— Не трудитесь, — ответил я, — сам могу предложить. Монады, субстраты, гегемонизм, либерализм, клерикализм… Попроще что-нибудь есть? Неудобно все-таки за двадцать литров такие громадины. Да и Федерация взгреет.
— Баллада? — вновь попытался он. — Эпитафия? Ротонда? Ордер? Джинсы? Сантехника! Неужели и сантехника есть?
— И не какая-нибудь, а финская! Вот антиграва нет.
— Антиграв — это многовато. Хотя… Если вы доплатите к бензину еще и идеей какой-нибудь — может, и договоримся!
— Ну, если полегче какую… Колесо, скажем, а? Хорошая идея! Вон на Сатурне… Бензин-то высокооктановый!
— Колесо не возьму. И танк не предлагайте!
Вскоре мы оба выдохлись. Во всем обширном перечне Федерации Купли-Продажи не оказалось ничего, что бы меня заинтересовало. И наоборот, все, что мог предложить я, вызывало у него в лучшем случае пренебрежительную усмешку.
— Говорил же мне друг — не связывайся ты с отсталыми планетами, — пробормотал он нервно. — А как не связываться, если с передовых в шею гонят. Купля-продажа их, видите ли, не вдохновляет, — очень похоже передразнил он акцент какого-то высокоцивилизованного гуманоида.
Все глаза в камере были обращены либо на частично открытую дверь камеры казни, либо на маленькое смотровое окно в соседней стене. Никто не заметил, как Диоген сунул руку в карман своего лабораторного халата, извлек еще один шприц, – который он положил туда заранее, предварительно вынув из своего медицинского саквояжа – и вставил иглу в клапан впрыска третьего катетера, после чего ввел его содержимое в трубку капельницы. Так же быстро он положил теперь уже пустой шприц обратно в карман халата.
Меня вдруг осенило.
Эта четвертая, секретная часть «смертельного коктейля» являлась одной из собственных разработок Диогена: сочетание бензоата натрия и сульфата аммония – консервантов, используемых, среди прочего, для сохранения свежести мяса.
— Слушай, идея! Может, ты мне его просто подаришь — антиграв? Бензин ведь я тебе безо всяких условий налил!
Через мгновение в комнате раздались вздохи, после чего последовала череда восклицаний.
— Подарить? — Он надолго замолчал. — Подарить, подарок, дар… — он долго бормотал себе под нос, склонив голову и прислушиваясь к звучанию слов. — Беру! Хорошая идея! В ассортименте отсутствует, значит, единиц на двадцать потянет. А двадцать идейно-обменных единиц — это даже больше, чем антиграв. Слушай! — загорелся он. — Я тебе даже не идею отдам, а сам антиграв. Подарить не могу, взгреют, а вот в обмен на идею подарков… А она устаревшая?
– Взгляните на него, – заметил один из охранников. – Он же дергается, как рыба. Никогда не видел раньше ничего подобного.
— Устаревшая, устаревшая, — успокоил я его, — лет двадцать, как не котируется.
– Это выглядит так, как будто он испытывает сильную боль, – заметил доктор ЛеБронк, и в его голосе послышалось волнение.
— Тогда — по рукам!
– Как такое возможно? – выругался надзиратель. И тут же набросился на Диогена, – что происходит?
Он вскочил с места и полез внутрь своей бензиновой ракеты, долго гремел там чем-то. Наконец грохот прекратился, я он высунул голову из люка:
– На мой взгляд, ничего особенного. Все в порядке. Я собираюсь ввести хлорид калия.
— Ну, привет землянам! Ты шагов на пять отойди, а то взлетать буду — вдруг еще что-нибудь отвалится. Стукнуть может!
– Поспешите, – приказал надзиратель.
— Эй-эй! А антиграв? Договорились ведь — за подарок!
Медленно и осторожно Диоген надавил на плунжер третьего шприца, содержимое которого вызывало остановку сердца и приводило к смерти. Учитывая то, что в его вены уже были введены неразрешенные химикаты, убийца, возможно, страдал больше, чем требовалось. Скорее всего, наверняка больше, чем требовалось. Однако для Диогена было важно, чтобы его добыча была, как можно более свежей.
— За подарок — спасибо! А антиграв — так ты на нем сидишь! Я его как балласт использовал — зачем он мне без коклюшек-то?
Люк захлопнулся, под ракетой неприятно зашипело, она вздрогнула, приподнялась и как-то боком-боком пошла в небо. Долго я еще смотрел на белый инверсионный след, чуть пахнувший бензином…
Нет ли у вас, у кого-нибудь, какой-либо устаревшей идеи, вроде подарка? На тот случай, если из Федерации еще кто прилетит, понимаете? Парочку коклюшек выменять надо, а то без них антиграв не работает.
Плунжер достиг рукояти. Теперь это был лишь вопросом времени. Диоген наблюдал по монитору, как сердце Гарея начинало неумолимо замедляться, в то время как в камере казни он продолжал слабо бороться, издавал булькающие звуки и задыхался, жадно хватая воздух, испытывая явные муки, несмотря на успокоительные и паралитические препараты.
Вы думаете — не прилетят? Планета отсталая? Прилетят, куда они денутся! С передовых-то их в шею гонят…
«Вот как закончится мир. Вот как закончится мир»
[128], – цитировал про себя Диоген. Он сделал глубокий, судорожный вздох и тем самым подавил свой внутренний голос. Для полного прекращения сердечной деятельности потребовалось целых двенадцать минут.
– Готово, – наконец сказал Диоген, отступая от монитора.
ВЕРОЛ КАТОРО
Охранник обменялся взглядом с тюремным врачом. Они, как заметил Диоген, оба выглядели мертвенно-бледными – осужденный умер уродливой, затяжной и мучительной смертью. Диоген чувствовал презрение к их слабости и лицемерию.
«Звездолет величественно удалялся. В алом пламени дюз таял медленный космос…»
Надзиратель глубоко вздохнул, приходя в себя.
– Хорошо, – сказал он, – Доктор Лейланд, не могли бы вы подтвердить, что объект скончался и подписать свидетельство о смерти?
Владимир Николаевич бросил рукопись на стол и впился а нее взглядом. «Вот бы чему растаять. И немедленно», — подумал он. Но рукописи было наплевать на его мысли, она спокойно разлеглась на столе, с достоинством демонстрируя свое заглавие:
Диоген кивнул. Отойдя из монитора, он извлек несколько инструментов из своего медицинского саквояжа – параллельно спрятав в сумку пустой шприц – и вышел в камеру казни. Завеса перед смотровыми окнами была снова закрыта: тем временем сотрудники тюрьмы уже выводили членов семей, а официальным свидетелям еще предстояло подписать документы. Он подошел к трупу Люциуса Гарея. Мужчина, находясь в агонии, сильно боролся с кожаными ремнями, о чем свидетельствовали ободранные и кровоточащие запястья и щиколотки. Диоген извлек иглу из его вены и выбросил ее в медицинские отходы. Он посветил фонариком в глаза Гарея и убедился, что зрачки неподвижны и расширены. После этого он больше ни разу не взглянул в лицо мертвеца: это было весьма неприятное зрелище. В особенности ему был противен толстый торчащий пенек языка, похожий на цветной леденец, с ярко выраженными сосочками насыщенными кровью до баклажанного оттенка, как при хелонитоксизме
[129]. Вместо этого он методично прошел все этапы, необходимые для подтверждения смерти. Он произвел сжатие трапециевидной мышцы, чтобы убедиться в отсутствии болевого рефлекса, отметил изменение цвета кожи и отсутствие дыхания, надавил на сонную артерию в поисках пульса и ничего не обнаружил. Приложив стетоскоп к груди мертвеца, он в течение двух минут внимательно слушал дыхание или сердечный ритм, так ничего и не услышав. Люциус Гарей был мертв. Диоген отступил, развернулся и быстро отошел от тела: Гарей опорожнил свой кишечник во время казни.
«В. Вуменко. «Звездный карась».
Он вышел из камеры, представил свое заключение надзирателю и ЛеБронку и заполнил официальную документацию, в конце записав дату и время смерти. Итак, эта часть была закончена – все, что осталось, это сохранить то, ради чего он все это затеял.
— Ну и графоман этот В. Вуменко, — с чувством проговорил Владимир Николаевич и задумался. Ему было над чем поразмыслить. До сдачи номера максимум два дня, а любимая рубрика читателей «Фантастика для всех» до сих пор не заполнена, И самое смешное, что заполнять ее было нечем. То есть, конечно, рукописей на столе у Владимира Николаевича хватало, но все они четко делились на две группы. Первую, наиболее многочисленную, составили произведения явно графоманские. Рассказы второй группы написаны достаточно профессионально, но, к сожалению, — «по мотивам» произведений известных авторов, то есть вторичны. А для рубрики, которую вел Владимир Николаевич, срочно требовался хороший свеженький рассказик, пусть и не гениальный, а просто интересный, желательно с «изюминкой», с каким-нибудь заковыристым парадоксом… Но такого рассказа у Владимира Николаевича не нашлось.
Тем более он знал, что уже сейчас на небольшой стоянке около здания, используемого для казни смертников, тело будет ждать грузовик-рефрижератор, который доставит его в офис судмедэксперта, где Диоген проведет его вскрытие. Далее доктор Лейланд по очереди пожал руку надзирателю и ЛеБронку. Они оба все еще выглядели немного потрясенными затяжной смертью Гарея. Что действительно удивляло Диогена, что никому из них – или кому-либо еще – не пришло в голову, что тот же самый врач, который вел смертельный коктейль лекарств Гарею, также будет и коронером – что само по себе весьма необычно. И что в обоих случаях один и тот же человек диагностировавший смерть мужчины, произведет и его вскрытие. В результате, несанкционированные консерванты, которые он ввел, никогда не будут обнаружены в кровотоке умершего. Конечно, он не сообщил Констанс, что помимо того, что он является коронером, он также работает палачом – это огорчило бы ее без особой необходимости.
Он сделал зарядку, покачавшись несколько минут на стуле, покурил, поглядел в окно. Потом схватил телефонную трубку и, полистав записную книжку, набрал номер одного из постоянных авторов журнала — известного писателя-фантаста. Переждав с десяток длинных гудков, Владимир Николаевич бросил трубку. Кого в такую погоду застанешь дома?
В течение пяти минут он вышел из тюрьмы и направился в ЛаБелл, административный центр округа Хендри, где располагался офис судмедэксперта. Он взглянул на юго-восток, в сторону Майами.
Он еще покачался на стуле, затем снова позвонил — на сей раз в отдел писем.
«В то время как моя маленькая, пока моя хорошенькая, спит»
[130] – пропел он про себя.
— Наташа! «Самотек» есть?.. Отлично! Закинь-ка мне…
В багажнике его прокатного автомобиля – наряду с красивым костюмом, быстродействующей краской для волос и цветными контактными линзами его второй личности, Петру Люпея – находился специальный медицинский контейнер, используемый для транспортировки органов и тканей человека, предназначенных для таких срочных операций, как трансплантация. В настоящее время он был пуст.
Владимир Николаевич оживился. Он расчистил место на столе и стал ждать. На редакторском жаргоне «самотеком» именовались произведения, присылаемые в журнал молодыми честолюбивыми читателями. Среди них — правда, крайне редко — попадались неплохие рассказы.
Но Диоген знал, что примерно через час, он уже не будет пустовать.
…Стопка «самотечных» рукописей оказалась внушительной. «Ого! Десятка три, не меньше… — оценил на глаз Владимир Николаевич. — Неужели из такой кучи ничего не удастся выбрать? Да нет, не может этого быть! Здесь наверняка найдется парочка прекрасных рассказов, эдаких маленьких шедевриков!» Владимир Николаевич поудобнее устроился на стуле, вооружился карандашом и приступил к чтению.
40
«…За бортом же корабля температура достигала минус тысячи градусов по цельсиевской шкале…»
Офис Говарда Лонгстрита на двадцать третьем этаже Федерал-Плаза, 26 совсем не был похож на типичный офис агента ФБР, и именно поэтому он так нравился Лонгстриту. Во-первых, он очень редко принимал посетителей – заместитель исполнительного директора по вопросам разведки нечасто приглашал к себе кого-либо – обычно это он наносил визиты. Во-вторых, учитывая высокую должность Лонгстрита в ФБР, кабинет был обставлен довольно скудно. Лонгстрит избегал трофеев, обычно украшавших подобные офисы: вставленных в рамку сертификатов и наград или фотографий президента. В комнате не было даже компьютера – Лонгстрит делал свою цифровую работу в другом месте. Вместо этого три стены были заставлены шкафами с книгами на всевозможные темы. Также здесь наличествовал маленький столик, достаточно большой для чаепития, и два кресла, обтянутые немного потрескавшейся красной кожей.
Подтянутая и удивительно высокая фигура Лонгстрита располагалась на одном из кресел. Заместитель исполнительного директора по вопросам разведки был занят чтением: в одной руке он держал конфиденциальный отчет о деле, а в другой – копию «Джорджа Элиота» Даниэля Деронды. Периодически переключая внимание с одного чтива на другое, Лонгстрит время от времени прерывался, чтобы сделать глоток напитка со льдом, стоящего на столе.
— Ну и холодина, — пробормотал Владимир Николаевич, зябко поежился и ловко метнул рассказ на подоконник в стопку, поверх которой лежала пожелтевшая бумажка с выцветшей надписью «Макулатура».
В дверь тихо постучали.
«…Инопланетянам контакт был не нужен. Они пришли, чтобы уничтожить нашу прекрасную Землю…»
– Он здесь, сэр, – раздался голос его личного секретаря, мелькнувшего в дверном проеме.
Р-раз — и стопка на подоконнике увеличилась еще на десяток страниц.
– Пригласите его, – сказал Лонгстрит.
«…Все они умели летать. На лбу у них был вытатуирован зеленый муравей, а сами они питались человеческой кровью и мясом…»
Дверь открылась шире, и в комнату вошел А. К. Л. Пендергаст. Прошло два дня с момента его спасения, и его довольно встревоженное лицо по-прежнему носило следы многочисленных царапин и ссадин, но он снова был одет в свой неизменный черный костюм, который уже являлся его отличительным знаком.
Владимир Николаевич вновь поежился, представив, как зеленый муравей высасывает у него кровь, бросил рассказ в ту же стопку, снял очки, протер стекла и, вцепившись зубами в кончик оправы, задумался. Некоторое время он рассеянно глядел перед собой. Надежда найти «шедеврик» таяла на глазах. На столе остались непрочитанными всего два рассказа, но Владимир Николаевич боялся браться за них… Наконец он пересилил себя и, тяжко вздохнув, продолжил чтение.
– Алоизий, – обратился Лонгстрит, – доброе утро.
Раздался стук в дверь.
Директор кивнул на пустое кресло, на котором, ввиду того, что кто-то редко сидел в нем, скопился тонкий слой пыли. Пендергаст кивнул и сел.
— Да-да, войдите! — машинально отозвался Владимир Николаевич. В комнату вошел моложавый мужчина, среднего роста, в сером костюме, с бородкой «а-ля идальго» и с элегантным, но чуть потертым атташе-кейсом в правой руке.
— Добрый день!
Лонгстрит жестом указал на свой стакан с напитком.
— Здрасьте! Проходите, садитесь, — скороговоркой выпала, Владимир Николаевич. «Неужели автор? — думал он. — Новенький, что ли? Не помню… А вдруг — «шедеврик»?
— Я вас слушаю! — с достоинством произнес Владимир Николаевич, широким жестом предлагая гостю одновременно «чувствовать себя как дома», «курить», а главное — побыстрее излагать суть дела, которое привело его сюда.
– Желаешь «Арнольда Палмера»
[131]?
— Моя фамилия — Бучков, — сообщил незнакомец, — а зовут меня… м-м… Николаем Владимировичем.
– Благодарю, но, пожалуй, откажусь.
— Слушаю вас, Николай Владимирович, — сказал Владимир Николаевич, уже чуть суше и чуть более официально.
Лонгстрит сделал глоток.
— Так вот. Я знаю, что в вашем журнале регулярно публикуются фантастические произведения. Именно это обстоятельство и привело меня к вам. Я хочу предложить несколько рассказов…
– А ты времени зря не терял.
«Излагает профессионально, — подумал Владимир Николаевич. — Где же я его все-таки видел?..»
– Можно и так сказать.
— Да, действительно, мы печатаем фантастику, — ответил он, — но, знаете, у нас серьезный журнал со специфическими и, я бы сказал, весьма жесткими критериями оценки художественных достоинств фантастической прозы… Но, разумеется, я готов ознакомиться с представленной рукописью. Правда, не гарантирую, что смогу сделать это достаточно скоро… Вы знаете, где у нас отдел писем? Понимаете, полно работы, сдаем номер, не до рукописей…
Те немногие люди, которые хорошо знали Пендергаста, заметили бы, что он разговаривал с Лонгстритом иначе, чем с остальными. В его тоне присутствовало немного меньше иронии, а его обычная манера поведения, выглядящая как высокомерная отстраненность, была смягчена чем-то похожим на почтение. Как понимал Лонгстрит, это был рудиментарный эффект из-за того, что он находился в компании человека, который раньше был для него старшим по званию.
— Но ведь у вас как раз и нет рассказа для этого номера! — изумился Бучков. — А вы говорите — не скоро… Да нет, я думаю, это произойдет сегодня, сейчас. — И он вежливо улыбнулся.
– Я хочу поблагодарить тебя за мое спасение, – сказал Пендергаст, – и за то, что ты доставил меня в Нью-Йорк так быстро.
«Кто же это растрепал ему? Ну, доберусь я до вас!» — тоскливо подумал Владимир Николаевич. Роль загруженного работой и недоступного для простых смертных издателя ему явно не удавалась. Но он решил перехватить инициативу.
Лонгстрит отмахнулся от этой благодарности, тут же подался вперед и впился в Пендергаста своими блестящими черными глазами.
— Простите, Николай Владимирович, а кто вы по профессии? Специальность и вообще? Расскажите о себе!
– Если ты хочешь отблагодарить меня, то можешь сделать это, ответив на несколько вопросов – с честностью, которую я всегда ожидал и требовал от тебя.
— Виноват! Немедленно исправлюсь! — снова улыбнулся гость, прикурил сигарету, затянулся и, устроившись на стуле поосновательнее, заговорил:
Пендергаст немного отклонился назад, откинувшись на спинку кресла.
— Дело в том, уважаемый Владимир Николаевич, что мне хорошо известна специфика вашей работы. Более того, я отношусь к вашим проблемам сочувственно, ибо… сам являюсь редактором отдела фантастики в популярном журнале «Наша планета».
– Я отвечу, в меру своих возможностей.
— Интересно, — Владимир Николаевич с опаской вгляделся в лицо посетителя, — а кем же тогда являюсь я?
– Кто привел тебя в ФБР?
— Вы? Естественно, редактором отдела фантастики журнала «Наша планета»!
– Ты знаешь, кто это сделал: Майкл Декер.
– Так и есть. Майкл Декер.
— Ну и ну! Журнал один, отдел один, зарплата тоже, кстати, одна, а редактора два? Вам не кажется, что неувязочка у вас получается? — Владимир Николаевич лихорадочно размышлял, как бы ему поскорее выпроводить неожиданного «самозванца».
Лонгстрит провел рукой по своим длинным седым волосам.
— Почему неувязочка? И журнала два, и отдела два, и зарплаты соответственно две — по одной на каждого редактора. Просто вы работаете в журнале «Наша планета» на Земле, а я — на планете Бимбо, в системе… впрочем, вы не поймете, в терминах вашей цивилизации это созвездие Водолея…
– Мой непосредственный подчиненный и твоя правая рука, во время нашей службы в команде «Призрак». Он дважды спасал твою жизнь во время нескольких последних тактических операций, не так ли?
«Боже, — устало подумал Владимир Николаевич и отвернулся к окну. — Ну что за жизнь?! Рассказа нет, номер горит, а тут еще психбольница разбежалась… В корпусе пять редакций, у каждой — двадцать комнат, так нет же — ко мне приперся!»
– Трижды.
Он медленно снял очки; протерев стекла, надел и повернулся к Бучкову.
Лонгстрит приподнял бровь, как будто удивившись, хотя на самом деле он уже знал ответы на все эти вопросы.
— Ну и что вы хотите, пришелец?
– А какой был девиз команды «Призрак»?
В слово «пришелец» он вложил столько сарказма, что любой настоящий пришелец на месте Бучкова молча встал бы и ушел, осторожно притворив за собой дверь.
– «Fidelitas usque ad mortem».
— Я же вам сказал: я принес рассказы, — спокойно ответил гость, с любопытством наблюдая за выражением лица Владимира Николаевича.
– Совершенно верно. «Верность до смерти»
[132]. Насколько Майк был близок с тобой?
— Ах да, конечно… — протянул Владимир Николаевич. Потом снова протер очки и обреченно сказал: — Ну что ж, давайте…
– Он был мне как брат.
«Может, открыть рубрику «Шизофрения для всех»? Или «Мир глазами параноика»?» — размышлял он, глядя, как Бучков роется в кейсе.
– А для меня он был сыном. После службы в команде «Призрак» вы оба стали для меня сыновьями. И с момента его смерти я пытался взять на себя его роль, вернее ту ее часть, которая касалась непосредственно тебя. Я делал всё возможное, чтобы у тебя была полная свобода действий в делах, которые интересовали тебя больше всего, потому что, в конце концов, это то, в чем ты лучший, и было бы непростительно тратить впустую или – не дай Бог – потерять твои способности. Я также иногда защищал тебя от официального гнева Бюро. Конечно, в меру своих сил и возможностей. Правда, была пара случаев, когда даже я не мог полностью оградить тебя от него.
Тем временем пришелец положил на край стола стопку рукописей и какой-то замысловатый прибор, похожий на совершенно плоскую пишущую машинку с миниатюрной кареткой.
— Пожалуйста! — Бучков с легким полупоклоном пододвинул Владимиру Николаевичу стопку бумаги. — Правда, тут есть небольшая трудность… технического порядка…
– Я знаю, Говард, и очень благодарен тебе за это.
Владимир Николаевич, удивленно покосившись на странный предмет, взял в руки титульный лист и, запинаясь, прочел:
– Но именно о смерти Майка Декера я хочу поговорить с тобой прямо сейчас.
Верол КАТОРО
Лонгстрит сделал еще один глоток своего напитка.
ЭСЛЯМБДО ТУДЫ КА ЭРАТРО БЕЗЗОБРАЗЗО
Пендергаст медленно кивнул. Три года назад Декер был найден в Вашингтоне, округ Колумбия, у себя дома – убитый штыком, который пришпилил его голову к офисному креслу.
– Сначала несколько человек из Бюро подозревали в его убийстве именно тебя. Я, разумеется, в их число никогда не входил. Позже стало известно, что Майкла убил твой брат Диоген, желая повесить на тебя это убийство, – Лонгстрит заглянул в свой стакан. – И вот тут мы добрались до сути дела. Несколько месяцев спустя, как только ты очистился от ложных обвинений, ты отвел меня в сторону и сказал: «Ты не слышал этого от меня, но мой брат мертв». Возможно, я воспроизвел не дословно, но суть остается именно такой. Ты также сообщил мне, что обстоятельства сложились таким образом, что его тело своими глазами тебе увидеть не довелось. Ты попросил меня воздержаться от дальнейшего расследования, положившись на твое слово. Ты также заявил, что не хочешь, чтобы я, твой друг, наставник и бывший командир, тратил бесчисленные часы на то, что, в конечном счете, докажет тщетность поисков. Ты попросил, чтобы, когда пройдет достаточно времени, я спокойно похоронил смерть Майка Декера среди нераскрытых дел. И я это сделал.
— Оччень, знаете, интересно! — оживленно проговорил он. — Непременно прочту, непременно! Спасибо вам большое! Непременно!..
Лонгстрит подался вперед и коснулся кончиками пальцев колена Пендергаста.
— Минуточку, Владимир Николаевич, — перебил его гость. — Дело в том, что это все написано на языке оригинала, а вы, как мне представляется, недостаточно хорошо владеете языком бимбо… Или я ошибаюсь?
— Да нет, вы не ошиблись, — вынужден был согласиться Владимир Николаевич.
– Но в этом и заключается загвоздка. После твоего исчезновения и очевидного утопления около Эксмута, штат Массачусетс, мы, конечно, отправили туда выездную команду для проведения тщательного расследования, но, пока мы не нашли тебя ни мертвым, ни живым, мы получили три снимка. Все они были сделаны с деревянного смотрового пирса с видом на городской пляж. На них был изображен твой брат. Диоген.
Лонгстрит откинулся на спинку кресла и позволил сказанному повиснуть на мгновение в воздухе, прежде чем продолжить.
— Поэтому, — Бучков встал и взял в руки «машинку», — я и захватил для вас наш универсальный переводчик. Сейчас он запрограммирован на языки вашей планеты. Вот здесь, сбоку, панель с кнопочками. На кнопочках, приглядитесь, надписи: русский, английский, французский и так далее, всего сорок земных языков. Чтобы получить перевод, вы берете листок с текстом и лист чистой бумаги, складываете их вместе, вот так, видите? — вставляете сюда, нажимаете сначала кнопку «русский», а затем кнопку «включено»…
– Я промолчал. Но ты можешь себе представить, что творилось в моих мыслях. Будучи членами команды «Призрак» – одного из самых немногочисленных, самых секретных, самых самоотверженно преданных подразделений армии, мы все дали клятву на крови отомстить за каждого члена команды, который погибнет от руки кого бы то ни было. Когда ты намеренно сообщил мне, что твой брат, убийца Майка Декера, мертв, ты, тем самым, по сути, попросил меня отречься от моей клятвы на крови. Теперь, спустя годы, есть веские доказательства того, что, в конце концов, твой брат тогда не умер, – он продолжал пристально смотреть на Пендергаста. – Что происходит, Алоизий? Ты солгал мне и предал нашу общую клятву, потому что убийца был твоим братом?
Аппарат тоненько заскрипел, втянул в себя листики и тут же выплюнул их с другой стороны.
— Пожалуйста, прочтите теперь.
– Нет, – немедленно ответил Пендергаст, – я действительно думал, что он погиб. Мы все думали, что он мертв. Но оказалось, что это не так.
Лонгстрит замер на несколько мгновений, а затем кивнул и немного осел в своем кресле, ожидая продолжения.
«Верол КАТОРО. УБИЙСТВО В ОТЕЛЕ «ГАЛАКТИЧЕСКАЯ МЕДУЗА»,
Выражение лица Пендергаста стало отстраненным, как будто мыслями он унесся куда-то очень далеко. Затем, несколько минут спустя, он снова пришел в себя.
– Мне придется поделиться с тобой историей, – начал он, – одной очень личной семейной историей. Среди всего сказанного ты упомянул, что Диоген попытался повесить на меня убийство Майка Декера. На некоторое время этот его план удался, и меня посадили в тюрьму.
— прочитал Владимир Николаевич.
Пендергаст снова замолчал.
— Ну что ж, название симпатичное, — произнес он и закрыл глаза. Ему показалось, что стоит посидеть несколько минут вот так, с зажмуренными глазами, и все пропадет: и Бучков из психбольницы с созвездия Водолея, и переводчик с языка бимбо, и «Галактическая медуза» Верола Каторо…
– У меня есть подопечная по имени Констанс Грин, по возрасту ей немного за двадцать лет. У нее также очень сложная история, которая в данном случае не важна. Важно то, что она очень неустойчива с умственной и эмоциональной точки зрения. Характер у нее взрывоопасный. Любая угроза по отношению к ней или по отношению к тем немногим людям, которых она считает близкими, скорее всего, встретит насильственный или даже смертельный отпор.
— Владимир Николаевич, — услышал он спокойный голос посетителя, — я вас не понимаю. Вы что, мне не верите? Вы же редактор, образованный человек. Скажите, вы слышали когда-либо о таком переводчике? Или о планете Бимбо?
Он глубоко вздохнул и продолжил.
— Ну, о Бимбо я, положим, не слышал, — открыл глаза Владимир Николаевич. — Но «пришельцы» у меня бывали. И письма писали. Вон там, в шкафу… Гляньте, если интересно.
– Когда я был в тюрьме, Диоген соблазнил Констанс, а затем бросил ее, оставив жестокую записку, в которой говорилось, чтобы она покончила с собой, но не смела жить со стыдом. В ответ Констанс отправилась за Диогеном, обуреваемая всепоглощающей яростью. Она преследовала его по всей Европе и, наконец, догнала на острове Стромболи. Там она сбросила его в поток лавы, вытекающей из вулкана.
— Неинтересно! — коротко отрезал Бучков. — Мы с вами зря теряем время. Я вам дело предлагаю, доказательства представил, а у вас — стандартная реакция: психбольница, шизофреник… Ах, да, вас, вероятно, смутило мое «земное» имя? Мода, видите ли… Любят у нас давать экзотические имена, в том числе инопланетного происхождения… Все еще не верите? Ну да ладно, думайте что хотите, только давайте закончим дело.
Лонгстрит не выдал никакой эмоциональной реакции, лишь слегка приподнял кустистые брови.
— Я же сказал: я прочту ваши рукописи. — В голосе Владимира Николаевича почувствовалось раздражение. — Чего же вы еще хотите?
– Мы с Констанс считали, что Диоген погиб. И за минувшие годы у меня не было оснований полагать иное. До последних дней в Эксмуте.
— Дело в том, что это не мои рукописи, — ответил пришелец. — Это «самотек» из нашей редакции. Я предлагаю вам честную сделку: вы даете мне десяток рассказов из вашего «самотека», а я оставляю здесь столько же своих. Мне, как и вам, хочется чего-нибудь новенького, свеженького, какую-нибудь изюминку. А что может быть лучше рассказов из другой галактики?
– Он связался с тобой? – спросил Лонгстрит.
«Черт возьми, — лихорадочно размышлял Владимир Николаевич, — если это правда, то у меня есть шанс обеспечить себя рассказами на год вперед. Если правда… А если нет? Но почему — нет? Рассказы-то — вот они…»
– Нет. Но я видел его или думал, что однажды видел, наблюдающим за мной издали. Позже я нашел веские доказательства того, что он находится поблизости. Но прежде чем я смог что-либо предпринять в отношении него, меня унесло в море, и я попал в плен. Несколько недель спустя, оказалось, что… – Пендергаст прервался, чтобы подобрать слова… – Диоген сумел снова увлечь Констанс.
Он протер очки, привычным жестом надел их и пристально стал смотреть на Бучкова. Тот курил, нетерпеливо стряхивая пепел на редакционный ковер. Эта уверенность посетителя и заставила Владимира Николаевича отбросить последние сомнения.
– Увлечь?
— Так вы говорите, тоже редактор? И тоже «горите»? — переспросил он Бучкова. Тот дважды кивнул и сунул окурок в пепельницу.
– Все доказательства указывают на то, что он либо похитил ее, либо чем-то ее опоил, либо как-то использовал Стокгольмский синдром, превратив ее в свою сообщницу. Как бы там ни было, надежный свидетель видел, как они уезжали – можно даже сказать, убегали – вместе из моей резиденции на Риверсайд-Драйв два дня назад.
— Бимбо, созвездие Водолея, — задумчиво пробормотал Владимир Николаевич. — Надо же!
Лонгстрит нахмурился.
— Я уже говорил вам об этом, — спокойно, но строго напомнил пришелец.
– Стокгольмский синдром предполагает активное участие с ее стороны. При похищении подобного бы не происходило. Между этими понятиями большая разница.
— Да-да, — кивнул Владимир Николаевич. — Ну что ж! Я принимаю ваше предложение… э… коллега!
– Данные свидетельствуют о том, что Констанс активно участвовала в своем похищении.
— Спасибо, коллега, — отозвался Бучков и наклонил голову. — Итзк, я даю вам десять рассказов…
Офис погрузился в тишину. Лонгстрит положил на стол свои длинные узкие руки и опустил на них свою достаточно крупную лохматую голову. Пендергаст остался неподвижен, как мраморная статуя, продолжая сидеть в старом кресле. Прошло много времени. Наконец Пендергаст откашлялся, прочистив горло.
— Двадцать, — быстро сказал Владимир Николаевич. — Вдруг что-либо не пойдет?
– Прошу прощения, что раньше я не поделился этими подробностями с тобой, – сказал он. – Они слишком болезненные. Унизительные и оскорбительные. Но… сейчас мне нужна твоя помощь. Я помню о клятве крови, которую все мы принесли. Раньше мое присутствие духа и хладнокровие подводили меня, в случаях, когда дело касалось Диогена. Но теперь я понимаю, что есть только один выход: мой брат должен умереть. Мы должны работать вместе, чтобы выследить его и сделать так, чтобы он не пережил арест. Это, как ты сказал, мы обязаны сделать ради Майка Декера, и убедиться, что его убийца получил по заслугам раз и навсегда.
— Хорошо, — пожал плечами Бучков, — хотя, я думаю, пойдет все — и у вас, и у нас!
– А что с девушкой? – спросил Лонгстрит. – Констанс?
— Может быть, может быть, — задумчиво отозвался Владимир Николаевич, отсчитывая двадцать рассказов из стопки «Макулатура». — Вот, пожалуйста, ровно два десятка!
– Она должна остаться невредимой. Мы сможем оценить степень ее причастности после того, как Диоген будет мертв.
На несколько секунд Лонгстрит погрузился в раздумья, а затем, молча, он протянул через стол руку.
Так же тихо, без слов, Пендергаст пожал ее.
— Благодарю вас! — ответил Бучков и сунул пачку рукописей в кейс. — Переводчик я вам оставляю, но вы его не особенно афишируйте, а то мало ли чего…
— Непременно, непременно! — энергично закивал Владимир Николаевич. — У нас сигареты таскают, а тут такой прибор… импортный… Только в сейф!
41
— Разумно, — одобрил пришелец и встал со стула. — Ну что, давайте прощаться? А через годик, когда рассказы кончатся, я вас опять навещу. Договорились?
— Конечно, конечно! Буду ждать, — ответил Владимир Николаевич, крепко пожимая руку гостя. — В любое время, всегда рад!
Лодка легкими движениями разрез
ала черную гладь воды, а теплый воздух шевелил волосы Констанс цвета красного дерева и играл ее длинным платьем. Она откинулась на бирюзовое мягкое сиденье рядом с Диогеном, который был за рулем. Они направили свою яхту из Саус-Бич-Харбор в место под названием Аппер-Шугалоф-Кей. Там, в бунгало, укрытом среди сосен на воде, они обменяли ее на меньшую лодку с небольшой осадкой. Диоген рассказывал о ней в благоговейных тонах: девятнадцатифутовый гоночный катер «Крис Крафт»
[133], построенный в 1950 году, который он восстановил, оборудовав его новыми бортами, новыми палубами и тщательно отреставрированным двигателем. Название лодки, написанное черным цветом на золотом фоне, гласило «ФЕНИКС», а ниже «ХАЛСИОН-КИ».
— Спасибо! — коротко улыбнулся Бучков и взялся за ручку двери. — Всего хорошего, Владимир Николаевич! — произнес он и вышел из комнаты. Его земной коллега выскользнул вслед за ним ровно через две секунды, но длинный коридор был пуст.
Теперь, когда они приближались к месту назначения, с Диогеном произошли значительные перемены. Если поначалу он был крайне немногословен, то теперь стал гораздо более общителен, если не сказать болтлив. В то же время его обычно напряженное лицо смягчилось и расслабилось, а его выражение можно было назвать почти мечтательным – это стало самой разительной переменой по сравнению с его обычно острым и бдительным взглядом. Ветер шевелил его короткие, рыжеватые волосы, а глаза слегка щурились, глядя вперед. Изображая Петру Люпея, он, среди прочего, прикрывал свой мертвый голубой глаз цветной контактной линзой, но Констанс заметила, что в какой-то момент он вынул ее, возвращая глаза к своему двухцветному внешнему виду, а также успел удалить краситель со своих волос. Его «Ван Дайк» уже начал отрастать. Казалось, что вся его манера поведения тоже изменилась, физически превратившись в того Диогена, каким она его запомнила почти четыре года назад, но душевные отличия были явно налицо: исчезли резкость, высокомерие и саркастичность.
— Похоже, и в самом деле пришелец, — вслух подумал Владимир Николаевич. — Бимбоанин… или бимбоанец? Короче, Водолей, — довольно засмеялся он.
Вернувшись, взял оставленный гостем прибор, наугад достал из стопки рассказ, сложил его первую страницу с чистым листком, сунул в машинку и нажал кнопки согласно инструкции. Как и в первый раз, аппарат зашипел, втянул в себя бумагу и выплюнул ее с другой стороны. Владимир Николаевич благоговейно взял лист в руки, поднес к глазам и прочитал первую строку:
– Справа, – рассказывал он, и его рука, отпустив хромированный руль, указала на скопление крошечных островков, покрытых пальметто
[134], – вон те коралловые рифы называются Гремучая змея.
«Звездолет величественно удалялся. В алом пламени дюз таял медленный космос…»
Констанс взглянула в их сторону. Слева от нее низко над горизонтом висело солнце – большой желтый шар, прочертивший на водной поверхности ослепительную дорожку и окрасивший крошечные островки золотым светом. Везде, куда бы она ни взглянула, вздымались низкорослые острова – необитаемые и дикие. В то время как она никогда особо не задумывалась о Флорида-Кис, красота и безмятежность этого места – и его тропическая изоляция – оказались тем, чего она никогда не ожидала здесь найти. Глубина была незначительной – она могла видеть, как дно лодки почти касается дна, но Диоген уверенно вел ее вперед, видимо хорошо зная путь среди всех этих мелких, извилистых каналов.
О ВЕЧНОСТИ, О ДОБЛЕСТИ, О СЛАВЕ
– Этот маленький коралловый остров слева называется Счастливый Джек, а тот чуть дальше Пампкин-Ки.
000.000.001.010.011.100.101.110.11111111111…
А1-1,01,02,03,04…
– А Халсион?
ФОН: КАТАРСИС
– Скоро, моя дорогая. Скоро. Этот большой остров справа, почти полностью покрытый мангровыми зарослями, называется Джонстон-Ки.
ГЕРОЙ: ВКЛЮЧЕНИЕ А1-1…
Он крутанул руль, и лодка вильнула влево, взяв курс прямо на заходящее солнце, миновав Счастливого Джека слева, и Джонстона справа.
ДЕЙСТВИЕ: ГЕРОЙ + ФОН; МАСКА…
– Тот остров, что ты сейчас видишь прямо перед собой, и есть Халсион-Ки.
АККОРД: ФРУСТРАЦИЯ АМПЕРСАНД…
АККОРД: АККОРД! акцентуация, эго, альтер-эго, терцио-эго, супер-эго, поли-фон… Побольше эмоций! Развертка гаммы — минор, нормаль, мажор… Амплитуда! Скважность — ноль девять… меандр, тессеракт, идем на синусоиду, плавнее, плавнее… еще плавнее! Включить социум: депрессия, экстравертированностъ, фемаль, жаль, демаль, эмаль… СБОЙ!!! Три такта назад — еще плавнее… интра, пара, шизо, проскочили, коррект, валидность, ложь… стрессируйте на ситуациях!!.. Поехали, запуск, в жизнь его, в жизнь, ребята, толкайте!!.. и на желтое, в пятнах яичницы, небо. Андрей снова прикрыл глаза. Медвяный слитный шорох в ушах разбух, окутал его со всех сторон, растворил в себе. Высоко над ним пробивался, звенел в пряном запахе травы невидимый кузнечик. Солнце ласкало, грело, сухо натягивало кожу на щеках, и прозрачные веки мерцали красноватым полусветом, медленно уплывающим в сторону…
За Джонстоном, подсвеченным золотым сиянием заходящего солнца, она увидела большой остров, окруженный со всех сторон гористыми берегами. По мере приближения к нему лодки в поле зрения Констанс возник длинный пляж с низким скалистым блефом, а рядом с ним белели крыши большого дома. Как минимум две трети острова были покрыты мангровыми лесами. Близлежащие коралловые островки также были усеяны мангровыми зарослями, но на некоторых из них – у самого берега моря – размещались крошечные пляжи. От острова простирался длинный пирс, а на его конце возвышалась небольшая деревянная беседка.
Через пять секунд и тысячу веков Андрей открыл глаза. На мгновенье прихлопнув их ресницами, так что забор над фоном огорода мигнул, отпрыгнул в сторону, а потом послушно вернулся на место, Андрей оперся руками о теплую, подсушенную полуденным солнцем почву и сел.
Нездешний покой царил в его душе.
Диоген плавно завел лодку в специальный причальный отсек, который располагался под прямым углом к остальному пирсу. Выверенными движениями он сбросил пару швартовых кранцов
[135], затем на секунду пустил двигатель в реверс, после чего лодка плавно причалила. Диоген выключил двигатель, спрыгнул на пирс, пришвартовался и протянул Констанс руку. Она ухватилась за нее и шагнула на выветренные доски причального настила.
В десяти метрах впереди копала картошку мать. Андрей прикрылся от солнца ладонью и стал пристально глядеть, как ловко левой рукой она отводит бурую высохшую ботву в сторону, захватив ее ладонью в пучок, как блестящее лезвие лопаты под легким нажимом резинового сапога входит в рыхлую землю и, подрагивая, выворачивается наружу… Р-раз — и белые чистые клубни уже на поверхности, лежат, сияют на коричневой гряде, как птенцы в гнездышке.
Мать обернулась, видно, почувствовала взгляд Андрея, улыбнулась ему, не переставая копать…
– Добро пожаловать, – сказал Диоген. – Позволено ли будет мне сказать, добро пожаловать домой?
Вернувшись в заднюю часть кубрика лодки, он забрал ее вещи, в то время как Констанс на пару минут осталась на пирсе одна, глубоко дыша полной грудью. Воздух оказался густым и был насыщен запахом моря, а солнце садилось буквально в пальмы, окаймляющие пляж. Справа от себя она могла лицезреть – помимо россыпи более мелких необитаемых островков – великое пространство Мексиканского залива.
А1-2! КОРРЕКЦИЯ: увеличить реалии, усилить темпоралис… выдалось дождливое, как никогда. На душе тоже давно шел дождь. Мелкий, натужно моросящий, надоедливый. На стене привычно и оттого беззвучно тикали ходики. Андрей жил здесь уже почти три дня и практически не выходил из дому. Хозяином этой огромной четырехкомнатной квартиры был отставной адмирал, крепкий еще мужчина. Он временно жил у приболевшей дочки на другом конце города и забежал сюда только один раз. Выпил с Андреем чашку кофе, цепко взглянул на него из-под бровей, пожал руку, буркнул: «Ну, не буду вам надоедать…» — и уехал в порт улаживать очередной аврал.
В дальнем конце пирса на столбах бок о бок сидела пара неуклюжих пеликанов.
В доме Андрею пришлась по душе огромная и бессистемная библиотека. Всем остальным пространством квартиры безраздельно владело море. Чьи-то безвестные картины, морские пейзажи с грубыми мазками волн; выплеснутые на житейский берег огромные витые раковины на стеллажах; пряно-соленый запах турецкого трубочного табака; засохшие половинки кокосовых орехов, похожие на мохнатые тыквы; и даже маленькое чучело крокодила, вовсе ни на что не похожее, разве что само на себя…
– Ты совсем притихла, моя дорогая.
Интересно было бы жить в этой квартире, пропахшей, пропитанной морем и экзотическими странами. Но Андрей в ней не жил — он в ней маялся. Вставал, умывался, обедал, о трудом находя в чужом дому самые обыденные предметы, курил иногда турецкий и греческий табак из изогнутых трубок, снова обедал, в который уже раз, ложился спать на непривычный, не нравящийся бокам диван — и все никак не мог адаптироваться, приспособиться, наладить то невесомое, не замечаемое в обычной жизни равновесие между собой и средой обитания, равновесие, без которого сейчас и жизнь ему была — не жизнь, а так — вынужденная командировка, поездка туда, где он не нужен, за тем, что ему неинтересно, в то время когда на душе идет, моросит, не кончаясь, мелкий надоедливый дождь…
– Это все очень ново для меня.
На улице дождь перестал час назад. Андрей снова, в который уже раз, вышел на балкон длинной, ступенчато изогнутой девятиэтажки, вытащил из кармана свои, дома еще купленные К уже слегка помятые сигареты, достал спички, поискал взглядом знакомую консервную банку, заменявшую пепельницу. Прикурил. Сквозь полусомкнутые пальцы невидящий взгляд его проник дальше, за балкон, упал с пятого этажа вниз — и замер.
Она вздохнула и обхватила себя руками, попытавшись подобным жестом сбросить с себя ощущение чего-то чужеродного, окружившего ее, и подготовиться к вступлению на неизвестную и опасную территорию. У нее промелькнула мысль о том, не совершила ли она самую большую ошибку в своей жизни и не пожалеет ли она горько об этом своем решении. Но нет: ей нужно было продвигаться вперед, а не оглядываться назад.
В саду перед домом девушка ловила котенка. Она только что, минут пять назад, вернулась с работы. Андрей видел, как она подходила к своему двухэтажному деревянному домику с остроконечной крышей, как открывала двери, нашарив левой рукой щеколду. В правой у нее была объемистая хозяйственная сумка… Было уже полседьмого вечера. Девушка, словно вспоминая что-то, постояла на крыльце, потом зашла в дом, оставив сумку на ступеньках. Когда она, уже в халате, вышла обратно, о сумку терся рыжий котенок. Андрей и не заметил, как он подкрался. Нагнувшись, хозяйка хотела его погладить, но котенок убежал в сад. И тогда девушка раздвинула руками куст черемухи у самого крылечка и шагнула в траву, как в первую утреннюю воду. Андрей отвел было глаза, переведя их на пустую дорогу перед домом, но они сами устремились вниз, к девушке.
– Расскажи мне об острове, – попросила она.
Котенок смешно приседал, пружиня хвост, и фыркал на нее. Тогда девушка останавливалась и приседала тоже, привычным жестом запахивая халат на круглых коленках и тихо улыбаясь. Успокоившись, котенок опускал хвост и, пятясь, отступал ближе к кустам черемухи, кося взглядом в сторону. Видно было, что ему нравится, когда его ловят. Девушка выпрямлялась и, нащупав ногами полускрытую в траве тропку, сторожко приближалась к расслабившемуся котенку. Ноги ее ступали легко, выбирая почву потверже и траву пореже, чтобы не упала на них предвечерняя роса. Коленки при этом обнажались и плыли над травой, почти независимо от хозяйки.
Наконец котенок припал всем телом к грядке. Поведя усиками и изогнувшись, он до того жалобно воззвал к девушке своей бессловесной мордашкой, что она даже не стала брать его в цепкие пальцы, а лишь пригладила взъерошенную мокрую шерстку да прошептала что-то неслышное: кис-кис, наверное.
– Площадь острова Халсион составляет около двухсот гектаров, – заговорил Диоген и неспешным шагом отправился вдоль причала с багажом в руках. – Шесть из них занимают мангровые леса, остальные – пальмы, песчаные пляжи и этот скалистый блеф, который весьма необычен для подобных коралловых островов.
Андрей стоял на балконе, нервно наблюдая за ними…
И столь чужеродной, столь ненужной показалась ему подбирающаяся к губам сигарета, что, торопливо затянувшись еще два коротких разочка, Андрей сунул ее не глядя в консервную банку и понял отрешенно, с отчаяньем — пропал. Пришло лето, наступил отпуск, настала светлая медленная беда.
Пока они шли по пирсу, те самые два пеликана взмахнули крыльями и тяжело взмыли в небо. Добравшись до конца причала, Констанс вслед за Диогеном спустилась по деревянным мосткам на пляж. Далее они прошли через скопление мангровых зарослей, которые внезапно оборвались у широкой площадки, покрытой мелким песком и затененной многочисленными королевскими пальмами, возвышающимися над пышными садами. В середине этой открытой площадки стоял большой двухэтажный дом, выстроенный в Викторианском стиле и окрашенный в белый цвет. На обоих его этажах были обустроены обеденные веранды, а с одной его стороны возвышалась квадратная наблюдательная башня. Это был громоздкий, просторный дом, вершины крыш и мезонинов которого освещали лучи заходящего солнца.
Девушку звали Олей…
– Он был построен в 1893 году богатым выходцем из Бостона, – продолжал свой рассказ Диоген, – который переехал сюда со своей женой. У них была романтическая идея превратить его в гостиницу, но пробыв здесь некоторое время, они осознали, что это нереально и что здесь слишком уединенно, поэтому они вскоре уехали. В последующие годы у него была целая череда бедных хозяев, и дом пришел в упадок. В упадке он и пребывал, пока я не купил его двадцать лет назад и не восстановил его первоначальное великолепие. Мы окружены со всех сторон Национальным Заповедником дикой природы Грейт-Уайт-Херон. Этот остров и этот дом вошли в него, когда он только создавался.
А1-31 КОРРЕКЦИЯ: темпора темпоралис, формат… все идет нормально, ребята… была узкой и чуть матовой от мелких снежинок. Он оглянулся — далеко позади за ним шла какая-то пожилая тетка с кошелкой. Прижав портфель покрепче, Андрей коротко и мощно разогнался на обочине, оттолкнулся что есть силы от притоптанного снега на самом краю дорожки и рывком покатился по ледяному зеркалу.
– Я не вижу поблизости ни одной лодки.
Дорожка так же внезапно кончилась, ноги наткнулись на снежную кромку, и Андрей сделал короткую вынужденную пробежку, довольно нелепо, если глядеть со стороны, перебирая ногами и отчаянно размахивая свободной рукой. Остановившие, он стал отряхивать пальто от приставшей снежной пыли. Разогнулся, поднял глаза и увидал всего в нескольких метрах впереди себя, за оконным стеклом, мальчика лет шести. Дом здесь выдавался углом к тротуару, и окно смотрело прямо на дорожку. В комнате, где находился пацан, очевидно, было тепло, так как одет он был легко — в светлую рубашку я шортики. Мальчик стоял на стуле — Андрей видел за ним высокую гнутую спинку, — задумчиво смотрел на Андрея и водил пальцем по прозрачному мокрому стеклу. Андрей представил себе звук, который при этом должен был раздаваться, — резкий, наполненный, скрипучий и тонкий, как само стекло, — и улыбнулся.
– Здесь всюду мелководья, а каналы слишком извилисты для большинства моторок. Однако в теплые сезоны ты сможешь понаблюдать за каякерами.
Они встретились глазами, и Андрей замер.
— Что, брат, болеешь? — спросил он мысленно.
– Это будет прекрасно, – пробормотала она.
— Болею… — отозвался пацан.
— Даже из дому не выпускают?
– Пойдем дальше.
— Не выпускают… — ответил мальчик взглядом, продолжая водить плоским белым пальчиком по стеклу.
Мальчуган был так серьезен и глаза его смотрели на Андрея с такой спокойной печалью, что тот сначала решил — мальчик болен уже давно и не на шутку. Решил, но тут же испугался этой мысли.
— Что это с тобой приключилось? — поинтересовался Андрей.
По лестнице он провел ее на широкую веранду, с которой открывался потрясающий вид на пышные сады, раскинувшиеся до самой стены мангровых зарослей. Диоген открыл перед Констанс дверь, и они вошли в дом. Прихожая, отделанная ореховым деревом, вела к лестнице, справа от которой размещалась гостиная, а слева библиотека. В каждой из этих комнат был оборудован большой камин, на полу лежали персидские ковры, а с потолка свисали венецианские люстры. В доме приятно пахло лаком, пчелиным воском и саш
е.
— Да так… — Глаза у мальчика стали еще печальнее, он закашлялся.
Между ними, казалось, проплыли белые тени больничных халатов, и Андрей постарался сменить тему разговора.
Констанс почувствовала, что он смотрит на нее, ожидая реакции. Она так и не сумела подобрать нужные слова, поэтому он продолжил:
— Видел, как я?..
— Видел. Здорово! — Мальчик заметно повеселел. Теперь стало ясно, что ничего серьезного у него нет. Так, легкая простуда. Несколько дней, и все будет в полном порядке.
– Я хотел бы познакомить тебя с моим доверенным слугой.
Мимо по тротуару прошла та самая тетка с кошелкой и неодобрительно покосилась на застывшего Андрея. Мальчика за оконным стеклом она не увидела. Андрей чуть сдвинулся в сторону, запоздало освобождая тетке дорогу, но взгляда от окошка не оторвал.
Мальчик слегка усмехнулся.
Она резко взглянула на него.
— А тетка-то… важная!