Арсений Васильевич вспомнил свой опыт коррекции реальности Карипазима.
Компромиссы не входят в этот принцип?
Вас интересует конкретная ситуация?
Да.
Координаты?
Это не Земля…
Карипазим.
Там ситуация доведена до гротеска… – начал первый.
Чепуха! – перебил его второй. На Карипазиме принципиально не могут развиться гуманистические традиции! Культура Карипазима изначально приучила его обитателей к беспощадности отношений! Враг необходим всем как Идея, как стимул поддержания жизненных сил в бесконечном противостоянии с внешней, резко изменяющейся средой. Это стимул эволюции.
Это источник энергии для контролеров, возразил первый. Вы паразитируете на раздуваемом искусственно конфликте и вовлекаете в этот процесс безгрешные души, не осознающие, что они делают.
Такова диалектика Мироздания.
Такова воля главных пастухов – Вышних.
Ты просто завидуешь.
Я ищу пути Справедливости как Закон Творца, но всюду натыкаюсь на следы его оппонента…
Голоса заговорили тише, глуше, некоторое время слышалось только басовитое бу-бу-бу, потом и оно смолкло.
Кто это разговаривает? – подумал Арсений Васильевич, погружаясь в знакомый колодец тишины и покоя.
Ты, ответил слабый внутренний голос.
С кем?
Сам с собой.
Не может быть!
В тебе «зарыта» информация, она просится на свободу, и ты иногда слышишь ее голос.
То есть я… болен?
Можно сказать и так, лечись.
Каким образом?
Попытайся разобраться, что в тебе записано, расставь по полочкам, отбери нужное.
А что мне нужно?
Ну, в первую очередь знание, как лечить самого себя, в том числе огнестрельные ранения. Во-вторых, почему бы тебе не реализовать какие-либо навыки самозащиты?
Я никогда особенно не занимался самозащитой…
Речь не о тебе и твоих навыках, а о той информации, которая содержится в твоей глубокой памяти. Если, конечно, такие программы существуют.
Вот видишь…
Делай что-нибудь, а не рассуждай! – обозлился внутренний голос. – Становись мужиком, а не мешком с костями!
Арсений Васильевич притих, размышляя о собственной самооценке, потом решил послушаться второго «я», стал искать выход из колодца тишины.
Чего ты хочешь? – внезапно проснулся знакомый вежливый голос, отражающий некие моральные установки самого Арсения Васильевича.
Хочу овладеть… раскрыть… – растерялся он.
Ты уверен, что понимаешь, о чем говоришь?
Д-да… н-нет…
Для раскрытия всех запасов криптогнозы в твоей памяти, где она осела, тебе надо научиться особой форме внечувственного восприятия действительности.
Какой?
Она давно известна: концентрация мысли на целостном восприятии вещей, а не на рецептивных действиях отдельных фрагментов чувственных образов. Но это длительный процесс, требующий тщательной подготовки и самоотдачи.
Я готов…
Нет. Для этого энергетические поля твоего физического, эмоционального, ментального и духовного тел-оболочек должны прийти в совершенное согласие друг с другом, звучать как единый аккорд.
Хочу попробовать…
Рано.
Ты говоришь так уверенно… кто ты?
Я – это ты сам, только из другого времени.
Не понимаю…
Поймешь позже.
Хорошо, тогда научи меня хотя бы излечиваться… и защищаться на физическом плане.
До этого ты должен дойти самостоятельно. Небольшая подсказка: все зависит от силы воли и реальности поставленной цели.
Но я пытался…
Попытайся еще раз. – Голос превратился в ворчание, втянулся в кости черепа, исчез.
Арсений Васильевич расслабился, чувствуя приближение боли. Прошептал:
Даруй мя свет… приму тя… свет твой…
Будто и не он сказал, а кто-то внутри его, тот, кто жил в нем помимо сознания.
Боль вошла в тело гигантским когтем, пронзила глаза.
Арсений Васильевич сжался, широко раскрывая глаза и ничего не видя, но не закричал, сдержал стон, напрягся, загоняя боль в точку, в молекулу, в атом, в элементарную частицу. И тотчас же на него хлынул удивительный свет, точнее, тело окунулось в облако сияющих золотом точек, воспринимаемое как свет. Он просочился под кожу, пошел по сосудам, прогоняя неприятные ощущения, очистил грудь от остатков боли, проник в голову.
На одно мгновение потрясающая глубин а раскрылась перед глазами Арсения Васильевича, не то глубина Мироздания, не то глубина его собственного Микрокосма. Он все понял! И перед тем как потерять сознание – от переполнившей душу силы! – успел настроить все свои внутренние коммуникации на «единый аккорд»…
ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ
Операция по удалению пули из груди Гольцова прошла успешно, и это дало возможность Максиму слегка расслабиться.
Группа сняла два номера в ближайшей к больнице муромской гостинице «Ока» и принялась ждать выздоровления клиента. Правда, Разин решил на всякий случай подстраховаться и назначил дежурство у палаты раненого, согласовав решение с главврачом больницы. Милицию в это дело решили не посвящать, она бы только помешала группе исполнять свои обязанности. Тем более что искать было некого, напавшие на Гольцова бандиты исчезли и в поле зрения больше не попадались.
Не стал Максим и звонить Марине, чтобы не пугать женщину мрачными подробностями происшествия. Она бы непременно примчалась в Муром и тоже ограничила бы группе свободу маневра. А вот начальству Максим доложил все без утайки и получил приказ при первой же возможности доставить Гольцова в Москву. В свою очередь, это означало, что у группы появилась реальная возможность отдохнуть, не забывая, естественно, о службе.
Дежурили по двое, по двенадцать часов кряду.
Первую смену отстояли сам Разин вместе с Кузьмичом. Раненого оперировали, и он не мог быть в стороне от процесса.
Во вторую смену напросились Писатель и Штирлиц. Остальные устроились в гостинице и в основном отсыпались, читали газеты и играли в карты.
Следующим вечером в больницу отправились Максим и Шаман. Кузьмич поворчал для успокоения совести, что его игнорируют, но не расстроился.
– Пойду погуляю по Мурому, если ты не против, – сказал он в спину Разину. – Поизучаю местность. Люблю старинные городки.
– Только не нарвись на местную шпану, – проворчал Штирлиц, знавший натуру лейтенанта, – а то ты любишь наводить порядок и укрощать крутых с пальцами веером.
– Обижаешь, начальник, – ухмыльнулся Кузьмич. – Я ж не куражу ради, а пользы для.
Больница, где лежал Гольцов, представляла собой трехэтажное здание в виде буквы «П». Реанимационная палата находилась на втором этаже, недалеко от координаторской, где всегда дежурила медсестра, за углом коридора. К ней можно было подойти как со стороны холла, где и расположились чекисты, так и со стороны боковой лестницы. Но дверь на лестницу Разин попросил закрыть на ключ, и теперь можно было не ждать с той стороны неприятных сюрпризов.
С восьми часов вечера до двенадцати Максим и Шаман читали газеты, смотрели телевизор, пили чай, потом Максим вспомнил о предложении монаха, которого они доставили из Улан-Удэ в Москву, и пристал к Итигилову с расспросами, что тот имел в виду относительно его будущего.
Шаман был человеком исключительно уравновешенным, однако своенравным и мог вообще делать вид, что не слышит собеседника. Так было и на этот раз. Лишь когда Максим сдался и перестал задавать вопросы, Иван-Доржо заметил:
– Ты человек дела, командир. Мало думаешь. Мало хочешь. Зачем тебе знать, что с тобой будет в будущем? Оно придет.
– Во-первых, хочу я не так уж и мало, – обиделся Максим, раздосадованный в душе оценкой человека (мало думаешь), которого он уважал. – Во-вторых, почему это я мало думаю?
– Ты плывешь по течению бытия, – спокойно ответил Шаман. – И не пытаешься выбраться на берег и посмотреть вдаль. Надо иногда выталкивать себя за пределы познанного.
Максим с любопытством посмотрел на обманчиво-сонное лицо собеседника:
– Ты себя выталкивал?
– Меня не надо было выталкивать, как восточный человек я был настроен на индивидуальный путь самореализации.
– И как ты этого достиг?
– Существуют определенные школы, методики, техники расширения возможностей человеческого организма с использованием скрытых резервов психики. Не обязательно родиться колдуном или ясновидцем, способности можно развить.
– Ты хочешь сказать, что колдовству может научиться каждый?
– Не каждый, только тот, у кого есть задатки.
– Значит, у тебя уже были задатки колдуна?
– Не колдуна – видящег о скрытую суть вещей. Но я – иное дело, я воспитывался в другой среде. Тебя же можно научить почти всему, чем владею я.
– Вот уж сомневаюсь, – скептически качнул головой Максим.
– Хочешь научиться – оставь сомнения. На первом этапе тебе нужен наставник, учитель, который смог бы помочь тебе подключить к работе незадействованные функциональные блоки мозга. Потом ты освоишься и начнешь тренироваться сам.
– Было бы славно. А ты не мог бы взять на себя роль наставника?
Шаман помолчал.
– Тебе придется…
– Знаю, ты говорил: бросить пить, курить и… но все, что хочешь, только не последнее! Я люблю одну женщину, и она не поймет…
– Я имел в виду – придется выполнять обет молчания.
– Омерту, что ли?
– Нечто вроде. В нашей среде не приветствуется иметь учеников вне национального поля.
– То есть я должен быть бурятом?
– Плюс знание обычаев, традиций, родовых связей, языка и так далее. Но у тебя хорошо развита интуиция, поэтому можно рискнуть.
– Давай начнем прямо сейчас! – загорелся Максим.
– Нужно сосредоточение…
– Ну хоть что-нибудь покажи.
Шаман еще помолчал, поглядывая по сторонам.
– Тебя учили боевому психовоздействию?
– Это как?
– Воздействию на противника взглядом, например, психоэнергетическому удару, бесконтактному воздействию.
– Нет, тренер по рукопашке только рассказывал об этом, а дед, который и научил меня защищаться в детстве, мог все, но слишком рано умер.
– Существует практика боевого психотренинга. Воля у тебя крепкая, ты сможешь заставить себя заниматься.
– Не понял! – искренне удивился Максим.
– Секрет успеха в этом занятии – терпение. Работать надо каждый день, каждую свободную минуту.
– Ну, каждую минуту – это ты загнул, но заставить себя я смогу.
– Тогда можно и сегодня начать, – будничным тоном сказал Шаман. – Зеркало видишь?
Максим оглянулся: в холле, где они сидели, стояли в разных углах целых два трюмо с зеркалами.
– Сядь напротив зеркала, метрах в двух от него, и посмотри себе в глаза, не мигая, постепенно увеличивая давление взгляда.
– Сколько минут?
– Минуты две. Но на часы смотреть не разрешается.
– Понял. А перед упражнением не надо поднять тонус мышц глаза? Нас учили делать это перед боем.
– Молодец, правильный подход. Начни с вращения глазных яблок справа налево и обратно.
– Я знаю.
Максим сел поудобней, начал упражнение: вращение глазами справа налево – двадцать раз, потом слева направо столько же, скосил глаза вправо – максимально, влево – по десять раз, свел зрачки к носу – тоже десять раз, несколько раз переносил взгляд с кончика носа на дальние предметы, зажмуривался сильно и медленно расслаблял мышцы глаз.
Шаман наблюдал за ним бесстрастно, по лицу его нельзя было судить, о чем он думает, но у Максима сложилось впечатление, что штатный экстрасенс команды одобряет его действия.
После разминки Максим подвинул к зеркалу кресло, чтобы начать второе упражнение, и вдруг почувствовал себя неуютно. Будто где-то открыли окно и по комнате потек ручеек холодного сырого воздуха.
Оглянулся на Шамана. Тот поднес палец к губам, кивнул. По-видимому, бурят чувствовал опасность острее.
Максим достал «Беркут», открыл, изогнул бровь.
Стрелка прибора бродила по шкале как живая. Где-то неподалеку возник источник торсионного излучения.
Мимо прошла медсестра, направляясь в ординаторскую с журналом в руке.
– Как он там? – кивнул на стену Максим.
– Спит, – улыбнулась девушка. – Не волнуйтесь, все под контролем.
Шаман проводил ее взглядом, покачал головой.
– Пойду посмотрю, – встал Максим. – Может, это наш клиент излучает?
– Побудь там минут десять.
Максим прошелся по коридору, проверил дверь на лестницу – заперта, вернулся к палате Гольцова.
В палате горел синий ночник, светились индикаторы и панели медицинского оборудования. Гольцов лежал на кровати навзничь с закрытыми глазами, бледный, заросший трехдневной щетиной, и почти не дышал. Лишь пальцы на руках изредка подрагивали.
Максим прислушался к его дыханию, ощущая странную вибрацию воздуха: словно сквозь пространство палаты несся призрачный ветер – при полной неподвижности воздуха.
В коридоре что-то стукнуло, раздались приближающиеся шаги.
Максим огляделся, ища укрытие, согнулся за приборной стойкой.
Открылась дверь, в палату вошел врач в белом халате, подошел к Гольцову, не включая свет. В его руке тускло блеснул металл.
Максим выпрыгнул из-за стойки как чертик из коробки, выхватил пистолет, прошипел:
– Стоять! Ни с места!
Рука врача замерла: он держал шприц. Глаза его сверкнули, и Максим почувствовал тупой удар в лоб, хотя никто его физически не бил. Тем не менее сознания он не потерял, только отшатнулся, поднимая ствол пистолета.
– Руки за голову! Буду стрелять!
Врач продолжал стоять в той же позе, словно раздумывая, продолжать ли ему то, ради чего он пришел, или послушаться.
– Кузьмич, подъем! – быстро сказал Максим в каплю рации. – Тревога! Все сюда!
Врач перевел взгляд на Гольцова, раздвинул губы в непонятной усмешке. Рука его со шприцем пошла вниз, к груди раненого.
Максим выстрелил.
Пуля попала в шприц, разнесла его на стеклянные брызги.
Врач отпрыгнул назад к двери – очень быстро, невероятно быстро, и далеко – сразу на три метра! Ударил ногой в дверь, выскочил в коридор – тоже с удивительной скоростью, Максим даже не успел взять его на прицел.
Гольцов пошевелился, не открывая глаз.
Максим метнулся вслед за гостем, выбежал в коридор.
Из-за угла слышалась какая-то возня, в конце коридора мелькнул белый халат: врач каким-то невероятным образом ухитрился открыть дверь на лестницу и скрылся. Максим хотел было продолжать преследование, но тревога за Итигилова изменила решение. Он выбежал в холл.
Шаман боролся с дюжим парнем в халате, в котором Разин узнал санитара. Знатоком рукопашного боя Иван-Доржо не был, но знал практику цигун и успешно отбивал попытки санитара добраться до горла.
Максим подскочил к катающимся по полу противникам и опустил рукоять пистолета на затылок санитара. Здоровяк сунулся носом в пол, затих. Шаман выбрался из-под него, помассировал шею, грудь, бесстрастный, как и всегда.
– Извини, командир, я пытался…
– Все нормально, – выдохнул Максим. – Не знаю, чего они добивались, но врачебный обход после двенадцати ночи – нонсенс.
– Где врач?
– Сбежал, гад! Дверь на лестницу открыл и смылся. Вряд ли мы его догоним. Ничего, этот парень все нам расскажет.
– Они сначала зашли в ординаторскую…
Максим изменился в лице, метнулся к двери дежурной медсестры, распахнул дверь.
Девушка лежала на полу, но дышала. Ее ударили чем-то тяжелым по голове, и она потеряла сознание.
В ординаторскую заглянул Итигилов:
– Жива?
– Приведи ее в чувства, я попытаюсь все-таки найти врача.
Однако ни Максиму, ни примчавшимуся по тревоге членам группы отыскать киллера – потом выяснилось, что шприц был наполнен клофелином – не удалось. Нашли только брошенный на лестнице халат. Врач исчез. Кем он был на самом деле, выяснить также не удалось, медсестра видела этого врача впервые. А вот санитар после удара по голове ничего не помнил. Мычал что-то нечленораздельное, озирался в изумлении по сторонам, ничего не соображая, и вел себя как человек, потерявший память.
В два часа ночи больница успокоилась. Главврач, срочно прибывший по вызову дежурного врача, порывался позвонить в милицию, но Максиму все же удалось уговорить его не поднимать шум, сославшись на «секретный характер всего дела». В принципе, это была правда, хотя начальство Отдела пока пребывало в полном неведении относительно судьбы Гольцова.
Когда суета наконец улеглась, Максим отослал подчиненных обратно в гостиницу, собираясь довести свое с Шаманом дежурство до конца, и в это время скрипнула дверь, раздались шаркающие шаги и в холл вышел… Арсений Васильевич Гольцов собственной персоной, в халате и шлепанцах.
Чекисты оторопело посмотрели на раненого, который должен был лежать в полной отключке. Даже невозмутимый при любых обстоятельствах Итигилов выглядел озадаченным.
Максим вскочил:
– Вы?! Арсений Васи… вы же должны…
– Я здоров, – глубоким бархатистым – не своим голосом перебил его Гольцов. – Здесь что-то произошло?
– Вас пытались…
– Понятно. Кажется, вы снова спасли мне жизнь. Это уже превращается в норму, даже не знаю, как вас благодарить. Я бы хотел уйти отсюда.
– Вы же… ранены…
Гольцов улыбнулся, распахнул халат: бинта на его теле не было, а на том месте, где совсем недавно красовался послеоперационный шов, виднелся небольшой розовый шрамик.
– Все нормально, я вылечился. Оказывается, это совсем просто. Идемте. Или необходимо получить разрешение местных властей?
Из координаторской выскочила медсестра, в изумлении всплеснула руками:
– Вы куда, больной?! Вам надо лежать!
– Мы его забираем, – сказал Максим. – Здесь ему находиться небезопасно.
– Но он ранен! У него…
– Рана зажила. – Гольцов на мгновение показал медсестре свою грудь со шрамиком. – Не волнуйтесь, я могу ходить самостоятельно. Только верните мне мою одежду.
– Я не могу, гардеробная закрыта… – растерялась медсестра.
– Мы откроем, – сказал Максим, – при вас.
– Но…
– Ведите!
В тоне Максима было столько начальственной уверенности, что медсестра повернулась и безропотно повела их за собой.
Через несколько минут вылечившийся чудесным образом раненый и его сопровождающие покинули больницу.
Максим думал сначала вернуться в гостиницу и дождаться утра, но потом решил не рисковать и вызвал подчиненных:
– Полундра! Всем сбор в холле гостиницы!
В три часа ночи группа собралась в холле. Увидев свободно передвигавшегося Гольцова, члены группы опешили, но задавать вопросы не решились.
– Возвращаемся, – коротко сказал майор. – Так как все в машине не поместимся, двое будут добираться своим ходом.
– Почему двое? – проворчал Кузьмич. – Один только не уместится…
– Останешься ты и… – Максим огляделся, – и ты. – Его палец указал на Писателя.
– Понятное дело – самых беззащитных отобрал.
– Помолчи! – оборвал Кузьмича Штирлиц. – Что случилось, командир? Почему кли… господин Гольцов здесь?
– Он залечил рану самостоятельно. А поскольку мы не знаем, кто его хочет… гм-гм, нейтрализовать и какие силы брошены на это мероприятие, лучше перестраховаться.
– Может быть, мы хотя бы доспим? – неуверенно проговорил Кузьмич. – Ночью ловить тачку до вокзала стремно. Да и там неизвестно сколько торчать…
– Доспите. К обеду чтоб были в Управлении.
– Само собой, – обрадовался лейтенант. – А все же интересно, как ему удалось залечить рану?
Никто Кузьмичу не ответил.
Заняли места в кабине.
За руль Максим посадил Штирлица, сам вместе с Гольцовым сел сзади:
– Поехали.
– Не заблудиться бы, я тут не ориентируюсь, – буркнул Герман Людвигович.
– Сейчас налево, – подсказал Гольцов с отрешенным видом; он о чем-то размышлял, не вмешиваясь в разговоры окружающих, но не терял нить разговора. – На перекрестке еще налево, там дальше я скажу, куда ехать.
Ночное движение в Муроме было несравнимо со столичным, поэтому выехали за город беспрепятственно. Одно время Максиму казалось, что их преследует какая-то белая отечественная «Лада», однако вскоре она свернула, и больше за кормой «Хендэ» никто не засветился.
– О чем думаете? – спросил Максим, когда Муром остался позади.
Гольцов очнулся, провел ладонью по лбу, смущенно улыбнулся:
– Не поверите… детство вспоминал. Такая ночь ясная, звезды… а я часто в школе телескоп брал домой, любил на звезды смотреть.
Шаман, сидевший впереди, рядом со Штирлицем, оглянулся. Его взгляд был полон подозрений, и Максим понял, что бурят чувствует биополе Гольцова. Но доставать сканер и включать не стал.
– Может быть, расскажете все же, почему вас преследуют эти типы?
Арсений Васильевич потускнел, откинулся на сиденье. Молчал несколько минут.
– Вы уверены, что вам это нужно знать?
– Уверен! – твердо сказал Максим. – Это нужно не столько мне, сколько вам. Если мы не будем знать, что происходит, мы не сможем защитить вас от бандитов.
– Это не бандиты – линоры, носители определенной программы. Они люди толпы, люди стаи, которых легко запрограммировать. – Гольцов криво улыбнулся. – А я люблю простых, искренних, скромных и добрых людей, твердых в своих убеждениях. Их нельзя купить или заставить предать, они переходят на другую сторону только добровольно. Часто – не понимая, что делают.
– Я тоже люблю простых и добрых. – Максим загнал нетерпение поглубже, чтобы не спугнуть собеседника. – Люди толпы, как правило, не имеют души, они в какой-то степени биороботы.
Гольцов посмотрел на него с любопытством:
– С чего вы взяли?
– Иногда мне удается почитать кое-какую специфическую литературу, открывающую другие горизонты. Может быть, именно поэтому я и работаю в Отделе.
– Каком отделе?
– Я уже представлялся, вы забыли. Наша служба занимается контактами с экстрасенсами, изучает паранормальные способности людей. На вас мы вышли по указке сверху, начальство вдруг выдало координаты и послало группу в Жуковский.
– Я не экстрасенс.
– Но «Беркут» реагирует на вас!
– Я не экстрасенс, – повторил Арсений Васильевич, не уточняя, что такое «Беркут». – Я экзор.
– Вот и расскажите об этом поподробнее.
Гольцов снова замолчал на несколько минут.
Ровно гудел двигатель, шуршали шины, лучи фар выхватывали впереди асфальт дороги, изредка отражаясь от столбов и указателей по обочинам.
Наконец Гольцов заговорил:
– Я экзор – оператор внешней коррекции… как я им стал, вам знать необязательно, это случилось давно. В мои обязанности входит поддержание психоэнергетического равновесия на Карипазиме, в одной… м-м, в одной из метавселенных Мультиверсума.
Штирлиц оглянулся.
Машина вильнула.
– Не отвлекайся, – недовольно буркнул Максим, прочитавший во взгляде капитана: а не болен ли головой наш клиент?
– Где это? – спросил Максим.
– Вам показать пальцем? – иронически осведомился Гольцов.
Максим покраснел от досады, радуясь тому, что в кабине темно.
– Я имел в виду – на Земле, на другой планете…
– Даже не в соседней галактике. Карипазим действительно является метавселенной, а где она располагается, я не знаю. Думаю – за пределами нашей собственной метавселенной. Я связан с ней лишь энергоканалом. Был связан.
– Что же случилось?
Гольцова в очередной раз охватил ступор, будто он проваливался куда-то, в иное время или иное пространство.
– Я отказался сотрудничать с…
– С кем?
– С Диспетчером…
– Кто это?
– Тот, кто отвечает за деятельность экзоров и линоров… внешних и внутренних линейных операторов.
– И он послал команду, чтобы вас отрезвить? – догадался Максим.
– Команды такой нет, просто в людей всаживают программы…
– И они делают дело! Никто и ниоткуда! А потом снова превращаются в обычных людей… или умирают.
– То есть как – умирают? – не поверил Гольцов.
– Очень просто, перестают дышать. Если вы правы и в этих людей внедрены были некие программы действия, то они вполне могли иметь и финальные файлы самоликвидации.
– Боже мой! – прошептал Гольцов. – Я совсем не думал… Так вот почему погибли те люди…
– Какие?
– Ко мне приходила милиция… тогда, наутро после того вечера, ко мне пришли двое из милиции и сообщили о трупах в машине… я грешным делом подумал сначала, что это вы их…
– Не мы.
– Теперь я понимаю…
– Да уж, дела вокруг вас разворачиваются серьезные. Думаю, вам будет лучше отсидеться какое-то время у нас.
– Я понимаю…
– Только я вас прошу, не рассказывайте нашему начальству о своей… э-э, «внешнекосмической» деятельности. Запросто можете заработать реноме психа.
Гольцов пожал плечами:
– Ну и что? Или вы тоже мне не верите?
Максим усмехнулся:
– Если бы не ваша дочь, наверное, решил бы, что у вас крыша поехала. Но, как говорил классик: «Вселенная более необычайна, чем мы можем представить». Почему бы и нет? Я не вам верю, а в то, что мир наш более сложен, чем принято считать.
– Спасибо.
– Не за что.
Еще помолчали.
Гольцов вздохнул, сказал с прорвавшейся тоской, не обращаясь ни к кому в особенности:
– Жаль только, что правила Игры назначаются не нами…
Максим не совсем его понял, но продолжать тему не стал. Хотелось спать и ни о чем не думать.
В Москву приехали ранним утром. Отвезли Гольцова в Управление, сдали под охрану Отдела. По телефону доложили полковнику о выполнении задания.
– Живи, майор. – буркнул в ответ Пищелко, явно не обрадованный тем, что его подняли ни свет ни заря. – Но запомни: впредь замазывать твои промахи я не намерен. В десять ко мне, с докладом. Все!
– Получил? – поинтересовался Штирлиц, заметив шевельнувшиеся на щеках командира желваки. – Медаль за службу?
– Орден, – мрачно ответил Максим. – Можешь идти досыпать.
Райхман подставил ладонь, Максим хлопнул по ней своей ладонью. На пороге капитан оглянулся:
– А вообще жаль мужика. Похоже, он вляпался в нехорошую историю. Может, не стоило его привозить сюда?
Максим молча махнул рукой: иди, мол. Он думал о том же.
СИСТЕМА
Три полевые анизотропные оболочки одна в другой. Принцип матрешки. Оболочки невидимы человеческому глазу, но пересечь их, не зная свойств каждой, а главное – координаты кодированных окон входа, невозможно. С виду же – невзрачное строение типа элеваторной станции: круглые бетонные башни, несколько окошек, унылые серо-зеленоватые цвета, запустение кругом, мрачный пейзаж, пустырь. В принципе, здесь когда-то и в самом деле располагалась элеваторная станция колхоза «Путь Ильича» в глубинке Саратовской губернии. В девяностых годах двадцатого века колхоз умер, хозяйство распалось, а новой власти было не до восстановления заброшенных башен, давно переставших выполнять свои функции. И даже потом, в начале двадцать первого столетия, когда были созданы вполне рентабельные сельскохозяйственные предприятия, окраинные земли колхоза «Путь Ильича», а ныне – совхоза «Свобода», так и остались неиспользованными. А вместе с ними продолжал выситься в гордом одиночестве старый элеватор, к которому вели две заросшие бурьяном дороги. Восстанавливать его никто не собирался. Да и не смог бы физически. Потому что именно это строение избрал своим временным обиталищем, изменив весь внутренний объем и интерьер, некий житель, которого далеко за пределами России, Земли и вообще Солнечной системы знали под псевдонимом Диспетчер.
Двадцать первого апреля Диспетчер принимал в своем «элеваторе» исполнителей Системы – инспекторов и линейных операторов, отвечающих за определенные участки контроля. Среди них были и чиновники высшего эшелона власти государства, как правило, заместители министров, председатели партий, главы комитетов Государственной думы, представители спецслужб. Система недавно произвела замену рядового состава исполнителей, и многие из тех, кому была подсажена программа подчинения, посещали «элеватор» впервые.