Смит пожал плечами, и я спросил, проверял ли он наличие картин Ван Гога на рынке.
Проблема была проста и примитивна. Они, представители могущественной земной цивилизации, хотели есть. Скоро они проголодаются еще больше.
– Ты вроде говорил, что поддерживаешь связь с людьми, отслеживающими черный арт-рынок, если я тебя правильно понял.
И у них не было никаких ценностей, кроме золота, серебра и бумажных денег. А здесь все это ничего не стоило. На корабле имелся нужный металл, но не в чистом виде, а как составная часть сплавов.
– По нулям, – ответил он коротко.
– И что дальше? – спросила Аликс. – Это все?
Денежным стандартом Венеры было железо.
– Возможно… Скорее всего, да. – Лицо Смита оставалось непроницаемым. – Может, это и к лучшему. Сэкономите деньги на дорогу.
— … Обязательно должен быть какой-то выход, — упрямо заявил Мэн, и его лицо с твердыми резкими чертами потемнело. — Я намерен снова обратиться к Главе Совета. Джораст — баба неглупая.
– Погоди-ка, что? – спросила Аликс. – Ты предлагаешь нам не ехать?
— А что это даст? — поинтересовался Тиркелл. — Тут выручат только деньги.
– Даже настоятельно советую. Пустой номер. Дело… закрыто.
– Но ты же сам это предложил!
Мэн смерил его взглядом, кивком поманил Майка Парящего Орла и направился к выходному клапану. Андерхилл живо вскочил.
– Это было до того, как мы начали расследование. Понадеялся на удачу. Но теперь… Слушайте, мы отследили все ниточки, какие только могли, поговорили с нужными людьми, нашли отпечатки пальцев Талли – и самого Талли – это было нечто. Это сделала ты, Алексис, и это была чертовски хорошая работа. Но Талли мы выжали досуха, и уперлись в тупик. – Смит поправил очки на носу, посмотрел вверх, затем вниз – куда угодно, только не на нас.
— Можно мне с вами?
Он что, лжет? Что-то скрывает от нас?
– Я думал, вы надавили на Талли – заставили его отправить электронное письмо клиенту, чтобы узнать его местоположение, – сказал я.
— Пойдем, если тебе так уж неймется. Только пошевеливайся.
– Да, мы так и сделали. Но ничего не вышло. Звонок не удалось отследить. Как и электронное письмо. – Он с силой раздавил окурок. – От Талли ждать больше нечего. Забудьте про него.
– Что ж, мне все еще интересно узнать мнение реставратора, – сказала Аликс и встала. – Если вы не против.
Трое землян вошли в клубящийся туман, погрузившись по щиколотку в липкую грязь, и молча потащились к городу.
– Что это вам даст, кроме его мнения? – пожал плечами Смит.
— А я-то думал, что индейцы умеют использовать дары природы, — чуть погодя сказал Андерхилл, обращаясь к Навахо.
– Так значит, ты не собираешься встречаться со своими контактами в Амстердаме? – спросил я.
– Нет. – Смит тоже поднялся на ноги. – Мне очень жаль. Но никто из моих знакомых ничего не слышал ни о вашем Ван Гоге, ни о каком Ван Гоге вообще.
Майк Парящий Орел с усмешкой взглянул на него.
– Итак, что ты хочешь сказать? Что ты выбываешь?
— Я же не венерианский индеец, — возразил он. — Допустим, я сумел бы сделать лук и стрелу и подстрелить какого-нибудь венерианина. Нам ведь не станет от этого легче — разве что его кошелек будет набит софалами.
– Послушайте, я сделал все, что мог, – вздохнул Смит. – И вы сделали все, что могли. Мы с самого начала знали, что это игра наудачу, большая игра, но пришло время отказаться от нее. Всем нам.
— Мы могли бы его съесть, — мечтательно прошептал Андерхилл. — Любопытно, какой вкус у жареного венерианина.
– Если ты потерял к ней интерес, то я нет, – проговорила Аликс.
— Выясни это и, вернувшись домой, напиши бестселлер, — посоветовал Мэн. — При том условии, конечно, что ты домой вернешься. В Ваиринге есть полиция, приятель.
– Дело не в потере интереса. Я же говорю, это дохлый номер. Тупик. Нужно уметь проигрывать.
Андерхилл переменил тему:
– Мне все равно, что он там наговорил, я полечу! – заявила Аликс, когда мы вышли на улицу. – Билеты у нас заказаны. Его билет я сдам, и черт с ним!
— А вот и Водяные Ворота. Черт возьми, запахло чьим-то ужином!
Таймс-сквер, где находился офис Смита, – идеальное место, где Аликс могла выговориться: никому не было до нас дела.
– Он решает выйти из дела, а мы, значит, должны, типа: «Хорошо, большое спасибо!» – Неоновые вывески у нее над головой словно подчеркивали ее слова, а светодиодная лента новостей, огибающая Таймс-сквер, 10, казалось, передавала их по телеграфу.
— Верно, — проворчал навахо, — но я надеялся, что у тебя хватит ума промолчать. Заткнись, и пошли дальше.
Я тоже не понимал внезапной перемены в настроении Смита.
Вайринг окружала стена типа каменной ограды. Вместо улиц в нем были каналы, а вдоль каналов тянулись скользкие от слякоти тропинки, но тот, кто имел хоть один фал, никогда не ходил пешком.
Аликс предположила, что он занялся новым клиентом. Я сомневался, хотя, может быть, причина была в этом. С нас он денег не брал, а деньги ему, вероятно, были нужны.
– Но мы бы ему заплатили! – сказала Аликс. – Он же не просил!
Яростно чертыхаясь, земляне шлепали по грязи. Никто не обращал на них внимания.
К нам бочком приблизилась одинокая Минни Маус; фотографироваться мы не стали, но Аликс вручила ей несколько долларов. Нас тут же окружили Человек-паук, Бэтмен и полуголый ковбой с гитарой – нелегальные иммигранты пытались заработать на кусок хлеба с сосиской. Я взял Аликс под руку и повел ее к метро.
На переполненной платформе она снова заговорила, на этот раз о реставраторе, с которым собиралась встретиться в Амстердаме:
Вдруг к берегу подплыло водяное такси и водитель, к одежде которого был приколот голубой значок его таркомара, окликнул их.
– Он сказал, что у него есть что-то, связанное с автопортретом Ван Гога. И он покажет мне это в Амстердаме. Так что я в любом случае поеду.
Андерхилл показал ему серебряный доллар.
– Ни секунды не сомневался, – ответил я. Что касается меня, то встречи с арт-дилерами, о которых договорился Маттиа Бюлер, были более чем достаточной причиной для поездки.
Земляне, обладавшие большими лингвистическими способностями, быстро выучили язык венериан. Впрочем, понять, что таксист им отказал, было проще простого.
– И почему Смит вдруг так пренебрежительно отнесся к Талли, нашей единственной ниточке к клиенту, а может быть, и к картине? – задумалась Аликс. – Как ты думаешь, Смит его спугнул или что?
– Понятия не имею. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем.
— Так это же серебро, — небрежно произнес тот и указал на вычурную серебряную филигрань, которая украшала нос его суденышка. — Хлам!
Поезд с ревом подъехал к станции, и мы зашли в вагон.
– Ну и ладно, не нужны нам ни Смит, ни Талли, – раздраженно проговорила Аликс. – Мы сами можем все выяснить!
— Отличное местечко для Бенджамина Франклина, — заметил Майк Парящий Орел. — Его вставные зубы были сделаны из железа, не так ли?
Я не был в этом уверен, но знал, что лучше не спорить с Аликс, когда она настроена решительно.
— Если это правда, то, по представлениям венериан, у него во рту был целый капитал, — проговорил Андерхилл.
– Эта картина была однажды потеряна, а потом нашлась, – сказала она. – Значит, вполне может отыскаться снова!
Тем временем таксист, презрительно хмыкнув, отчалил от берега и отправился искать пассажиров побогаче. Мэн, продолжая упрямо шагать вдоль канала, вытер со лба пот. «Отличное местечко этот Вайринг, — подумал он. — Отличное местечко для голодной смерти».
Это тоже показалось мне спорным; и вообще история с исчезновением была темной, но выяснить, какой путь проделала эта картина, прежде чем попасть в наши края, не представлялось возможным, и я решил пока не поднимать этот вопрос.
Полчаса тяжелой ходьбы постепенно довели Мэна до тупого озлобления. И если еще Джораст откажется их принять!.. Ему казалось, что сейчас он способен разорвать Вайринг зубами. И проглотить его самые съедобные куски.
39
Париж
К счастью, Джораст их приняла, и землян провели в ее кабинет. Джораст передвигалась по комнате в высоком кресле на колесиках, которое приводилось в движение мотором. Вдоль стен тянулась наклонная полка, похожая на конторку и, видимо, того же назначения.
Август 1944 года
Она пробиралась по закоулкам Парижа тайком, как воровка. Еще две явки, еще две найденные работы. Не было времени как следует прятать ни одну из них.
Джораст была стройной седовласой венерианкой с живыми черными глазами, которые сейчас смотрели настороженно. Она сошла с кресла, указала мужчинам на стулья и на один из них опустилась сама.
Участвуя в движении Сопротивления, она в течение последних трех лет выполняла множество заданий: уничтожала телефонные линии, подземные кабели и немецкие склады боеприпасов. То были действия более опасные, но менее срочные. Стало известно, что немцы грузят в поезда награбленные произведения искусства и антиквариат и уничтожают то, что не надеются вывезти до того, как войска союзников войдут в город.
— Будьте достойны имен ваших отцов, — вежливо сказала она, в знак приветствия вытянув в их сторону свою шестипалую руку. — Что вас привело ко мне?
Небо внезапно озарила сине-белая вспышка, высветив затемненные здания. Впереди она увидела несколько немецких солдат, сгорбившихся и сбившихся в кучку, как крысы. Она нырнула в переулок, подождала, пока осветительная ракета погасла, и пошла дальше. Она знала город, а немцы – нет. Это был ее город, а не их.
— Голод, — резко ответил Мэн. — Я думаю, что пора поговорить откровенно.
Дальше путь пролегал через мост. Лунный свет в водах Сены сверкал, как черные бриллианты. Потом на север, к месту назначения, где ее ждет грузовик. По крайней мере, должен ждать; хотя она опаздывала, ее задержал немецкий солдат в саду Делакруа. В памяти всплыло его молодое и испуганное лицо – она зажала ему рот рукой, чтобы заглушить его крик, когда вонзала в него нож. Не в первый раз она убивала за свою страну, и готова убивать еще. «Жить побежденным – значит умирать каждый день», – повторила она себе слова Наполеона, подхваченные Сопротивлением.
Джораст наблюдала за ним с непроницаемым выражением лица.
Она шла с двумя картинами, пристегнутыми ремнями к спине, и еще одну несла в ящике, крепко прижав к груди. Сперва она услышала шум поезда, а затем увидела их: десятки солдат грузили ящики в поезд, стоявший впереди офицер выкрикивал приказы.
Присев на корточки за фургоном, она наблюдала. Услышав его имя, она решилась взглянуть и узнала его: рейхсмаршал Герман Геринг, архитектор нацистского полицейского государства, командующий «люфтваффе». Он выделялся среди других солдат, его легко было опознать по жемчужно-серой униформе, украшенной подвесками, медалями, золотыми орлами и черными свастиками. Усыпанный золотом ремень опоясывал его обширную талию: рейхсмаршал Геринг был щеголем; большую часть войны он посвятил стяжательству и краже произведений искусства у людей, которых убивал.
— Я вас слушаю.
Ходили слухи, что, когда союзники открыли Второй фронт, Гитлер собирался покончить с собой, и Геринг отправил фюреру телеграмму, в которой говорилось, что он с радостью возьмет командование на себя. Говорят, это сообщение настолько взбесило Гитлера, что он хотел отстранить Геринга от командования и объявить его предателем. Но как бы то ни было, солдаты продолжали грузить в личный поезд Геринга ящики с мировыми шедеврами.
— Нам не нравится, когда нас берут за горло.
Грузовик, к которому она шла, находился на другой стороне станции. Единственный способ добраться туда – использовать какой-нибудь отходящий поезд в качестве прикрытия. Так она и сделала, перебежав через пути в облаках пара, и она была уже почти на месте, даже увидела грузовик, когда услышала позади шум и крики: «Хальт! Стоять!» Но она продолжала бежать. До грузовика оставалось всего несколько шагов, когда ей в спину как будто изо всех сил ударили кулаком – а потом этот кулак словно взорвался у нее в плече. Она упала и увидела на земле кровь. Солдаты схватили ее, сорвали картины у нее со спины и забрали ящик. Теперь она видела только две пары ботинок в нескольких дюймах от своего лица; затем рядом появилась еще одна пара.
– Рейхсмаршал, – хором произнесли солдаты и щелкнули каблуками. Она осмелилась поднять глаза – это был он, нацистский монстр, который, вытянув руки, держал две снятые с нее картины и любовался ими, а в это время солдат разматывал тряпки с третьей картины и передал ее рейхсмаршалу.
— Разве мы причинили вам какое-нибудь зло?
– Вас ист дас? – недоуменно произнес Геринг, глядя на портрет женщины в черно-белых тонах. Затем он передал все три картины солдатам и сказал: – Дер цуг.
Поезд. Боец сопротивления достаточно выучила немецкий за последние несколько лет. Они увозили картины в поезде, но она должна их остановить. Это ее долг. Украдкой вытащив нож, она вскочила, забыв о страхе и ране в плече, и с криком: «Сдохни, свинья!» – бросилась на рейхсмаршала.
Мэн в упор посмотрел на нее.
Но солдаты перехватили ее: один, ломая пальцы, выкрутил нож из руки, другой пнул так сильно, что она упала навзничь. Задыхаясь, она поднялась и снова бросилась на них, крикнув: «Вив ла Резистанс!» Рейхсмаршал, достав пистолет, прицелился и выстрелил в нее.
40
— Давайте играть в открытую. Нам созданы невыносимые условия. Вы здесь занимаете высокий пост, значит, либо мы страдаем из-за вас, либо вы знаете, в чем причина. Так или нет?
На выезде из туннеля Мидтаун движение было плотным – дело обычное, но почему, черт возьми, именно сейчас, среди ночи, когда ему нужно рвать когти? Талли сунул в рот пластинку жевательной резинки и принялся жевать с такой яростью, что заболели скулы.
— Нет, — после недолгого молчания произнесла Джораст — Я не столь могущественна, как вам, видимо, кажется. Я ведь не издаю законы. Я только слежу за точностью их исполнения. Поверьте, мы вам не враги.
Зачем он сделал этот проклятый звонок? Его грандиозный план провалился.
О, Джимми, во что ты себя втягиваешь, всегда говорила его мама.
— Это еще нужно доказать, — мрачно сказал Мэн. — А если с Земли прилетит другая экспедиция и найдет наши трупы…
А отец повторял: пользуйся мозгами, если они у тебя есть.
Что ж, он им покажет, он всем покажет… Если выберется отсюда живым.
Он сделал глубокую затяжку: сигарета старенькая, но хорошая.
— Мы вас не убьем. Это у нас не принято.
В Форест-Хиллз движение на некоторое время оживилось, и у него появилась надежда убраться из города до того, как его начнут искать, но через несколько миль он опять застрял в пробке.
Ну зачем, зачем его надрало звонить?
— Но вы можете уморить нас голодом.
«У меня к вам предложение», твою ж мать… Кем ты себя возомнил? Крестный отец нашелся… Но смысл-то все-таки был – дать клиенту знать о Смите и его дружках, проявить лояльность, предоставить информацию в обмен на то, чтобы его оставили в покое.
«Мы… не вступаем… в сделки» – слова звучали глухо, эхом отдаваясь в аппарате для изменения голоса, и каждое сопровождалась шипением, как у Дарта Вейдера.
Джораст прищурилась.
Талли попытался исправиться: «Я не так сказал. Просто обмен. Я расскажу вам все, что знаю о них, и мы квиты».
А ведь план казался таким разумным: выход из дела, полный разрыв, чтобы они оставили его в покое, и он мог приступить к выполнению задуманного. Он же снабдил их ценной информацией – что Смит и его дружки знают о картине, что они вышли на него и хотели заставить поработать на них. «Я бы на это никогда не пошел, слово даю».
— Так покупайте себе пищу. На это имеет право каждый.
«Так что… ты им…сказал?»
«Ничего, совсем. А что я мог сказать? Я вас не знаю и знать не хочу». Потом Талли выложил им все, что знал о Смите: «Он из Интерпола. Я видел его удостоверение».
— Но чем мы будем платить? Какими деньгами? Вы же отказываетесь от нашей валюты. А вашей у нас нет
«И ты позвонил… потому что он тебе сказал…чтобы он мог выйти на нас».
— Ваша валюта не имеет никакой ценности, — сказала Джораст. — Мы добываем золото и серебро в большом количестве — у нас это самые заурядные металлы. А за один дифал — двенадцать фалов — можно купить много еды. За софал — еще больше.
«Нет, я сделал это, чтобы предупредить тебя о Смите, вот и все. Ты можешь доверять мне, чувак».
Из телефона донесся какой-то лающий звук, возможно, смех, за которым последовала долгая пауза. Потом он, нервничая, снова спросил: «Так что, договорились?»
Еще бы! Софал был равен тысяче семистам двадцати восьми фалам.
В ответ он услышал лишь: «Мы знаем… где ты живешь» – и разговор закончился.
Надо свалить и залечь на дно. Талли украдкой взглянул на заднее сиденье – там лежал чемодан с лучшими комиксами, остальные лежали в багажнике: дополнительная страховка. Можно продать несколько штук на eBay, если будет совсем туго.
— А где, по-вашему, мы возьмем эти железные деньги? — рявкнул Мэн.
Машины впереди резко остановились, и Талли чуть не врезался в ближайшую, тормоза взвизгнули, руки на руле задрожали.
Сколько времени назад он звонил клиенту? Может быть, дома его уже ждут?
— Там же, где и мы, заработайте их. Тот факт, что вы — пришельцы с другой планеты, не избавляет вас от обязанности трудиться.
Он вытащил из кармана пластиковый пакет, достал оттуда «косяк», закурил и глубоко затянулся. Травка обжигала горло, но подействовала быстро. Напряжение спало, и на какой-то миг ситуация показалась ему почти забавной, а потом ему захотелось есть. Он позвонил Дениз, чтобы сообщить, что он уже в пути.
– Ты ел, Джимми?
— Прекрасно, — не сдавался Мэн. — Мы горим желанием трудиться. Дайте нам работу.
Старая добрая Дениз, час ночи, и она беспокоится, не голоден ли он – а он голоден. Он представил, как она стоит на кухне у старой плиты, хорошенькое личико, уставшее после смены (одна растит двоих малышей).
– Да. Я съем все что угодно, – сказал он и рассмеялся. – А есть в вашем заведении что-нибудь выпить?
— Какую?
То еще заведение. Лачуга, аномалия прямо посреди Ист-Хэмптона, приютившаяся на узкой грунтовой дороге за фермерским рынком, напоминание о тех временах, когда город принадлежал картофелеводам, а не игрокам хедж-фондов. Временное убежище. Клиент не знал о Дениз. Продать добычу и свалить. В Мексику или Южную Америку.
– Есть немного водки, – сказала Дениз.
— Ну, хотя бы по расчистке и углублению каналов! Любую!
– Сойдет, – он выдохнул дым.
— А вы состоите в таркомаре чистильщиков каналов?
– Ты что, куришь, Джимми?
— Нет, — сказал Мэн. — Как это я забыл в него вступить?
– Ни в коем случае, детка. Ты же знаешь, я бросил много лет назад.
Ну, да, курю, только не то, что ты думаешь.
Сарказм последней фразы не произвел на Джораст никакого впечатления.
– Хорошо. Я сделаю тебе сэндвич, когда ты приедешь.
Талли поблагодарил, отключился и взглянул на пакет, лежавший рядом с ним на сиденье. Его золотой парашют, его отступные и резервный пенсионный фонд… Долго прятаться у Дини он не будет.
— У нас каждая профессия имеет свой таркомар.
41
Два дня спустя
— Одолжите мне тысячу софалов, и я стану членом таркомара.
Мы с Аликс пристегнули ремни, стюардесса произнесла заготовленное: «В случае аварийной посадки…» Нет чтобы сказать нам что-нибудь действительно ободряющее. Аликс всю жизнь боялась летать. Она сжала мою руку так, словно от этого зависела ее жизнь. Я вручил ей номер «Нью-Йоркера».
– Там есть интересная статья о таянии полярных льдов и глобальном потеплении. Это тебя развлечет.
— Вы уже пытались занять деньги, — сказала Джораст. — Наши ростовщики сообщили, что имущество, которое вы предлагаете в обеспечение долга, не стоит ни фала.
Она посмотрела на меня и вздохнула. Я попытался устроиться поудобнее, вытянув ноги в проходе. Эконом-класс явно рассчитан на людей ниже пяти футов ростом, а не на мои шесть с лишним. Место Смита у окна пустовало, и мы снова задумались, почему он вдруг отказался от этого дела.
– Вначале оно ему так нравилось… – сказала Аликс.
— Вы хотите сказать, что на нашем корабле нет ничего, за что ваши соплеменники могли бы выложить тысячу софалов? Да ведь один только наш водоочиститель стоит для вас в шесть раз больше.
Так оно и было, во всяком случае, так мне казалось. Такое поведение было не похоже на того Джона Вашингтона Смита, которого я знал – тот никогда не сдавался. Я вспомнил, как он сидел за своим столом, его куцые ответы на наши вопросы, без оправданий или долгих объяснений.
Джораст явно оскорбилась.
Аликс снова заговорила про Талли, и я предложил сходить к нему после возвращения, хотя не был уверен, что нам есть что сказать.
– Смит не выставил нам счет ни за что, даже за оплату лаборатории, – заметила она.
— Вот уже целое тысячелетие мы очищаем воду с помощью древесного угля. Сменив этот метод на другой, мы поставим под сомнение уровень интеллекта наших предков. А их образ жизни и принципы с честью выдержали испытание временем. Зачем же их менять? Будьте достойны имен ваших отцов.
Я не знал, будет ли нас ждать его счет, когда мы вернемся домой. Оставив Смита, мы поговорили о Ван Гоге, о том, как много его работ мы скоро увидим. Самолет прорезал облака и выровнялся, и Аликс, наконец, отпустила мою руку, порылась в сумочке и достала электронную книгу. Она погрузилась в чтение, а я надел наушники и послушал биографию Ван Гога. Затем мы поужинали чем-то, напоминающим курицу; Аликс одолела полпорции, мне хватило полутора. Она отыгралась на вине, таком, по ее словам, «ужасном», что она прикончила две маленькие бутылочки и заснула. Я снова включил биографию, с того места, где Ван Гог все время спорит с Гогеном на юге Франции, и закончил знаменитым эпизодом с отрезанием уха Винсента.
— Послушайте… — начал было Мэн.
Когда внутреннее освещение самолета погасло, я выключил аудиокнигу, закрыл глаза и вновь попытался осмыслить внезапное бегство Смита, потом стал думать о своей предстоящей выставке и картинах, которые мне еще предстояло закончить, чтобы заполнить галерею Бюлера. Я вспоминал, как по крупицам соскабливал краску, открывая автопортрет Ван Гога, его пиджак и жилетку, бороду и волосы, его завораживающие голубые глаза, затем Аника Ван Страатен сказала: «Энтартете кунст, более двух тысяч похищенных произведений искусства» – щелкнула зажигалкой, и картины загорелись, пламя прожигало холсты и высокие белые стены галереи Маттиа Бюлера, мои картины на них плавились, краска стекала на пол, а я бегал между ними, пытаясь поймать краску и наложить ее обратно, но это оказался автопортрет Ван Гога, его лицо ожило, в руке сверкнула бритва, отрезав ухо ему, потом мне, я прижал руку к щеке, ощущая холодную, как лед, кровь, и вновь и вновь повторял свое имя: «Люк, Люк…»
Я открыл глаза, чувствуя на лице струю холодного воздуха из воздуховодов, и увидел перед собой лицо Аликс.
Но Джораст уже сидела в своем высоком кресле, давая этим понять, что аудиенция окончена.
– Люк, просыпайся, мы садимся.
– Куда? – спросил я, пытаясь прийти в себя.
— Дело дохлое, — сказал Мэн, когда они спускались в лифте. — Ясно, что Джораст приговорила нас к голодной смерти.
– В Амстердам, куда же еще? Это будет здорово!
– Несомненно, – пробормотал я, потрогав ухо. Сон отступил, но портрет Ван Гога и объятые пламенем полотна еще долго стояли перед моими глазами, тревожа душу предвестием несчастья.
Андерхилл с ним не согласился.
42
Амстердам
— Она тут ни при чем. Джораст всего лишь исполнитель приказов свыше. Политику здесь делают таркомары, которые пользуются огромным влиянием.
Смит быстро прошел таможню, держа в одной руке карточку Интерпола и паспорт, а в другой – ручную кладь. Он входил в здание аэропорта, еще не придя в себя после ночного перелета, поэтому заметил приближавшихся к нему двух мужчин, только почувствовав, что они схватили его за обе руки.
– Продолжайте движение, – приказали ему, и все трое дружно прошли через автоматические двери. Холодный свет в помещении сменился потоком теплого солнца, но лишь на мгновение – потом Смита втолкнули на заднее сиденье фургона с затемненными окнами.
— И фактически правят планетой. — Мэн скривил губы. — По всему видно, что венериане — ярые противники каких бы то ни было перемен. А мы для них как бы олицетворяем эти самые перемены. Поэтому-то они решили сделать вид, будто нас вообще не существует. Нет такого закона, который обязывал бы венериан поддерживать отношения с землянами. Венера не расстилает перед гостями ковровые дорожки.
– Кто вы? – спросил он, не понимая, встречают его или похищают. – Муниципальная полиция? Национальная полиция?
Когда они вышли на берег канала, Майк Парящий Орел нарушил затянувшееся молчание:
Ему не ответили.
Он спросил то же самое по-голландски, но ответа по-прежнему не получил; детали пейзажа мелькали за затемненными окнами с той же скоростью, с какой летели его мысли.
— Если мы не придумаем какой-нибудь способ заработать деньги, нам крышка — подохнем от голода. Что касается наших профессий, то при таких обстоятельствах толку от них, как от козла молока. — Он запустил камень в канал. — Ты, капитан, — физик, я — естествоиспытатель, Бронсон — инженер, а Стив Тиркелл — костоправ. Ты же, мой юный бесполезный друг Бертон, — сын миллионера.
Они сами с вами свяжутся. Так сказал ему агент Интерпола.
Смит перевел дыхание и попытался сохранять спокойствие, в надежде, что это те, с кем он должен был встретиться. А не те, к которым он должен был внедриться, и которые могут начать допрашивать его, пытать, чтобы выяснить, что он знает, а затем, что бы он ни ответил, убить.
Андерхилл смущенно улыбнулся.
43
— Уж отец-то знал, как делать деньги. А нас сейчас интересует именно это, верно?
Амстердам
В первый раз я заметил его уже в пункте выдачи багажа, где я с мутной после перелета и кошмарного сна головой получал чемодан Аликс. Он стоял и писал что-то у себя в телефоне. Молодой парень, лет двадцати с небольшим, с шеей, предплечьями и кистями рук, полностью покрытыми татуировками – причина, по которой я вообще обратил на него внимание.
— Каким же способом он ухитрился набить карман?
Сразу за аэропортом, дожидаясь такси, я снова увидел его, достаточно близко, чтобы разглядеть татуировки: какие-то доспехи с заостренными зубцами, переходившими с шеи на нижнюю челюсть, на руках железные кресты, черепа, молнии, а когда он поднял голову, я разглядел римские цифры над одной бровью и буквы Gen Z
[9] под ухом.
Он снова уткнулся в свой телефон, а я указал на него Аликс, которая сказала: «Не вздумай». Она могла бы этого не говорить. В моей шкуре и так достаточно чернил.
— Биржевые операции.
Вскоре мы уже сидели в такси; серый пригород уступал место городским улицам, вдоль которых выстроились дома – коричневые и цвета сиены, некоторые напоминали сказочные замки. Деревья стояли в цвету, повсюду росли тюльпаны, такси перепрыгивало каналы по узким мостам.
— Это как раз для нас, — съязвил Мэн. — Мне кажется, самое подходящее — это разработать какой-нибудь технологический процесс, в котором они остро нуждаются, и продать им идею.
Отель, который забронировала Аликс, находился на обсаженной деревьями улице. Мы поднялись в номер. Большую часть комнаты занимала кровать королевских размеров; мягкое изголовье в форме полумесяца и подвесные светильники с бахромой заполняли остальное пространство.
— По-моему, венериане слабовато разбираются в генетике, — сказал Майк Парящий Орел — А что, если б мне удалось путем скрещивания вывести некое новое съедобное растение?..
Аликс назвала эту красоту «ранним голландским борделем», осмотрела ванную – та была чистой и опрятной, правда, дверь упиралась в кровать и открывалась только наполовину.
— Посмотрим, — сказал Мэн — Там видно будет.
Но зато там было два окна, которые выходили на открытое небо и заливали комнату светом, так что даже Аликс, женщина придирчивая, назвала номер «очаровательным», так что я на радостях предложил опробовать кровать.
Пухлое лицо Стива Тиркелла было обращено ко входу в корабль. Остальные сидели за столом и, прихлебывая жидкий кофе, делали записи в блокнотах.
– Я думала, на тебя подействовала смена часовых поясов, – улыбнулась она; и так оно и было, но гостиничные номера с давних пор меня возбуждают.
– Потом, – сказала Аликс, предложив мне вместо секса принять холодный душ, но сама отправилась туда первой, а вдвоем мы в ванной не помещались. Пока она плескалась, я успел задремать, но Аликс разбудила меня и погнала в душ – ей не терпелось посмотреть город.
— У меня идея, — сказал Тиркелл.
На улице похолодало, небо затянуло тучами, а мы вышли без пальто, но я укрыл Аликс в своих объятьях. Мы осмотрели окрестности: все было очень ухожено и классно, через каждые несколько шагов стояли большие кадки с тюльпанами, дизайнерские магазины Dior, Prada, Furla… И повсюду были велосипеды.
Мэн хмыкнул.
Аликс хотела осмотреть плавучий цветочный рынок, который, согласно моему GPS, находился в двадцати минутах ходьбы, маршрут вывел нас по узким улочкам, забитым велосипедами, на широкую магистраль с туристами, ресторанами, магазинами, автомобилями, автобусами и розовой канатной дорогой, идущей по центру.
Перед тату-салоном, как ни странно, я снова увидел того татуированного парня из аэропорта, и сообщил об этом Аликс.
— Знаю я твои идеи. Что ты нам преподнесешь на этот раз?
– Может быть, он там живет, – предположила она.
Он снова писал что-то в телефоне, прислонившись к стойке для велосипедов, потом поднял голову, посмотрел куда-то мимо меня и опять уткнулся в свой гаджет. Мы пошли дальше, прошли по мосту и оказались на открытой площади, где сходилось несколько улиц, и густые потоки машин, автобусов и велосипедов текли во всех направлениях. Меня это поразило: я представлял себе Амстердам маленьким, почти миниатюрным, но это был большой город, кипучий и многолюдный.
— Все очень просто. Предположим, у венериан вспыхивает какая-нибудь эпидемия, а я нахожу антивирус, который спасает их жизнь. Они преисполнены благодарности…
Мы свернули на тихую аллею вдоль широкого канала, подальше от машин. Плакучие ивы погружали свои ветви в темные воды. Телефон Аликс вдруг зазвонил. Она выудила его из сумки и пошла прочь, прижимая телефон к уху, остановилась, облокотившись на скамейку, затем медленно села, почти как в кино, когда человек получает плохие новости. Но потом вскочила, бросила телефон обратно в сумку и направилась ко мне.
– Что-нибудь случилось? – спросил я.
— … а ты женишься на Джораст и правишь планетой, — докончил Мэн. — Ха!
– Ничего серьезного. Это из аспирантуры.
— Не совсем так, — ничуть не обидевшись, возразил Тиркелл. — Если они окажутся неблагодарными, мы придержим этот антитоксин до тех пор, пока они за него не заплатят.
– Разве в Нью-Йорке сейчас не три часа ночи?
– Серьезно? – Аликс пожала плечами, взяла меня под руку, и мы пошли дальше.
— В твоей гениальной идее есть одно-единственное слабое место — что-то не похоже, чтобы венериане страдали от какой-нибудь эпидемии, — заметил Маик Парящий Орел. — В остальном она совершенна.
Я представлял себе рынок в виде плавучих барж с цветами, до которых нужно добираться по мостикам, но это был обычный городской квартал, одна сторона которого была заполнена открытыми цветочными киосками, построенными над водой. Никуда они не плыли, все киоски были на одно лицо, везде лежали ряды пакетов с семенами и луковицами тюльпанов, тротуар был заставлен ящиками с луковицами с такими длинными волосяными корнями, что у меня мурашки побежали по коже.
– Не так красиво, как на Западной Двадцать Восьмой улице, – пробормотал я.
— Я боялся, что вы к этому придеретесь, — вздохнул Тиркелл. — А как бы она нас выручила, такая эпидемия.
Аликс велела мне не строить из себя противного американца, но по мне, цветочный рынок Манхэттена с розничными магазинами вдоль улицы и устилающими тротуары растениями и правда более аутентичен.
Неплавучий плавучий цветочный рынок заканчивался на широкой круглой площади, окаймленной магазинами и зданиями, похожими на замки, – именно таким я представлял себе Амстердам, только чуть побольше. Мы прошли по периметру площади, затем выбрали улочку поменьше рядом с узким каналом, где остановились у «кофейни», голландского аналога нашей табачной лавки, витрина которой была заставлена коробками жевательных резинок с каннабидиолом, бутылочками настоек и разноцветными упаковками неустановленных лекарств с названиями типа «Энергия пжлст», «Сон пжлст» и «Секс пжлст». Я предложил в шутку купить что-нибудь в качестве сувенира и уже собирался зайти, когда снова увидел его – парня с татуировками, который стоял у самого канала, опустив голову, и все набирал свой бесконечный текст. Длинную тень от его силуэта покачивало рябью на темной воде.
— Моя идея — это использование гидроэнергии, — сказал Бронсон. — Или плотины. Здесь что ни дождь, то наводнение.
Я толкнул локтем Аликс, и тут из магазина вышел другой парень и окликнул того, что с татуировкой: «Гюнтер!» Татуированный поднял голову, потом повернулся и быстро пошел прочь.
«Гюнтер, значит», – буркнул я себе под нос. Мы зашли в магазин, где я купил пакетики «Сон пжлст» и «Секс пжлст», а также пачку жевательной резинки. На улице я поискал глазами Гюнтера, но не нашел, и мы направились обратно в отель – смена часового пояса все-таки начала на нас действовать.
— Пожалуй, это мысль, — признал Мэн.
Я снова увидел Гюнтера в квартале с модными магазинами, перед магазином Prada, где он выглядел совершенно неуместно в своих рваных джинсах и татуировках. На сей раз я посмотрел прямо ему в лицо и подождал, пока он не встретится со мной взглядом, что он и сделал, а потом быстро повернулся и зашагал прочь. Он что, нарочно хотел дать понять, что мы под наблюдением? Я недолго мучился этим вопросом – усталость давала о себе знать.
Вернувшись в отель, мы завалились в постель, и я сразу же отключился на несколько часов. Меня разбудил звонком телефон Аликс. Она потянулась через меня, отменила вызов и снова заснула. Но мне уже было не до сна. Через несколько минут я слез с кровати, взял телефон Аликс и ушел в ванную. Там я, закрыв дверь, просмотрел ее голосовую почту, чего я никогда не делал раньше и не сделал бы в этот раз, но странные звонки и скрытность Аликс пробудили во мне недоверие.
— А я займусь скрещиванием в гидропонных садах, — сказал Майк Парящий Орел. — Попробую вывести грибы-бифштексы с привкусом вурчестерского сыра или каким- нибудь еще в том же роде. Ставка на чревоугодников…
Сообщений не было, от последнего звонка остался только номер без имени. Я переслал номер на свой телефон, стер следы своего действия и вернулся в постель, чувствуя себя последним подонком.
Аликс пошевелилась, я обнял ее и со стыдом поклялся себе, что удалю этот номер утром.
— Годится. Стив?
Тиркелл взъерошил себе волосы.
44
— Я еще помозгую. Не торопи меня.
Амстердам
Где-то возле Центрального вокзала
Мэн взглянул на Андерхилла.
Смит, еще не оправившись от своего похищения в аэропорту, оглядывал серо-зеленые стены, мигающий светильник и вращающийся вентилятор в конференц-зале в глубине полицейского участка.
Первым представился Бруно Штайнер.
— Ау тебя, приятель, есть что предложить?
– Ваш связной от Интерпола, – сказал он. – Отдел хищений произведений искусства и преступлений против культурного наследия. Но отчитываться я, конечно, буду непосредственно перед Генеральной Ассамблеей.
«Понял, стукач от Интерпола». Смит раньше с ним не встречался, и Штайнер ему сразу не понравился. Маленькое заостренное лицо, тонкие губы, дешевый костюм, дешевый паричок для прикрытия лысины.
Андерхилл поморщился.
Далее шла национальная полиция Нидерландов в лице крупного парня в форменной куртке с ремнем и в широких штанах, заправленных в сапоги до колен.
– Питер Конер, Государственная полиция, – произнес он с легким поклоном.
— Пока нет. Мне в голову лезут одни только биржевые махинации.
Затем представился Ной Яагер, один из двух муниципальных полицейских в синей униформе с широкой зеленой полосой через грудь и спину с соответствующей надписью. Он и сам казался совсем зеленым.
– Штатный технарь, – пояснил свои функции Яагер, затем указал на свою коллегу, высокую, атлетически сложенную, привлекательного вида женщину с зачесанными назад рыжими волосами.
— Без денег?
– Тесс Вокс, – произнесла она и поставила перед Смитом пластиковую чашку кофе и тарелочку с печеньем. – Возьмите штрупвафель. Но будьте осторожны, они очень сладкие.
Смит взял два печенья и положил в рот сразу оба.
— В том-то и беда.
Она была права, он умирал с голоду. Карамельная начинка была приторной. Едва он успел проглотить печенье, как открылась дверь и вошла еще одна женщина.
Мэн кивнул.
– Ты… – только и сказал он.
— Лично я подумываю о рекламе. Поскольку я физик, это по моей части. Как ни странно, здесь не знают рекламы, хотя торгуют вовсю. Надеюсь подцепить на этот крючок розничных торговцев. Местное телевидение прямо создано для броской рекламы. Для той трюковой аппаратуры, которую я мог бы изобрести. Чем плохо?
– Закрой рот, – посоветовала она без тени юмора.
– Так это ты устроила мне такую теплую встречу в аэропорту?
— Построю-ка я рентгеновский аппарат, — внезапно объявил Тиркелл. — Ты мне поможешь, командир?
– Директива была: доставить тебя сюда сразу же, чтобы никто тебя не видел. Это для твоей собственной безопасности и успеха операции.
– Ваши головорезы могли бы и сказать мне об этом.
Мэн согласился.
– Им было приказано ничего не говорить. – Ван Страатен достала пачку сигарет «Данхилл» и зажигалку, закурила и протянула пачку Смиту.
– Насколько я помню, они тебе понравились.
— У нас есть все необходимое для этого и чертежи. Завтра же приступим. Сейчас, пожалуй, уже поздновато.
Постепенно приходя в себя, Смит взял сигарету. Ван Страатен щелкнула зажигалкой, и он наклонился прикурить.
– Дер Рёмер, – вновь прочитал он название. – Помню-помню.
И квинтет отправился спать. Всем им приснился обед из трех блюд, всем, кроме Тиркелла, который во сне ел жареного цыпленка, а тот вдруг превратился в венерианина и начал пожирать самого Тиркелла. Он проснулся весь в поту, выругался, принял снотворное и заснул снова.