Утром Алатея предприняла новую попытку, но на этот раз это была разведка, а не лобовая атака. Она сказала:

— Не ходи сегодня на работу. Побудь со мной, здесь, не ходи никуда, не ходи в эту башню.

— Очень соблазнительное предложение… — ответил Николас.

Это на мгновение вселило в неё надежду, но он тут же продолжил:

— Вот только я должен туда пойти, Алли. Я уже брал выходной.

— Ники, ты же сын владельца компании! И если ты не можешь взять выходной…

— Я оператор линии в цехе погрузки. Возможно, когда-то я снова стану сыном владельца компании. Но не сейчас.

Они вернулись к тому, с чего начали. Алатея знала, что в этом и кроется главное их разногласие. Николас верил, что должен самоутверждаться, чтобы заставить всех забыть о своём прошлом. И, снова и снова доказывая, что он уже не тот, кем был прежде, он мостил дорогу к их будущему. Конечно, Алатея понимала это, но это была не её жизнь. И жить так, как решил жить Николас, для неё было просто невозможно.

А теперь ещё появилась некая «Куайери продакшн» и тот факт, что она просто-напросто не существовала. Это означало только одно: что присутствие фотографа здесь, в Камбрии, не имело никакого отношения к работе Николаса и к его проекту восстановления башни в Миддлбэрроу и совершенно никак не было связано с его попытками наладить отношения с родителями и изменить свою жизнь. А значит, насколько могла понять Алатея, оставалось только одно объяснение присутствия фотографа. И слова «Что бы вы хотели сфотографировать?» говорили всё, что можно было сказать.

Спуск с вершины холма Арнсайд-Нот занял у Алатеи больше времени, чем подъём. Каменистые осыпи стали скользкими после дождя. Совсем нетрудно было поскользнуться на них, упасть и скатиться вниз. И точно так же можно было поскользнуться на опавшей листве лип и каштанов, росших ниже по склону. Поэтому ради безопасности Алатея на обратном пути была полностью сосредоточена на почве под ногами, тем более что дневной свет уже начал быстро тускнеть. И именно желание обеспечить безопасность заставило её взяться за телефон сразу после того, как она добралась до Арнсайд-хауса.

Этот телефонный номер всегда был при ней — с того самого момента, когда она впервые по нему позвонила, Алатея не хотела делать того, что ей приходилось делать, но другого выхода она не видела. Достала карточку, несколько раз глубоко вздохнула, набрала цифры и стала ждать ответа. И когда дождалась, то задала один-единственный вопрос, который только и имел сейчас для неё значение.

— Мне не хочется вас торопить, но мне необходимо знать. Вы обдумали моё предложение?

— Да, — ответил тихий голос.

— И?..

— Давайте встретимся и всё обсудим.

— И это значит?..

— Вы абсолютно серьёзны насчёт денег?

— Да, да! Конечно, я не шучу.

— Тогда, думаю, я смогу сделать то, о чём вы просите.

Камбрия, Милнторп

Линли нашёл их в местечке, где подавали «самое посредственное карри», как выразилась Дебора, то есть в некоем ресторанчике под названием «Фреш Тэйст оф Индия», на Чёрч-стрит в Милнторпе. Сент-Джеймс при этом сообщил:

— Мы не слишком разборчивы. Как правило, нам довольно китайских блюд на вынос или пиццы. Я голосовал за пиццу, но был побеждён.

Они уже покончили с едой и пили нечто под названием «лимонелло» из пугающе больших стаканов, и это выглядело странно по двум причинам: из-за величины посудин и из-за того, что в индийском ресторане почему-то подавали итальянский напиток.

— Саймону нравится, когда я подаю ему такой большой стакан вечером, после девяти, — объяснила Дебора размер посуды. — Я, конечно, просто таю в его коварных руках, но всё равно не представляю, как он поднимет меня с места, вытащит из ресторана и доведёт до отеля, если я выпью вот это целиком.

— На тележке довезу, — ответил Сент-Джеймс.

Он показал на ближайший незанятый столик, окружённый стульями. Линли передвинул один из них и присоединился к друзьям.

— Что-нибудь? — спросил Саймон.

Томас знал, что тот спрашивает не о заказе еды или выпивки.

— Мотивы есть, насколько я выяснил. Похоже, здесь такой случай, что стоит перевернуть камень — и мотивы просто полезут на свет гурьбой.

Он перечислил друзьям их все: страховой полис в пользу Найэм Крессуэлл; земля и ферма, достающиеся Кавеху Мехрану; возможная потеря содержания Миньон Файрклог; возможная смена положения в «Файрклог индастриз» для Манетт, или Фредди Макгая, или, если уж на то пошло, для Николаса Файрклога; жажда мести со стороны Найэм Крессуэлл.

— И ещё что-то там не так с сыном Крессуэлла, Тимом. Он, судя по всему, является приходящим учеником некоей школы Маргарет Фокс, которая, как выясняется, предназначена для детей с проблемным поведением. Это мне сказали по телефону, когда я туда позвонил, но ничего более не пояснили.

— Поэтому «проблемное» может означать что угодно, — заметил Сент-Джеймс.

— Может, — согласился Линли и продолжил рассказ о детях Крессуэлла, которых бесцеремонно подбросили сначала отцу с его любовником, а теперь вообще бросили у любовника. — Одна из сестёр, Манетт Макгай, очень резко высказывалась сегодня днём об этой ситуации.

— А кто бы не высказался? — сказала Дебора. — Это же отвратительно, Томми.

— Согласен. В общем, на данный момент людьми без мотивов к убийству кажутся только двое — сам Файрклог и его жена. Хотя. — тут же задумчиво оговорился Линли, — у меня создалось впечатление, что Файрклог чего-то недоговаривает. Поэтому мне пришлось привлечь Барбару, чтобы она поискала лондонские следы его жизни.

— Но если он что-то скрывает, зачем было просить тебя разобраться в деле? — спросила Дебора.

— Да, это вопрос, согласен. Вряд ли о таком стал бы просить убийца, если дело уже считается закрытым; ему совсем не нужны полицейские, которые начнут копать слишком глубоко.

— Да, кстати, о местном расследовании…

Сент-Джеймс сообщил Линли, что уже повидал местного судмедэксперта. Судя по его отчёту, всё было предельно ясно. Саймон просмотрел и все протоколы, и результат рентгеновского исследования, и из последнего было очевидно, что череп Яна Крессуэлла был раздроблён, А Линли прекрасно знал, что если череп раздроблён, то по нему не определить, что именно его раздробило. Череп либо трескается, как яйцо, и трещины от точки удара разбегаются по нему на манер паутины, или же образуется одна большая трещина в форме полукруга на боковой поверхности черепной кости. Но следы могут остаться на коже. И в любом случае необходимо исследовать то, что теоретически могло нанести повреждения, и только тогда решать, как именно они были нанесены.

— И?.. — вопросительно произнёс Линли.

И всё было сделано. На одном из камней, оставшихся на месте рядом с упавшими в воду, нашли кровь. Анализ ДНК показал, что это кровь Яна Крессуэлла. Ещё там были волосы и частицы кожи, и это тоже подвергли анализу, и всё это тоже принадлежало Яну Крессуэллу.

— Я нашёл и тех офицеров из ведомства коронёра, которые проводили расследование перед судебным следствием, — продолжил Сент-Джеймс. — Их двое: бывший детектив из полицейского участка в Бэрроу-ин-Фёрнес и парамедик, которого привлекают при необходимости. У них создалось впечатление, что это несчастный случай, а не убийство, но они на всякий случай всё равно проверили все алиби.

Как и Линли, Сент-Джеймс взял на заметку всех и теперь сверялся с записями в блокноте, который достал из нагрудного кармана куртки: Кавех Мехран, сообщил он, был дома, и хотя дети Крессуэлла могли это подтвердить, их не стали опрашивать, чтобы не травмировать без особой надобности; Валери Файрклог тоже была дома, в поместье, она вернулась с рыбалки в пять часов и не выходила до следующего утра, когда отправилась поговорить с садовниками, работавшими в её архитектурном саду; Миньон Файрклог также была дома, и хотя этого никто не мог подтвердить, но она рассылала в это время электронные письма, и в компьютере отмечено время; Найэм Крессуэлл находилась в пути, везла детей обратно на ферму Брайан-Бек, а после того опять поехала в Грэндж-овер-Сэндс, и хотя этого тоже никто не может подтвердить…

— То есть и она, и Кавех Мехран не имеют уверенного алиби на некий промежуток времени, — заметил Линли.

— Верно.

Сент-Джеймс продолжил: Манетт и Фредди Макгай были дома, до самого вечера; Николас также был дома с супругой, Алатеей; лорд Файрклог находился в Лондоне, ужинал с одним из членов совета директоров его предприятия. Директор — некая женщина по имени Вивьен Талли, и она это подтверждает.

— Конечно, самое сложное — разобраться, как именно погиб тот человек, — закончил Сент-Джеймс.

— Да, — согласился Линли. — Если камни причала расшатали по злому умыслу, это могли сделать в любое время. Так что мы снова возвращаемся к тому, кто имел доступ в лодочный дом, а это значит, что под подозрением оказываются почти все.

— Нужно всё-таки более тщательно осмотреть причал, а заодно и поднять упавшие камни. Иначе придётся остановиться на несчастном случае. Я бы предложил осмотр, если это то, чего хочет Файрклог.

— Говорит, что хочет.

— Значит, нам придётся отправиться в лодочный дом при ярком свете, да ещё и прихватить помощников, чтобы достать камни из воды.

— Это в том случае, если мне удастся убедить Файрклога в необходимости открытых действий. Иначе нам придётся сделать это как-то тайком, — ответил Линли.

— Есть какие-то мысли о том, почему он придерживает карты?

Линли покачал головой.

— Это как-то связано с его сыном, но я не знаю, в чём тут фокус, и нахожу только одно объяснение.

— Какое же?

— Я просто представить не могу, чтобы Файрклог хотел выдать свои намерения, чтобы его единственный сын узнал: отец его в чём-то подозревает, и тут неважно, каково прошлое сына. В конце концов, предполагается, что он полностью отказался от прежнего. И его явно приняли с распростёртыми объятиями.

— Но ты сказал, у него есть алиби.

— Был дома с женой. Это так, — подтвердил Линли.

Дебора внимательно слушала обоих мужчин, но при последнем упоминании о Николасе Файрклоге она достала из сумки несколько листов бумаги, протянула их Томасу и сказала:

— Барбара прислала мне копии тех вырванных страниц из «Зачатия», Томми.

— Это как-то относится к делу?

Линли видел, что на этих страницах размещены объявления, и частные, и разных фирм.

— Это совпадает с тем, что мне говорил Николас насчёт того, что ему хочется иметь полноценную семью, — пояснила Дебора.

Линли переглянулся с Сент-Джеймсом. Он знал, что друг думает о том же, о чём и он сам: сможет ли Дебора сохранить объективность, если окажется, что другая женщина страдает из-за тех же проблем, что и она сама?

Дебора заметила этот взгляд и сказала:

— Эй, вы двое! Разве вам не полагается сохранять отсутствие выражения на лице в присутствии подозреваемых?

Линли улыбнулся.

— Извини. Сила привычки. Продолжай.

Дебора хмыкнула, но продолжила:

— Предположим, что Алатея — или кто-то ещё — вырвала эти страницы из журнала.

— Вот если «кто-то ещё», это может оказаться очень важным, — подчеркнул Сент-Джеймс.

— Да, но я не думаю, что это мог сделать кто-то, кроме неё самой. Смотрите. Здесь мы видим объявления обо всём, что только может касаться процесса репродукции. Объявления юристов, которые специализируются на усыновлении, реклама банков спермы, объявления лесбийских пар, которые ищут доноров спермы, реклама агентств но усыновлению, объявления юристов, которые занимаются суррогатной беременностью, объявления студенток, которые хотят продать яйцеклетки, объявления студентов, готовых за плату регулярно сдавать семя… Это целая индустрия, любезно созданная современной наукой.

Линли оценил страсть в голосе Деборы и подумал о том, что бы это могло означать, в особенности в отношении Николаса Файрклога и его жены. Затем сказал:

— Защищать жену очень важно для любого мужчины, Дебора. Файрклог мог заметить журнал и выдернуть эти страницы, чтобы Алатея их не увидела.

— Возможно, — кивнула та. — Но вряд ли Алатея могла не заметить, что страницы исчезли.

— Да, верно. Но какое это может иметь отношение к смерти Яна Крессуэлла?

— Пока не знаю. Но если ты хочешь исследовать все возможные направления, Томми, то это как раз одно из них.

Линли снова посмотрел на Сент-Джеймса. Тот сказал:

— Осмелюсь предположить, что она права.

На лице Деборы отразилось удивление. То, что её муж постоянно и раздражающе старался защитить её от всяческих страданий, давно было постоянным поводом к спорам между ними, и началось это ещё тогда, когда Деборе было семь лет, — потому что Сент-Джеймс был на одиннадцать лет старше её.

— Думаю, мне нужно ещё раз повидаться с Алатеей, Томми, — заявила Дебора. — Я сумею наладить с ней отношения. Это будет нетрудно, если у неё такие же проблемы, как у меня. Только женщина понимает, что это такое. Уж поверь мне.

Линли при этих её словах постарался не смотреть на Сент-Джеймса. Он прекрасно понимал, как Дебора отнесётся к тому, что он вроде бы спрашивает у её мужа разрешения на согласие, как в каком-нибудь викторианском романе. Поэтому Томас просто кивнул.

— Согласен. Ещё один визит будет полезен. Посмотри, что ты ещё сможешь узнать о ней.

Линли не стал добавлять, что Деборе следует держаться поосторожнее. Он знал, что об этом позаботится Сент-Джеймс.

6 ноября

Камбрия, Брайанбэрроу

Яффа Шоу на поверку оказалась чистым золотом, к немалому удивлению и восхищению Зеда Бенджамина. Она не только развлекала его ежедневными телефонными разговорами — устраивая при этом такие спектакли, что, как решил Зед, могла бы стать звездой любой сцены, — но ещё и не шутя помогала ему в его усилиях. Зед не знал, как она умудрялась это сделать, но она сумела увидеть завещание Яна Крессуэлла. Вместо того чтобы пойти на лекции накануне днём, села в поезд и отправилась в Йорк, где служащий отдела по наследственным делам явно просто растаял от её чар и позволил ей одним глазком заглянуть в бумаги Крессуэлла. А Яффе только того и нужно было. У этой женщины оказалась чёрт знает какая фотографическая память. Она тут же позвонила Зеду и перечислила оставленное по завещанию имущество, избавив Бенджамина от долгой поездки на юг и ожидания разрешения на копию документа. Короче говоря, девушка была просто великолепна.

Зед так и сказал:

— Я от тебя просто в восторге.

Яффа ответила:

— Ох, опять ты… — И тут же обратилась к его матери, которая, само собой, находилась поблизости. — Ваш сын постоянно заставляет меня краснеть, миссис Бенджамин.

И тут же чмокнула губами в трубку, изображая поцелуй.

Зед машинально ответил тем же, забывшись от восторга.

Но тут же спохватился. А заодно вспомнил о Михе, ожидавшем возвращения Яффы в Тель-Авив. «До чего же иронична жизнь», — подумал он.

После подходящих к случаю слов об объятиях и озвученных поцелуев они закончили разговор, и Зед принялся размышлять над полученной информацией. Несмотря на полученные от Родни Аронсона указания относительно того, чем нужно заниматься в Камбрии, он решил, что пора предпринять атаку на вражескую армию. Однако Зед не собирался говорить с Джорджем Коули о том, что тот мог знать или не знать о той ферме. Он намеревался поговорить с сыном фермера.

Поэтому Бенджамин отправился в Брайанбэрроу пораньше. Паб «Ива и колодец», чьи окна были так удобны для наблюдения за фермой Брайан-Бек, ещё не открылся, так что Зеду пришлось ждать в машине, поставив её на краю деревенского луга. Это было для него чистым несчастьем из-за его роста, но деваться было некуда. Мурашки в ногах и угроза заработать тромбоз были не слишком высокой ценой за интервью, которое могло принести победу.

И, конечно же, пошёл дождь. Зед просто удивлялся, почему весь Край Озёр не превратился давным-давно в болото, учитывая здешнюю погоду. Бесконечные осадки вместе с холодом приводили к тому, что ветровое окно машины постоянно запотевало, пока Зед ожидал появления Даниэля Коули. Он протирал стекло тыльной стороной ладони, но от этого только намок рукав, а конденсат начал стекать по его руке.

Наконец мальчик вышел из дома. Зед решил, что тот направляется в школу в Уиндермир. А значит, либо его должен был отвезти туда отец, либо мальчик собирался сесть по дороге в школьный автобус. Зеду это было всё равно, потому что он собирался в любом случае поговорить с парнишкой. То есть нужно было либо подстеречь его возле школы, то ли предложить подвезти его, если тот будет ждать автобуса на остановке; хотя откуда бы тут взяться автобусу?

Похоже, Даниэль действительно не слишком рассчитывал на транспорт. Он просто пересёк луг, завернул за угол и пошёл вон из деревни, опустив голову; его брюки и ботинки быстро начали покрываться грязью. Зед выждал минут десять, полагая, что парнишка должен выйти на шоссе, идущее через Лит-Вэлли. Это была неблизкая дорога.

К тому времени, когда Зед притормозил рядом с Даниэлем, мальчишка уже промок насквозь, но, конечно же, как и все люди его возраста, он бы скорее удавился, чем взял зонтик. Это было бы для него социальным самоубийством. И Зед, которому в течение всех школьных лет приходилось терпеть подобные социальные самоубийства, прекрасно его понимал.

Он опустил стекло.

— Подвезти куда-то?

Даниэль оглянулся. И сдвинул брови. Оглянулся направо, налево, оценивая вопрос, в то время как дождь продолжал колотить его. Наконец сказал:

— Я вас помню. Вы что, извращенец или что-то в этом роде? Если вы до меня дотронетесь…

— Расслабься, — перебил его Зед. — Тебе повезло. Сегодня меня интересуют девочки. Правда, насчёт завтрашнего дня ничего обещать не могу… Давай садись.

В ответ на не слишком остроумную шутку Даниэль вытаращил глаза, потом подчинился. Он хлопнулся на пассажирское сиденье, и с него закапала вода. Даниэль, заметив это, пробормотал: «Извините».

— Ничего страшного.

Зед тронул машину с места. Он был намерен умаслить мальчишку, а потому ехал не спеша и не отрывал глаз от дороги, тем самым как бы объясняя невысокую скорость: ненормальный лондонец вроде бы боялся сбить то ли овцу, то ли снежного человека.

Даниэль заговорил первым.

— А что вы вообще тут делаете, в наших краях?

Зед воспользовался подсказкой, которую невольно дал ему сам мальчик.

— А ты, похоже, сильно беспокоишься из-за местных разноцветных, а?

— Чего? — Мальчик наморщил лоб.

— Ну, ты говорил об извращенцах.

— Да кто угодно может таким оказаться, — пожал плечами Даниэль. — Их тут пруд пруди.

— Ну, здесь и овец до черта, в этом проклятом местечке, так? — подмигнул ему Зед. — Никакой безопасности!

Мальчик посмотрел на журналиста с тем выражением, с каким подростки смотрят на взрослых, когда хотят сказать: «И откуда только берутся такие идиоты?» Слова тут были совершенно не нужны.

Зед улыбнулся.

— Это просто шутка. Но, пожалуй, сейчас ещё слишком рано, чтобы шутить. Куда тебя отвезти?

— В Лит-Вэлли. Я там сяду на школьный автобус.

— И куда он идёт?

— В Уиндермир.

— Если хочешь, могу отвезти тебя прямо туда. Никаких проблем. Я всё равно в ту сторону еду.

Парнишка осторожно отодвинулся. Похоже, снова испугался. И спросил:

— Да чего вам вообще надо? Вы не сказали, зачем опять приехали в деревню. В чём дело-то?

Зед подумал, что мальчишка слишком умён для своих лет.

— Чёрт побери, да расслабься ты! — сказал он. — Я тебя высажу, где захочешь. Хочешь выйти прямо сейчас?

Даниэль посмотрел на дождь. И сказал:

— Но ты и не пытайся что-нибудь такое сделать. Я тебя ткну прямо в кадык, даже не сомневайся. Я знаю, как это сделать. Мне папа показал, и уж поверь, это здорово действует. Лучше, чем бить по яйцам. В сто раз лучше.

— Отличное умение, — признал Зед.

Ему нужно было как-то вовлечь мальчика в разговор в нужном ему направлении до того, как они доедут до Лит-Вэлли, и чтобы при этом парнишка не ударился в панику. Поэтому сказал:

— Похоже, он о тебе заботится, твой папа.

— Верно. Точно. У нас прямо под носом живут извращенцы, вот как. Делают вид, что они просто соседи, но мы-то знаем правду. Папа говорит, никакая осторожность не помешает, когда рядом такие ребята, а теперь дело ещё хуже стало.

— Почему? — спросил Зед, обрадовавшись повороту в необходимую сторону.

— Да потому что один из них умер, а другой теперь примется искать что-нибудь новенькое.

Это прозвучало как уверенное утверждение.

— Понятно, — кивнул Зед. — А может, тот, второй, просто куда-нибудь переедет, ты не думаешь?

— Папа как раз этого и ждёт, — ответил Даниэль. — Он эту ферму купит, как только её станут продавать.

— Что, ту ферму, на которой вы живёте?

«Ту самую», — ответил Даниэль. Он смахнул со лба мокрые волосы и теперь уже болтал без опаски. Похоже, тема разговора его успокоила, потому что не имела отношения к извращенцам, как он это называл; мальчик включил обогреватель машины на уровень тропической жары и, порывшись в своём рюкзаке, достал банан, который тут же и принялся жевать. Он сообщил Зеду, что его отец хотел купить ферму прежде всего для того, чтобы было что оставить Даниэлю. А это, продолжил он, чертовски глупо, потому что чёрта с два он останется на этой овечьей ферме. Даниэль хотел вообще уехать из Края Озёр. Он стремился служить в воздушных войсках. Военные самолёты постоянно летают над Озёрами, известно это Зеду? Реактивные самолёты, которые проносятся на высоте в триста футов над землёй… ну ладно, может быть, в пятьсот футов, — и могут вдруг промчаться прямо над головой, когда человек просто спокойно идёт куда-то, и они так ревут, что оглохнуть можно, чертовски здорово!

— Я папе сто раз об этом говорил, — продолжал Даниэль. — А он всё равно думает, что сможет удержать меня дома. Ему только и нужно, что заполучить эту ферму.

Он любит папу, говорил Даниэль, но не хочет жить так же, как он. В конце концов, не зря же их бросила мама. Она просто хотела другой жизни, а папа так ничего и не понял.

— Я постоянно твержу, что надо ему заниматься тем, что он по-настоящему умеет. Любой бы так сделал на его месте.

«Этого каждый хотел бы», — подумал Зед, но вслух спросил:

— И что же это такое?

Даниэль слегка замялся. Зед посмотрел на него. Мальчик явно чувствовал себя неловко. Зед понял, что наступил очень важный момент. Даниэль готов был признаться в том, что Джордж Коули знал, как управиться с теми парнями, что жили на ферме его мечты. Похоже, на Зеда готов был пролиться золотой дождь. Золотой, серебряный, платиновый и так далее.

— Он делает кукольную мебель, — пробормотал Даниэль.

— Повтори?..

— Кукольную мебель. Ну, мебель, которую ставят в кукольные домики. Вы что, не знаете?

«Чёрт, дерьмо, проклятие! Облом!» — мысленно обрушился на него Зед.

Даниэль продолжал:

— Он чертовски здорово делает эти штучки. Я понимаю, звучит чудно, но он это умеет. И сразу продаёт через Интернет, как только закончит. Я ему сто раз говорил, что он мог бы только этим и заниматься, а не бегать по грязи за этими чёртовыми овцами. А он говорит, что это хобби и что я должен понимать разницу между хобби и делом всей жизни. — Даниэль покачал головой. — Для него дело всей жизни — эта дурацкая ферма, и ничего больше!

Неужели это действительно было так? Зед пытался представить, что будет делать Коули потом, когда узнает, что ферма теперь законным образом принадлежит Кавеху Мехрану в соответствии с завещанием Яна Крессуэлла?

Даниэль показал на огромный дуб, стоявший за каменной стеной, сложенной без раствора. И сказал, что здесь Зед вполне может его высадить. И, кстати, спасибо, что подвёз.

Зед остановил машину, и Даниэль вышел. И в то же самое мгновение зазвонил мобильник Зеда. Он посмотрел на дисплей. Звонил Родни Аронсон из Лондона. Но в такой ранний час Родни и на работу-то обычно ещё не являлся, так что всё это сулило недоброе. Хорошо было только то, что теперь, после разговора с Даниэлем Коули, Зед мог хотя бы доложить о некотором продвижении вперёд.

Однако Родни сказал без каких-либо предисловий:

— Ты там поосторожнее!

— Почему? Что случилось?

— Скотленд-Ярд знает, что ты там. Так что не высовывайся, держись незаметно…

Незаметно — при росте в шесть футов восемь дюймов?..

— …и не своди глаз с Ника Файрклога. Тогда узнаешь, кого прислали из Лондона, чтобы разобраться в гибели Яна Крессуэлла.

Камбрия, Бэрроу-ин-Фёрнес

Манетт не желала думать о том, что её бывший муж предыдущей ночью не явился домой. Более того, она не желала думать о том, какие чувства охватили её из-за этого факта. Но не думать было очень трудно.

Они очень долго и тщательно обсуждали проблему своего развалившегося брака. Они рассмотрели со всех сторон то, что произошло с ними, и то, что могло произойти, и что наверняка произойдёт, если они ничего не станут менять. В итоге решили, что всё дело в отсутствии романтики, в том, что вся их жизнь оказалась подчинена работе, и в особенности им мешало полное отсутствие сюрпризов в их жизни. Они превратились в пару, которая сверяется с ежедневником перед тем, как заняться сексом, во время которого оба притворяются, что чувствуют друг к другу нечто такое, чего на самом деле не чувствуют. И в итоге после бесконечных разговоров они решили, что в любом случае дружба важнее страсти. И что им лучше остаться друзьями и наслаждаться обществом друг друга, и тогда через много лет они смогут сказать, что провели жизнь куда лучше, чем многие другие пары.

Но теперь Фредди не вернулся домой. А когда он был дома, он насвистывал по утрам, собираясь на работу. Хуже того, он начал распевать в душе — поющий Фредди, боже праведный! — и при этом всегда одну и ту же проклятую песенку, от которой у Манетт просто крыша съезжала. Чёртову песенку из фильма «Les Miserables», и Манетт уже начала понимать, что, если она ещё раз услышит, что «кровь мучениц зальёт французские луга», ванную комнату вполне может залить кровь Фредди.

Впрочем, нет. Только не Фредди. Она никогда не смогла бы причинить ему зло.

Придя на работу, Манетт отправилась в кабинет Фредди. Он уже был на месте; сняв пиджак, в идеально белой рубашке с красным галстуком, склонился над рабочим столом, изучая огромную пачку компьютерных распечаток. Он теперь постоянно изучал многочисленные материалы, готовясь занять место Яна, если отец Манетт предложит ему такое. «И если у Файрклога есть хоть капля здравого смысла, — думала Манетт, — он так и сделает».

— И как там «Скорпион»? — спросила она прямо от двери.

Фредди поднял голову. По выражению его лица Манетт поняла, что он представления не имеет, о чём она говорит, и, видимо, решил, что речь идёт о знаках Зодиака.

— Ночной клуб, — уточнила она. — Тот, где ты назначил свидание.

— А! «Скорпион»! — Он отодвинул пачку листов на середину своего невероятно аккуратного стола. — Да мы туда так и не пошли. Встретились у входа.

— Бог мой, Фредди! И что, сразу в постель? Ну ты и проныра!

Фредди покраснел. А Манетт пыталась вспомнить, в какой момент их совместной жизни она перестала замечать, как часто он краснеет и как краска разливается по его щекам от ушей, сначала залив их огненным цветом до самых кончиков. И ещё она гадала, когда же она перестала восхищаться тем, какие у него красивые уши, похожие на две безупречные раковины…

Фредди засмеялся.

— Нет-нет, — сказал он. — Просто все, кто шёл в этот клуб, выглядели лет на восемнадцать-девятнадцать и одеты были совсем не так, как мы. Поэтому мы пошли в винный бар. Заказали ригатони путтанеска, пробовала? Спагетти под соусом. Не слишком удачно. Слишком много путта и слишком мало неска. — Фредди улыбнулся собственной глупой шутке. И добавил со своей обычной обескураживающей прямотой: — Я даже и не доел. А Сара съела.

— Так вот как её зовут, Сара?

Манетт подумала, что на этот раз хотя бы прозвучало имя, а не псевдоним. Она уж ожидала услышать о какой-нибудь «Айви» или «Джун-фор-Дженифер»… Манетт мысленно встряхнулась. Что вообще происходит у неё в голове? Она вопросительно произнесла:

— И?.. — хотя на самом деле ей не хотелось этого знать. — Как насчёт подробностей? Я сама, как ты хорошо знаешь, просто сижу дома, так что почему бы мне не воспользоваться возможностью и не услышать что-нибудь волнующее?

Она не спеша прошла в кабинет и села на стул рядом с его столом.

Фредди снова покраснел, на этот раз гораздо гуще.

— Ну, мне не нравится рассказывать… — пробормотал он.

— Но ты это сделал, ведь так?

— Сделал? Что это за термин — «сделал»?

Манетт склонила голову набок и бросила на Фредди многозначительный взгляд.

— Фредди…

— Ну… да. Я хочу сказать, я же тебе объяснял, как всё обстоит в наши дни. Ты и сама знаешь. Когда люди оказываются вместе… Ну… ну да, мы «сделали».

— И больше одного раза?

Манетт сама себя ненавидела за эти расспросы, но она вдруг поняла, что ей просто необходимо это знать. А причиной тому, что знать это ей стало так нужно, было то, что за все годы, проведённые вместе, они никогда не сливались в страстных объятиях чаще, чем один раз в двадцать четыре часа, — даже тогда, когда им было по двадцать лет, даже в те полгода, когда они по-настоящему хотели друг друга…

Фредди был явно ошарашен. Он сказал:

— Манетт, боже мой… Но есть же вещи, о которых…

— Значит, больше. Больше, чем с Холли? Фредди, а ты предохранялся?

— Думаю, мы уже достаточно поговорили на эту тему, — с достоинством ответил Фредди.

— А как насчёт сегодняшнего вечера? Сегодня ты с кем-нибудь встречаешься? И кто это будет?

— Ну, вообще-то я снова встречаюсь с Сарой.

Манетт закинула ногу на ногу. Ей хотелось закурить. Она курила до двадцати с небольшим лет и, хотя уже много лет не вспоминала о сигаретах, вдруг поняла, что, если бы просто заняла чем-то руки, уже одно это помогло бы ей успокоиться. Она взяла коробку со скрепками и стала вертеть её в пальцах.

— Я удивлена. Ты ведь уже получил своё, и что в таком случае должно быть дальше? Семейные фотографии? Или ты предложишь ей своё имя и вы начнёте болеть одними и теми же болезнями вроде гриппа?

Фредди бросил на неё странный взгляд. Манетт решила, что он оценивает её слова, взвешивает их и подбирает ответ. Но прежде чем он успел сказать то, что, как догадывалась Манетт, он собирался сказать («Ты расстроена. Но почему? Мы давным-давно развелись, и мы решили остаться друзьями, но я не собирался хранить невинность всю оставшуюся жизнь»), она продолжила:

— Ну ладно, просто вопрос: ты придёшь домой вечером или снова останешься у Сары?

Фредди пожал плечами, но на его лице оставалось всё то же самое выражение, нечто среднее между удивлением и растерянностью. Он ответил:

— Вообще-то я пока не знаю.

— Конечно. Откуда тебе знать? Извини. Ну, в любом случае я надеюсь, ты её пригласишь домой. Мне было бы интересно с ней познакомиться. Только предупреди меня заранее, чтобы я не вышла к завтраку в одном белье.

— Предупрежу. Обязательно. Я хочу сказать, в тот раз всё вышло спонтанно. Ну, я о Холли. Я просто не очень хорошо представлял, как пойдёт дело. Ну, а теперь… да, конечно, мы ведь договорились обо всём, так? Насчёт… насчёт объяснений и так далее?

На этот раз пришла очередь Манетт удивляться. Совсем не в духе Фредди было запинаться на каждом слове.

— Эй, что происходит? — спросила она. — Фредди, ты ведь не собираешься сбежать и совершить какой-то безумный поступок?

Манетт и сама не понимала, о каком безумном поступке она говорит. Любое безумие было не в характере Фредди. Он был человеком прямолинейным и правдивым.

Фредди поспешил ответить:

— Нет-нет. Я просто ещё не рассказал ей… ну… ну, о тебе.

— Что? Ты ей не сказал, что разведён?

— Ну, это она знает, конечно. Но я ей не говорил, что мы… что мы с тобой… ну, что мы продолжаем жить в одном доме.

— Но Холли-то знала! И вроде бы не сочла это проблемой, у многих мужчин есть соседки-женщины и так далее.

— Да, конечно. Но Сара… В общем, с Сарой всё как-то по-другому. Это кажется рискованным, а я не хочу рисковать. — Он взял пачку листов с распечатками и придал ей более аккуратный вид. — Я уже сто лет ни с кем не встречался, Манетт, ты ведь и сама знаешь. И как-то пока не очень уверенно чувствую себя с женщинами.

Манетт кисло бросила:

— Не сомневаюсь.

На самом деле она ведь зашла к нему для того, чтобы поговорить о Тиме и Грейси и рассказать о разговоре с отцом. Но теперь это казалось неуместным. Как только что дал понять Фредди, ситуация изменилась, и лучше было оставить всякого рода чувства в стороне, пусть даже это чувство к детям.

Манетт встала.

— Ладно, значит, тебя не ждать. Но ты будь поосторожнее, хорошо? Мне бы не хотелось, чтобы ты… ну, не знаю… как-то пострадал.

И прежде чем Фредди успел ответить, она встала и вышла из его кабинета. Манетт твердила себе, что у Фредди теперь своя жизнь, а у неё — своя, и пора ей что-то с этой последней делать, точно так же, как делает Фредди. Вот только она не знала, что именно она могла бы сделать. Манетт даже вообразить не могла, что она погрузится в неведомый мир свиданий, назначаемых через Интернет. Оказаться в постели с совершенно незнакомым человеком, чтобы выяснить, подойдёт ли он ей? Манетт содрогнулась. Для неё это было то же самое, что оказаться зажаренной в печи серийного убийцы; но возможно, она в последние годы просто смотрела слишком много криминальных программ по телевизору…

Манетт отправилась на поиски брата.

Николаса она нашла в цехе погрузки, который уже полгода служил Николасу очередной ступенью в его продвижении к новым вершинам. До этого Николас занимался тем, что отправлял в гигантскую печь для обжига отформованные из фарфоровой массы смывные бачки, унитазы и кухонные раковины. В той части фабрики царила невыносимая жара, а шум стоял такой, что болели уши, но Николас прекрасно справлялся с работой. На самом деле он прекрасно справлялся с любой работой, на какую только его ставили в течение последних двух лет.

Манетт знала, что Николас решил поработать во всех цехах, где только возможно. И невольно восхищалась им, хотя причина его усердия вызывала у неё некоторые опасения. Не мог же он предполагать, что несколько лет труда на «Файрклог индастриз» могут сравниться с теми десятилетиями, которые проработали здесь она сама и Фредди? Не мог же он ожидать, что его назначат управляющим, когда их отец отойдёт от дел? Такая мысль была бы просто смехотворной.

Манетт увидела, что отгружались раковины для ванных комнат. Николас стоял на площадке, держа в одной руке дощечку для письма, а в другой — карандаш; он проверял и сравнивал размеры и фасоны изделий, после чего те оказывались в упаковочных коробках. Грузоподъёмник ставил коробки на поддоны. Как только Николас ещё раз их проверял на соответствие наклеек, они перемещались в ожидавший их грузовик. Водитель грузовика стоял неподалёку и курил, никак не участвуя в процессе.

Поскольку огромные ворота погрузочного цеха были открыты для грузовика, на складе было чудовищно холодно. И слишком шумно, потому что из динамиков под потолком неслась громкая музыка, как будто кто-то решил, что старые песни Карлоса Сантаны могут немножко согреть помещение.

Манетт подошла к брату. Он посмотрел в её сторону и кивнул в знак приветствия. Манетт пришлось кричать во всё горло, чтобы Николас расслышал её сквозь музыку. Она спросила, могут ли они поговорить. Его ответ; «Перерыв ещё не скоро», — разозлил Манетт.

— Бога ради, Николас! Не думаю, что тебя уволят, если ты отойдёшь на пять минут!

— Мы должны загрузить машину. Он ждёт.

Николас имел в виду водителя грузовика, который, судя по его виду, совсем не рвался в путь. Он, правда, подошёл к машине и открыл дверцу со стороны водительского сиденья, но только для того, чтобы достать изнутри термос, из которого налил в кружку нечто горячее. Похоже, шофёр был вполне доволен тем, что ему выпал перерыв.

Манетт снова заговорила:

— Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. Спроси разрешения отойти, если хочешь. Или мне это сделать за тебя?

В любом случае начальник Николаса шёл в их сторону. Он сдвинул шляпу на затылок, приветствуя Манетт, назвав её «миссис Макгай», что укололо Манетт прямо в сердце, хотя это действительно была её законная фамилия.

— Мистер Перкинс, можно мне ненадолго отвлечь Николаса? — спросила она. — Мне нужно с ним поговорить. Это весьма важно. Семейное дело.

Последние слова она добавила просто для того, чтобы этот человек вспомнил (если он нуждался в таком напоминании), кем является Николас.

Мистер Перкинс посмотрел в сторону грузовика, на лениво стоявшего шофёра, и, сказав: «Пять минут, Ник», ушёл.

Манетт направилась к более тихому местечку, где можно было бы поговорить, — оно находилось за углом склада. Там обычно собирались курильщики, но сейчас никого не было, и только на земле валялись многочисленные свидетельства того, что обычно здесь происходило. Манетт сделала мысленную заметку насчёт того, чтобы обсудить это с Фредди. Потом так же мысленно перечеркнула её и сделала новую: разобраться самой.

Она сказала брату:

— Речь о Тиме и Грейси.

И вкратце пересказала ему все детали: о намерениях Найэм, об ответственности Кавеха, о позиции их отца в этом вопросе, о переживаниях Тима, о потребностях Грейси, закончив словами:

— Мы должны что-то предпринять, Ник. И должны сделать это быстро. Если мы будем медлить, невозможно предугадать, до чего дойдёт Тим. Он слишком разбит всей этой историей.

Её брат снял рабочие перчатки, достал из кармана тюбик с густым лосьоном и начал смазывать руки. Манетт мельком подумала о смысле этой процедуры: конечно же, Николас хотел, чтобы его руки оставались мягкими ради Алатеи. Алатея была из тех женщин, ради которых мужчины готовы следить за руками.

— Но разве не Найэм должна заниматься детьми, заботиться об их психологическом состоянии и так далее? — спросил Николас.

— Конечно, это так, при обычном положении вещей. Матери заботятся о детях, дети принимают их заботу. Но Найэм не желает жить как все, во всяком случае с тех пор, как Ян ушёл от неё, и ты это прекрасно знаешь.

Манетт наблюдала за тем, как брат втирал лосьон в кожу. Уже почти два года он постоянно занимался тяжёлым физическим трудом, и не только на фабрике, но и ещё на площадке в Арнсайде, где восстанавливалась оборонительная башня; однако никто бы и не догадался об этом, видя его пальцы, ногти, ладони… Они были как у женщины, только крупнее.

— Кто-то должен вмешаться, — продолжила Манетт. — Хочешь верь, хочешь нет, но Найэм твёрдо решила бросить своих детей с Кавехом Мехраном.

— Но Кавех неплохой парень. Он мне нравится. А тебе нет?

— Речь не о нём! Бога ради, Ник, он вообще не принадлежит к нашей семье! Послушай, я вполне либеральный человек, и пока дети жили со своим отцом, я считала, что всё в порядке. Уж лучше бы они жили с Яном, на ферме, где им было свободно и спокойно, чем с Найэм, которая просто кипит яростью и жаждой мести. Но теперь всё иначе. И Тим…

— Но для окончательного решения нужно время, разве не так? — сказал Николас. — Сдаётся мне, что Ян умер не так уж давно, и пока вряд ли кто-то может решить, что лучше для его детей.

— Может, и так, но в любом случае они пока должны находиться с родными. Если не с матерью, то с кем-то из нас. Ник, я знаю, что между тобой и Яном не было особой любви. Он был резок с тобой. Он не верил тебе. Он и папу убеждал, что тебе нельзя верить. Но кто-то из нас всё-таки должен обеспечить этим детям чувство безопасности, семьи и…

— Тогда почему не мама с папой? Видит бог, у них в Айрелет-холле достаточно места!

— Я уже говорила с папой, и мы так ни к чему и не пришли.

Манетт всё сильнее ощущала, что должна склонить брата на свою сторону. Это ведь должно было стать простой задачкой, потому что Николаса всегда было легко уговорить, и именно поэтому, кстати, в юности у него возникло так много тяжёлых проблем. Кто угодно мог подбить его на что угодно.

— Послушай, — вновь принялась убеждать брата Манетт, — я знаю, что ты пытаешься сделать, и я восхищаюсь тобой. И папа тоже. И все мы. Ну, может быть, кроме Миньон, но ты не должен принимать это близко к сердцу, потому что она вообще считает себя единственным живым существом на планете.

Николас улыбнулся. Он знал Миньон не хуже, чем сестра.

Манетт продолжила:

— Это может стать ещё одним камнем в стене здания, которое ты возводишь, Ник. Если ты это сделаешь, если ты заберёшь детей, это усилит твои позиции. Ты проявишь чувство долга. Покажешь, что готов взять на себя ответственность. К тому же ты живёшь ближе к школе Маргарет Фокс, чем Кавех, и ты можешь отвозить туда Тима по пути на работу.

— Если уж об этом зашла речь, — тут же заметил Николас, — ты живёшь ближе к школе, чем я. Практически по соседству. Так почему бы тебе не взять детей?

— Ник…

Манетт поняла, что нужно рассказать брату всю правду, и постаралась сделать это как можно короче. Фредди и его свидания, и новый мир стремительного секса, что закончилось присутствием совершенно незнакомой женщины утром за завтраком. Вряд ли в такой обстановке место детям, так?

Ник внимательно смотрел на сестру, пока она выкладывала всё это. А когда она умолкла, тихо сказал: «Извини…» И тут же добавил:

— Я знаю, что для тебя значит Фредди, Манетт, даже если ты сама этого не знаешь.

Она отвела взгляд и несколько раз энергично моргнула.

— Но так уж оно… Видишь ли…

— Мне надо возвращаться к работе. — Он обнял её и поцеловал в висок. — Я поговорю с Алли об этом, ладно? Она в последнее время чем-то встревожена, но я не знаю, чем именно. Она мне пока не говорила, но она скажет. У нас нет тайн друг от друга, так что немного погодя я всё узнаю. А ты должна дать мне немного времени, ладно? Я говорю не о Тиме и Грейси.

Камбрия, Арнсайд

Он ничего не знал о рыбалке, но это не имело значения. Бенджамин знал, что суть не в том, чтобы поймать рыбу или даже надеяться поймать рыбу, а в том, чтобы выглядеть так, словно он удит. Поэтому Зед одолжил удочку у хозяйки своей гостиницы, которая заодно выдала ему длинную историю о своём покойном муже, который зря проводил бесчисленные часы у здешнего озера, или у реки, или у залива, пытаясь что-то поймать. Заодно она вручила Зеду ещё и корзинку для рыболовной снасти, и плащ-дождевик, который на Зеда просто не налезал, и пару высоких резиновых сапог, в равной мере бесполезных для него. Напоследок хозяйка сунула в руки Зеду складной брезентовый табурет и пожелала удачи. Её муж, сообщила она, фактически никогда ничего не мог поймать. По утверждению этой дамы, за двадцать пять лет он поймал ровно пятнадцать рыбёшек. Она всё всегда тщательно записывала, так что, если Зеду захочется, он может посмотреть эти записи, потому что она всё сохранила, ведь почти каждый раз этот чёртов рыбак возвращался домой с пустыми руками. Если бы он хоть врал, что рыбачит, а сам ходил на свидания, так ведь нет, он просто свихнулся на своём увлечении…

Зед поспешно поблагодарил леди и поехал в Арнсайд, где обнаружил, что начался прилив. Он устроился у дамбы, как раз под холмом, на котором стоял дом Николаса Файрклога, и забросил удочку. Наживки у него не было. Последнее, чего хотелось бы Зеду, так это на самом деле поймать рыбу и что-то с ней делать. Например, просто взять её в руки.

Теперь, когда в Скотленд-Ярде знали, что в окрестностях бродит журналист, Зеду приходилось быть осторожным. Как только полицейские его засекут — кем бы ни оказались эти самые полицейские, — Зеду придётся ещё труднее. Ему необходимо было в точности выяснить, кто они такие; он мысленно говорил «они», потому что полиция всегда ведь работает в команде, разве не это показывают по телевизору? Ведь если он их вычислит раньше, чем они вычислят его, его позиция несравнимо усилится. Потому что если они здесь ведут тайное расследование, то им уж никак не захочется, чтобы их физиономии оказались на первой странице «Сорс», ведь тогда Николас Файрклог насторожится, а их намерения раскроются.

Зед рассчитал, что полицейские рано или поздно заявятся в Арнсайд-хаус. И хотел видеть, когда это случится.

Складной табурет оказался блестящей идеей. Зеду ведь предстояло немало времени провести на своём наблюдательном пункте, и он мог позволить себе не всё время стоять на ногах, а время от времени устраивать передышку. Но шли часы, а ничего подозрительного или вообще хоть какого-то не происходило по ту сторону лужайки, в Арнсайд-хаусе, и Зед уже почти отчаялся узнать что-либо — хоть что-нибудь! — полезное для его статьи. И тут из дома вышла Алатея Файрклог.

Она направилась прямиком к Зеду, и он мысленно запаниковал: «Чёрт побери, чёрт побери!..» Похоже, он попался ещё до того, как сумел узнать хоть что-то полезное. И что за чертовщина происходит с ним в последние дни, почему ему так не везёт? Но Алатея Файрклог остановилась, не дойдя до дамбы, и стала просто смотреть на непрерывно бегущие волны залива. Лицо у неё было мрачным. Зед решил, что она, возможно, думает о всех тех, кто встретил свою смерть в этих водах, как те несчастные китайские рабочие — их было больше пятидесяти, — которых застал прилив и которые в последние минуты звонили домой, отчаянно надеясь на помощь, что так и не пришла. Или как те отец с сыном, которых застал не только прилив, но и ещё внезапно упавший туман, и которые полностью потеряли ориентацию в пространстве, пытаясь двигаться на звуки сирен, которые, казалось, доносились сразу со всех сторон. Зед решил, что с учётом всех подобных событий берег залива Моркам представляет собой невесёлое местечко, и вряд ли здесь так уж уютно жить, а уж Алатея Файрклог выглядела такой подавленной, как никто другой.

«Чёрт побери, — подумал Зед, — а не прикидывает ли она, как ей прыгнуть в эти грозные волны?» Он понадеялся, что это не так. Он ведь тогда попытался бы её спасти, и в итоге они оба, скорее всего, погибли бы.