительно уютное креслице! Так и хочется в него погрузиться. Зато если вдруг приспичит выгрузиться — и внезапно, и на раз! — то… не сможется.

Жилин отдал себе отчет в том, что вздымание из кресла — н-неубедительное, скорее барахтание… со стороны выглядит забавно. Он преобразовал угрожающее вздымание в невинное ерзанье, вроде бы просто устроился удобней в ожидании ответа. Ну? Вопрос был задан. «А? Римайер?»

— Тебя писал Рюг… — сообщил старина Рим тоном, будто озвучил трюизм, зная, что это трюизм.

— Рюг. Рюг, значит… Ну да, конечно, хоть два Рюга… Здоровое нездоровое подростковое любопытство: о чем говорят и чем занимаются взрослый приезжий дядя и сестра друга-Лэна, будучи наедине… Он, этот Рюг, по собственной инициативе поставил «уши»? А что сказали его родители после? Или у него не бывает родителей? Или у него все-таки БЫВАЮТ родители? Которые говорят ему не после, но до? Мол, пойди туда, сам знаешь куда, сделай то, сам знаешь что?!

Жилин впал в жесткий сарказм без малейшего оттенка вопросительное. Тем более что Римайер ощутимо потерял темп.

Римайер… не сказать: помертвел лицом… или: глаза выразили невыносимую боль… или: гримаса горечи на миг исказила черты…

Будь то pulp fiction, или будь то не Римайер, не спец, — тогда, конечно! И помертвел, и невыносимую, и гримаса.

Но Римайер — спец, и происходящее… м-м… происходит не в pulp fiction, а в самой что ни на есть реальной реальности. Хотя… насчет реальности… здесь Жилину еще не все окончательно ясно. Ну да ориентироваться надлежит за считанные часы, и он почти сориентировался. Во всяком случае, он, Иван Жилин, добрался до явки. Попутно наломал дров, да. Не без того, не без… Если верить Римайеру. Можно ли верить Римайеру?!

Судя по отрешенности, да, можно. По той отрешенности, с которой любящий отец говорит об ушедшем сыне, ушедшем навсегда. Он, отец, вообще затабуировал эту тему, но если обстоятельства вынуждают вспомнить, то — вот так, отрешенно, посторонне.

Итак, родители у Рюга БЫВАЮТ… Как минимум папа. Папа-Рим. И папе-Риму мешает, очень мешает плохой дядя, замышляющий… А вот и надо послушать, что именно замышляющий!

«Это Рюг. Можно, он тоже будет ночевать здесь?»

Хм! Ну да, конечно, хоть два Рюга!..

Если бы такое было возможно!

Какое-такое?

А вот то самое — два Рюга…

Вот и ответ… Когда бы Рюг остался жив! Нет, не там и тогда!

Там-то он здравствует и дурью мается, изображая из себя вместе со сверстником Лэном агентов-суперменов… И расшифровку, и аудио Римайер, конечно, у сына отобрал. И к Марии эти, с позволения сказать, секретные материалы, конечно, никогда не попадут…

М-мальчишки! Они, пацаны, уверены: подлинные спецы только и заняты тем, что постоянно перехватывают друг у друга агентуру, бьют друг другу физиономии и сплошь и рядом стреляют друг в друга, и довольно метко. Не работа, а игра в сыщики-разбойники, ну их всех в болото…

Мы-то с вами знаем — все перечисленные действа характерны для спеца провалившегося, то есть НЕ спеца, дилетанта от нашей Работы, не так ли, коллега?

Мы-то с вами знаем — спец тот, кто из года в год пахнет водкой, водит к себе девок, изъясняется невнятно, и никто не заподозрит в этом обрюзгшем типе элитного профи, не так ли, коллега?

Мнить себя суперменом, изображая такового, допустимо в отрочестве, не так ли, коллега?.. Достойно снисхождения, извинительно. Да?

Да. Но лишь там и тогда. Но не здесь и теперь!

Римайер ни за какие коврижки не стал бы возвращаться (и раз за разом — возвращаться и возвращаться) в мир, где не хочется немедленно взяться за дело, а хочется поваляться на пляже, покидать шары в кегельбане, принять порцию старого доброго коньяку, рухнуть в койку — и не одному, а утром спросонья снова брести на побережье, чтобы сладко додремать свое на песочке, а спросонья потому, что ночью выбирай одно из двух — выспаться или переспать… это не одно и то же, старина!.. (Жилин, я же просил тебя как человека: ко мне должен прийти человек! у меня с ним встреча! эта стерва добилась через суд, чтобы после развода мальчик был у нее, а отцу запрещено с ним видеться! и только тайком, только так…)

Римайеру не хочется немедленно взяться за дело отнюдь не потому, что внешний мир располагает к лености твоего мира внутреннего. В отличие от вас, коллега, Римайер мобилизован всегда и везде. Ибо дело есть дело. Ибо мастером стать нетрудно, трудно оставаться мастером. Истина справедлива не только для парикмахеров…

Вопрос — а есть ли дело? Вот в чем вопрос!

Вот и ответ: для нас, коллега, там нет никакого дела. И до нас, Ваня, там никому нет никакого дела… И значит, подлинным спецам там просто нечем заняться, нечем помочь. Остается бездействовать… и терять квалификацию. И чувствовать, что теряешь ее, теряешь, теряешь, теряешь. А когда встряхиваешься и начинаешь методично восстанавливать навыки, то волей-неволей… вредишь. Автоматически вредишь, что бы ты ни предпринял в качестве спеца — подлинного, само собой, а не воображенного-подросткового. Отроческие игры в сыщики-разбойники там и тогда не пугают даже пуганой вороны, даже всемерно поощряются — чем бы дите ни тешилось… да хоть бы и не дите, хоть бы и великовозрастный пижон! Пусть их! Это ведь там и тогда! Помнишь, Ваня, каково — там и тогда?! Сытно, тепло, пьяно, скучно, да, Ваня?

Вот и усвой, коллега, — здесь и теперь не всегда и не всем сытно-тепло-пьяно, зато не скучно! И стреляют здесь и теперь не из ляпника и не ляпой — даже в мальчишек. Даже в пацанов, Ваня, даже в пацанов… Рюг погиб в ночь Путча, Ваня, в ту самую ночь. Ты-то хорошо помнишь ту ночь, а, Ваня?

Глава вторая

Жилин хорошо помнил ту ночь.

И хлипкие баррикады из арматуры, из щербатых бетонных обломков, из пары-тройки опрокинутых троллейбусов, из каких-то и вовсе глупых деревяшек.

И мерзнущие, но бодрящиеся пацаны и пацанки, потрясающие прутьями, дубинками, гитарами, а то и голыми кулаками. Скандирующие, поющие чего-то героического, истово целующиеся — взасос, демонстративно — ведь напоследок, да?!

И занудный дикторский баритон, сотрясающий децибелами ночную столицу в пределах чуть ли не Кольца:

— Товарищи москвичи и гости нашего города! Убедительная просьба! Не скапливайтесь! Вы мешаете полноценному отдыху своих же сограждан! Убедительная просьба! Немедленно разойтись каждому по месту прописки! Отказ подчиниться будет квалифицирован как злостное нарушение общественного порядка! Товарищи москвичи и гости нашего города! Не скапливайтесь! Вы меша… — Монотонно, нескончаемо, одинаково.

Жилин с безысходной тоской профессионала прикидывал, что достаточно взвода профессионалов — и баррикады вместе со всеми так называемыми защитниками будут сметены в нормативную единицу времени.

Он, Жилин, спец, но против взвода профессионалов, пожалуй, не устоит. Пожалуй, и вдвоем с Пеком они бы не устояли. И даже втроем — он, Пек и Римайер — тоже… не наверняка. Хотя… втроем? Сложившись «горынычем»? Тогда можно и со взводом потягаться.

К черту! Брысь! Во-первых, если эта засевшая в Кремле шваль все-таки решится на штурм, то одним взводом не ограничится. Во-вторых, и он, и Пек, и Римайер должны быть в разных местах, и задачи у них разные. Вместе им сегодня как-то никак… Всяко не на баррикадах.

Пек, единственный, кому Центр милостиво позволил легализоваться, в данный момент деморализовывал шпану, засевшую в Кремле, — безоглядно, рискованно, лично. Нахрапом. Один и без оружия. У Пека раньше всегда получалось. Не принуждать, но убеждать — и через это подчинять. И сегодня… Должно получиться! На то Пек Зенай и есть Пек Зенай. Даже если он просто вломится к этой шпане в кабинет и с порога заявит: «Привет, сволочи! А что я вам прине-о-ос! Ультиматум! Одно из пяти! Или вы безоговорочно сдаетесь! Или — четыре раза по морде. Каждому! После чего вы безоговорочно сдаетесь!» — не исключено, и тогда бы подчинились… столь подавляющ — но и дружелюбен — Пек…

У Жилина бы так не получилось. То есть подавлять — это пожалуйста, это на счет раз. Но — шпану. То есть очаровывать — это ради бога, это на счет два. Но не шпану. Никак не удается Жилину по-настоящему очаровать настоящую шпану… Намерения, Ваня, истинные намерения отражаются на лице, улыбайся ты хоть на ширину приклада… И потому, Ваня, у тебя другая вводная…

Лобная площадь. Была выбрана именно Лобная. Разумно, что ж. Где зверь меньше всего ждет жертву? В собственном логове! Жилин должен нейтрализовать посторонних, буде таковые обнаружатся в контролируемых границах предполагаемого выхода, и гарантировать беспрепятственный отход, «зеленый коридор» группе, когда и если группа таки выйдет на поверхность.

Хочешь выйти на площадь?! Можешь выйти на площадь?! В тот предутренний час!..

Хотеть-то хочется, но вот сможется ли?

Когда бы группа Римайера шла сама по себе — в подземельных кишках!

Когда бы группа Римайера состояла только из спецов!

Тени сомнения не мелькнуло бы.

Конечно, сможется!

Невзирая на собакоподобных стайных крыс-мутантов, на гигантских пауков типа «торшер», на лучевые занавесы и нажимные НВУ, на кислотные лужи неуточненной глубины (от сантиметра до трех метров).

Наконец, не взирая ни на что в буквальном смысле, потому что тьма кромешная, и фонари не включить — иначе обнаружишься для возможного противника, готового встретить тебя во всеоружии.

А строго сосчитанный «инфракрас» — только для VIP, для особо важных персон, которых в последний момент вдруг оказывается вдвое больше разумного и достаточного.

Подлинный спец должен и умеет видеть в темноте как днем. «Инфракрас» и Римайеру, и Саваде, и Гроверу, и Боасу — что попу гормон.

Но VIP\'ы, которым дефицитный «инфракрас» не достался, панически слепы. И они, бредущие нестройной цепочкой, спотыкаются, матерятся в полный голос, аукаются в истеричном веселье. В общем, демаскируются. И сокровенное желание каждого спеца в группе: пропадите вы пропадом, VIP\'ы долбаные!..

Три желания, три! Самые сказочные! И я вам их исполню. Ну-ка?

Ага! Пропадите вы пропадом ТРИЖДЫ! VIP\'ы долбаные!

Но работа есть работа. И группа должна выйти на поверхность. Не столько даже выйти, сколько вывести — эту самую ораву особо важных персон, это самое… будущее свободной России, этих… г-г… гарантов… Из Белого дома — к Лобной площади.

Жилин не попал в группу. У него — иная задача. Встретить. На Лобной площади. И обеспечить «зеленый коридор» — погрузить в машину со спецномерами, увезти… вот адрес… И значит, в заданной точке нужно оказаться хотя бы на час раньше, хорошо бы — на два.

А он все околачивался у стен Белого дома в ожидании обусловленного дробного светового сигнала в обусловленном окне. Бардак! Все наспех! Все экспромтом! Причем неизменно неудачным!.. Страна такая, сэр!.. Ч-черт! Чего ни хватишься, ничего у вас нет! А нужен всего лишь простой, прямо скажем, примитивный «уоки-токи». Что может быть проще примитивного «уоки-токи»? Только примитивный световой сигнал…

Их, группу, сбросили только под вечер, а ведь шпана объявила о себе из Кремля в шесть утра и повторяла о себе через каждые два часа. Ну?!

Гну! Приказ вышестоящего не обсуждается, но выполняется. Tabula rasa. Предвзятость мешает. Прежний опыт вредит.