Весь этот день пробирались они по остывающей гари. Лишь к вечеру, перейдя широкое каменистое русло мелководной без дождя речушки, оказались в зеленом лесу, не задетом черным крылом пожара. Сизов теперь чувствовал себя куда лучше, чем накануне: пожар, как видно, основательно прогрел его.

И еще «четыре солнца», как говорил Чумбока, шли они по тайге. Лишь в середине пятого дня, поднявшись на сопку, увидели в открытом безлесном распадке россыпь домов поселка Никша.

– Все-таки пойдешь? – спросил Красюк.

– Надо, Юра.

– Так ведь возьмут.

– Я сам приду.

– Ну уж нет, я не полезу.

– Подумай. Я схожу, отдам образцы, а ты подумай.

– Уйдешь?

– Вернусь, вместе додумывать будем. Дума-то у нас нелегкая.

– Я тебе не верю!

– Ну, Юра, – улыбнулся Сизов. – Как я могу не прийти? Ты же обещал поделиться.

– Не верю.

– А ты поверь. Легче, когда веришь-то.

– Ну давай, – отрешенно сказал Красюк. – До вечера подожду.

Чумбока стоял безучастный, то ли не понимал, о чем речь, то ли делал вид, что не понимает.



По мере того как приближались крайние дома поселка, Сизова все больше охватывали волнение и непонятная тревога. Редкие прохожие с интересом посматривали на него и на шагавшего рядом Чумбоку, но всеобщего внимания, чего больше всего опасался Сизов, не было. Что из того, что черны и оборванны, люди ведь из тайги пришли. Если сами пришли, значит, все в порядке, бывает хуже.

Татьяна, вдова Саши Ивакина, жила в двухквартирном домике, четвертом от коновязи – шершавого, изгрызенного лошадьми бревна, лежавшего на низких стойках чуть ли не посередине улицы. К этой коновязи когда-то они, возвращаясь из экспедиций, привязывали лошадей и шли к нему, к Саше, пить чай, отмываться и отогреваться. Каждый раз Сизов отнекивался, и каждый раз Саша настаивал, уводил его к себе домой. Жалел одинокого и бездомного.

У коновязи Сизов попрощался с Чумбокой.

– Куда потом иди? – Чумбока смотрел внимательно, словно все знал про него и теперь интересовался только тем, как и что он ответит.

– Потом вернусь к Краскжу, попробую разъяснить ему, как жить дальше. А потом надо к властям явиться.

– Разъясни, разъясни, – закивал Чумбока. – Медведь тайга живи, сохатый тайга живи. Человек один тайга совсем пропади.

Он поддернул плечом, поправляя ремень винтовки, и, не оглядываясь, пошел по пустынной улице вдоль редкого ряда домов.

Сизов машннально тронул шелушившееся занозами бревно и отдернул руку, словно прикоснулся к горячему. Это мимолетное касание как ударило – всколыхнуло боль воспоминаний. Он попытался представить, как встретит его Татьяна, но ничего не представилось: то ли воображения не хватило, то ли мысль сама уходила от этих слишком тревожных картин. Если бы мог что-то сделать для Татьяны, для маленького Саши Ивакина, он давно бы уже сделал… И вдруг пришло в голову, что тайной пружиной, толкнувшей его на побег вместе с Красюком, было не одно только желание взглянуть на гору, с которой упал Саша, не простое намерение отыскать Сашину мечту – касситерит, а именно то, что он делает теперь, – принести руду Татьяне и тем хоть чуточку смягчить свою вину перед ней.

Медленно или ему только казалось, что медленно, прошел Сизов мимо первого за коновязью дома, мимо второго. Возле третьего остановился и отдышался, словно шел с грузом в гору. Из окошка испуганно таращились на него мальчик и девочка. Боясь, что они позовут к окну кого-то из взрослых, Сизов быстро прошел к следующему крыльцу, вытер ноги о кирпичи, положенные у порога, поднялся по чисто вымытым ступеням, взялся за скобку и… замер. На широком перильце возле стены поблескивал небольшой кусочек касситерита. Сизов взял его, повертел перед глазами. Камешек был точно таким, какие нес он в своем свертке. Мысли завертелись в суматошном танце. Подумалось вдруг, что это он сам обронил. Но как он мог обронить, когда еще не входил?

Со смятением в душе Сизов открыл дверь, вошел в небольшие сенцы, увидел хозяйственный ящик, ведра с водой, накрытые фанерками, рукомойник. Все было знакомо, словно он только вчера заходил сюда.

И вдруг ему почудилось, что за ним подсматривают. Нервно оглянулся, увидел глаза, высвеченные пробившимся в оконце косым лучом солнца. Озноб прошел по спине, так эти глаза были неожиданны в сумраке сеней. Не вдруг понял, что это фотография и что изображен на ней Саша Ивакин, непривычно печальный. Сизов вспомнил, как Татьяна фотографировала их перед выходом в тот роковой маршрут, фотографировала долго, одну за другой меняя кассеты с пластинками в ящичке – «Фотокоре». Присмотревшись, он увидел на стене и другие фотографии, увидел и себя, согнувшегося под тяжестью мешка, улыбавшегося, и подивился тому, что Татьяна не выбросила эти портреты виновника гибели ее мужа.

Со страхом и тревогой Сизов постучал. Но дверь, ведущая в квартиру, была обита войлоком, и стука не получилось. Тогда он вошел без стука. И сразу услышал детский плач. Выглянула Татьяна, растрепанная, в распахнутом халатике, какой Сизов ее никогда и не видел, поглядела на него, не узнавая, и снова скрылась, зашептала кому-то:

– Вставай, там кто-то пришел.

Такого Сизов не ожидал. Чего угодно, только не этого. Чтобы Татьяна, единственная женщина, на которую он молился, так скоро забыла мужа?! Хотел повернуться и уйти, да ноги не слушались. В глубине квартиры кто-то кашлянул, хрипло, спросонья, и зашлепал босыми ногами по чисто вымытому полу. Сизов оторопело смотрел на вышедшего к нему человека и ничего не понимал. Ему вдруг подумалось, что это сон. Бывало так у него, сколько раз бывало: снилось несусветное, страшное, он знал, что это всего лишь сон, старался проснуться и не мог.

– Валентин? – осторожно спросил человек голосом Саши Ивакина. Повернулся, крикнул обрадованно: – Таня! Так это же Валентин!

Сизов обессиленно сел на что-то стоявшее у порога.

– Как же это? – бормотал он. – Как же?..

– Чего стоишь, проходи.

– Саша?

– Саша, Саша! Да проходи в комнату. Хотя нет, сначала мыться, переодеваться, как полагается.

– Но я ведь…

– Знаю, все знаю. Подробности потом.

Только тут до Сизова как следует дошло: точно, Саша Ивакин, живой и здоровый. Это было его неизменным правилом: первое, что должен сделать человек, вернувшийся из тайги, – помыться и переодеться. После этого он может поздороваться.

Сизов мылся во дворе, раздевшись до пояса, и все поглядывал на Сашу, поливавшего ему прямо из ведра. Он словно бы вырос за это время, а может, только похудел и потому вытянулся. Все те же темные глаза в глубоких глазницах, все тот же мягкий взгляд. Все так же чисто выбритое лицо. Только шрам новый, большой беловатый, перекинувшийся со лба на скулу.

– Как же ты?

– Мойся знай. Потом поговорим.

Он вынес Сизову пару нижнего белья, тонкий свитерок, свой праздничный костюм. С интересом повертел в руках вдрызг разбитые чуни, потрогал пальцем стершийся до корда автомобильный протектор на подошве и вдруг, размахнувшись, забросил их за забор.

– Казенное имущество-то, – сказал Сизов.

– Ничего, отчитаемся.

Когда Сизов оделся, Саша осмотрел его со всех сторон, взял за руку, как маленького, повел в дом. Там уже был накрыт стол, шкворчала яичница на сковороде, грудой лежали в миске куски мяса, стояли соленья, варенья, всякая таежная снедь.

– Гляди, Таня, вот наш Валентин, – сказал Саша, подтолкнув Сизова к приодевшейся жене.

Таня наклонила голову и покраснела. И Сизов понял почему: чувствовала себя неловко за те горькие слова, которые наговорила ему полгода назад на суде.

– Извините меня, Валентин Иванович, – сказала она, не поднимая глаз. – Но ведь вы сами…

– Чтобы ничего грустного! – весело воскликнул Саша.

– К сожалению, про войну не забудешь, – сказал Сизов.

Саша посуровел в один миг, потемнел, словно в нем вдруг выключили лампочку.

– Война! – повторил он. – Что ж война? – И оживился: – Война как раз того и хочет, чтобы мы разучились улыбаться, перестали верить в будущее.

Он указал на стол, сел первый, налил рюмки. И вдруг спросил сердито:

– Никак не пойму, почему ты из колонии бежал?

– Сначала медведь. А потом, потом…

Он засуетился, приволок из сеней сверток, развязал. Матово поблескивавшие обломки горной породы, измельчившиеся в дороге, рассыпались по столу.

– На озере был? – спросил Ивакин. И, протянув руку назад, словно фокусник, вынул из-за спины, положил на стол точно такой же кусок касситерита.

Они смотрели то на камни, то друг на друга и молчали.

– Рассказывай, – потребовал Сизов.

– Когда я оступился на краю обрыва и упал…

– Это я тебя толкнул…

– Нет. Я уже падал. Ты просто не смог ни за что ухватиться. Коснулся пальцами, а ухватить не успел. Это я хорошо помню.

Таня побледнела, встала из-за стола и ушла в другую комнату.

– Ну? – спросил Сизов. – Как же ты? Ведь я слышал, как ты упал в воду. Плавал там, искал тебя.

– Это, должно быть, камень. А я упал на кусты, что там, посередине, на стене растут. Помнишь зеленую полоску? Кусты удержали, откинули меня к стене. А там уступчик в полметра. – Он потрогал шрам на лице. – Вот память. Сколько пролежал без сознания – не знаю. Очнулся, позвал тебя, а там только ветер в щели: « У – у у!»

Сизов ударил себя кулаком по лбу:

– Чувствовал – что-то не так. Ведь чувствовал, а ушел. Вину свою поволок как юродивый: нате глядите, казните!..

– Когда доел, что в карманах было, решил выбираться. Скала хоть и гладкая, а не совсем. Стал спускаться. Думал: если упаду, так в воду. И сорвался-таки. Как выплыл, сам не знаю. А потом чуть богу душу не отдал. Время-то было позднее, снег уже лежал. Вот и схватила меня горячка. Хорошо, склад оставили, а то бы… – Он помолчал. – Зимой слаб был, да и как по снегам выберешься? Весной едва с голоду не помер. Охотник спас. Иван. Приволок в свою избушку, выходил. Он мне и указал руду. Я его в Никшу отправил, чтоб Татьяне сказать – жив, мол. А сам шурф заложил…

– Иван, говоришь?

– Да. Пермитин. Я тебя с ним познакомлю. Удивительный человек.

– На фронт ушел Иван, – сказал Сизов.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. А зимовье сгорело. Лесной пожар.

Они выпили налитые до краев да так и не тронутые рюмки, пожевали огурцы, думая о том, что тесны дороги даже в тайге.

– И я буду на фронт проситься, – сказал Сизов. – Может, и не пустят – не заслужил, а проситься буду. В любой огонь. Чтоб вину искупить.

– Какую вину?

– На мне срок.

– Нету срока… Я пришел, а мне говорят, в тюрьме ты. Сам на себя наклепал. Ну и пошел по инстанциям. Добился, чтобы пересмотрели твое дело. Поехал к тебе, а ты… бежал. Почему ты бежал?!

– Медведь конвоира задрал. Сначала бежал со страху, а потом так уж вышло… Подумал: хоть взгляну на Сашину гору… последний раз. Да и дело хотелось до конца довести, найти месторождение. В память о тебе. В другой-то раз, думал, не удастся. Меня и так уж в колонию вызывали, куда-то пересылать собирались…

– Это я за тобой приехал. А ты как раз…

– Ты? Ах да, конечно, ну-ну…

За стеной заплакал ребенок, и они замолчали.

– Тебе надо срочно заявиться в колонию, – шепотом сказал Ивакин.

– ¦ Да, да. Если освободят, на фронт подамся.

– Не выйдет с фронтом-то. Пойдем к Оленьим горам. Есть распоряжение об экспедиции. И есть для тебя место.

– Но ведь война!

– Думаешь, я не просился? А мне знаешь что сказали? Война, сказали, дело временное, а освоение этого края – на века… Да и для войны металл нужен.

И снова они долго молчали.

– Где касситерит-то нашел? – спросил Сизов.

– Там же, возле озера.

– Ага. Значит, это я в твой шурф попал. Думал, охотничья яма, а это шурф…

Проговорили, не заметили, как уже и вечер прошел, и ночь перевалила за половину. Только на рассвете Сизов спохватился, вспомнил о Красюке. Вскинулся, заторопился одеваться.

– Дурак дураком в тайге-то, пропадет, – объяснял он свою спешку.

Висела белесая утренняя дымка, когда они вдвоем вышли из дома. На поляну, где должен был ждать Красюк, поспели только к восходу солнца. По отсутствию костра поняли, что Красюк ушел отсюда еще вечером.

– Не поверил, что вернешься, – сказал Ивакин.

Сизов промолчал. Мелькнула нехорошая мысль: неужели из-за самородка? Неужели потому ушел, что не хотел делиться?

Они походили вокруг, покричали. Тайга была как омут – душила звуки.



В эти места осень приходит рано. Неожиданно ночью выпадает снег, приглаживает колдобины дорог. К полудню снег тает, но следующей ночью вновь ударяет мороз, и если не снегом, то студеным инеем покрывает жухлую полеглую траву.

В один из таких морозных рассветов от крайних домов таежного поселка Никша одна за другой отделились восемь тяжелогруженых лошадей. Восемь человек шагали рядом, вели их в поводу. Растянувшаяся процессия долго шла по заболоченному лугу, лошади дергались, поминутно оступаясь на кочках, поднимая из травы сонных куропаток.

Над лугом стоял морозный туман, скрывал дали. Когда впереди показалась лесная опушка, люди увидели что-то большое и темное, выдвинувшееся из леса.

– Медведь?!

Шагавший впереди проводник Аким Чумбока остановился, сказал спокойно:

– Я знаю эта людя.

Темное пятно приблизилось, и все увидели, что это человек. Он шел навстречу, согнутый, странно и страшно взлохмаченный, в своей изодранной до последней возможности одежде. Человек подождал, когда небольшой караван подойдет ближе, спросил хрипло, с нездоровым придыхом:

– На Никшу выйду?

– Заплутал, что ль? – спросил кто-то.

– Совсем заплутал, – отрешенно сказал человек, пристально вглядываясь в Чумбоку.

– Моя твоя знает…

– Где Иваныч? – перебил его человек.

Он отступил с тропы, давая дорогу лошадям. И вдруг судорожно дернулся, услышав тихий удивленный возглас:

– Юра? Красюк?!

Онн стояли друг против друга и молчали. Но вот Красюк начал горбиться, словно спина не держала его, и вдруг упал на колени.

– Ив-ваныч!! – по-медвежьи проревел он. – Валентин Иваныч! По-помилосердствуй! Конец, видно, мне…

– Ну, Юра! – растерянно проговорил Сизов, пытаясь поднять его. Оглянулся: люди стояли вокруг, молча глядели на них. – Вставай. Есть, поди, хочешь.

Он торопливо развязал мешок, достал то, что попало под руку из приготовленного в дорогу – кусок пирога с капустой, отстегнул флягу с еще не остывшим крепким чаем.

Красюк жадно жевал пирог и смотрел на Сизова незнакомыми жалостливыми глазами.

– Я ведь к тебе… шел, – сказал он, торопливо глотая куски пирога, и слова его с трудом можно было разобрать. – Обозлился прошлый раз… Думал, все, продал кореш… Ушел, на себя понадеялся… – Он вдруг вскинул потеплевшие глаза, спросил: – А что, война кончилась?

– Нет, Юра, не кончилась. Только начинается война-то. – Сизов помедлил, словно раздумывая, говорить или нет. – Плохо дело-то, Юра. На днях немцы… Киев заняли…

– Брось трепаться, – засмеялся Красюк и от смеха закашлялся. – Не может такого быть.

– Заняли, Юра,

– У меня ж там мама…

Он перестал есть и молча, с надеждой смотрел на Сизова.

– Как же так? А чего же наши?

– Драка идет, Юра, о какой и не думали. До конца, насмерть. Тысячами люди гибнут.

Красюк долго молчал, думал. Потом полез за пазуху.

– На, – сказал он, подавая самородок. – Тебе верю. Пускай на это хоть пушку сделают.

Подошел Ивакин, взял самородок, поцарапал ногтем, прикинул на руке вес и, ничего не сказав, вернул Сизову, отошел.

– Ты вот что, Юра, – сказал Сизов, подавая самородок Красюку. – Сам его отнеси.

– Куда?

– В поселок. Придешь в милицию, расскажешь…

– Они же мне… на полную катушку.

– Авось и не на полную. Сам ведь придешь. Скажешь, бежал от медведя, а потом заблудился.

– Пошли вместе, Иваныч? – тихо попросил Красюк.

– Нет, Юра. Получится, что я тебя поймал и привел. А ты должен сам, понимаешь? Совсем иначе будет: пришел сам. И самородок сдашь. Все-таки зачтется.

– На войну буду проситься, – сказал Красюк.

– Я тоже просился. А мне говорят: тут твой фронт, Стране металл нужен.

– Пока ты его добудешь, война кончится.

– После войны металл тоже потребуется. И вообще речь идет об освоении всего этого края.

– Ага, железные дороги в тайге, города, набережные…

– И пивные, – усмехнулся Сизов.

– Ага. Помню, мечтали. У озера. Но я на войну буду проситься.

Он сунул самородок куда-то в глубину своих лохмотьев, торопливо сжевал остатки пирога, запил большими глотками чая, отдал Сизову флягу и, не попрощавшись, пошел по тропе. Туман таял, вдали серыми расплывчатыми пятнами уже просматривались дома Никши.

– Что ты ему голову морочишь? – услышал Сизов голос Ивакина. – Разве это золото? В этом камне больше меди да олова. Кто-то плавил да выбросил, а он подобрал.

– Не в золоте дело. Человек на дорогу выходит, – тихо сказал Сизов. – Знаешь, я задержусь на денек. Потом догоню.

– Боишься, сбежит?

– Не боюсь. Но поддержать человека надо. Попробую выяснить, нельзя ли его к нам забрать. На войну едва ли пустят, а в экспедицию могут. А? Под нашу ответственность. Здоров мужик-то, пригодится…

Сизый редеющий туман застилал дали. Во всей этой белизне было единственное ясно выделявшееся пятно – согнутая фигура Красюка, упрямо и размеренно шагавшего по тропе к поселку.



Василий Головачев



Оборотень

Фантастическая повесть



Пришествие

Батиевский сбросил скорость, и танк сразу перестап трястись и раскачиваться. Дорога пересекала полуразрушенный временем моренный вал – след древнего ледника. У бортов танка проплывали выпиравшие из-под слоя маслянисто-коричневой почвы каменные останцы и валуны, поросшие красивыми радужными перьями. Дальше дорога ныряла в узкую долину, петляла между плоскими увалами и скрывалась в клыкастой стене горной гряды.

День угасал. Яркая голубизна неба потускнела, на западе оно было еще свежее, чистое, будто умытое дождем, а на востоке клубилась сине-фиолетовая мгла, рождающая далекий глухой рокот: особенностью погоды на Юлии были шквальные ночные грозы с ураганными ветрами и смерчами.

– Не успеем, – сказал нервно Шубин. – Через час стемнеет и…

– Танк выдержит. – Батиевский снова увеличил скорость.- На всякий случай проверь груз, что надо – закрепи.

Через час стемнело. Первый порыв ветра взвихрил песок на гребне холма и бросил на броню машины. Гремело уже отовсюду, грохот волнами перекатывался по всему небосводу, хотя обычных для земных гроз молний не было – шла сухая и темная юлианская гроза.

– Груз я проверил, – сказал Шубин, останавливаясь за креслом Батиевского. – Давай наденем скафандры, все спокойней.

– Надевай. Я сообщил на базу, Молчанов тебе привет передает, говорит, чтобы не рисковал, а то ты отчаянный.

– Ну уж и отчаянный, – усмехнулся Шубин, заметно успокаиваясь. – Что будем делать, Витя? Двигаться в этой теснине рискованно, а искать пристанища поздно, да и негде.

– Ничего, пробьемся.

Грохот, вой и гул грозы достигли такой силы, что Батиевский приглушил громкость внешних звукоприемников. Один раз он попытался выехать на крутой берег, надеясь с помощью локаторов поискать поблизости мало-мальски пригодное убежище, но напор ветра был так силен, что едва не опрокинул пятисоттонную машину, и Батиевский решил больше не рисковать. Глубина русла высохшей реки была пока достаточной, чтобы ураган проносился над танком, не задевая его антенн, и, хотя они давно уже потеряли дорогу, Батиевского это не беспокоило, потому что ложе бывшей реки должно было привести их к горной гряде, а там им был не страшен никакой ураган.

– Может, лучше… – начал потерявший былую уверенность Шубин и не договорил.

За одним из поворотов дорогу преградила неясно видимая черная масса, вершина которой уходила на неведомую высоту. Лучи прожекторов уперлись в ее подножие, высветив бугристую, в складках и наростах, поверхность скалы.

Батиевский резко затормозил.

– Там вход, – закричал вдруг Шубин. – Витя, давай туда, видишь?

Батиевский и сам заметил в только что бывшей сплошной стене широкое отверстие, в которое, пожалуй, прошел бы и танк. Но ведь отверстия до этого не было… Или он так невнимателен?

– Ну что же ты? – орал обрадованный Шубин. – Здесь и переждем. Давай вперед, дырка такая, что и планетарный разведчик пролезет, не то что наш «Мастифф».

– Не нравится мне эта скала, – сквозь зубы проговорил Батиевский. – Что-то раньше я ее в этом районе не замечал.

– Так дорога-то где проходит, немудрено, что не видел.

– А высота? Ты посмотри, где ее верхушка? Километра два, не меньше! Такая махина и с дороги должна быть видна. И цвет черный… Где ты у местных скал видел такой цвет?

Недоумевающий Шубин не нашелся, что ответить, и с минуту они молча смотрели на феноменальную глыбу, перегородившую сухое русло. Ветер здесь неистовствовал вовсю, засыпая русло песком и каменным крошевом, и танк иногда качало с боку на бок, когда ветер срывался по касательной с отполированной им спины берегового вала и набрасывался наземную машину со слепой яростью раненого зверя.

– Не поеду я туда, – решился наконец Батиевский. – Что-то здесь не так… Не знаю что, но не так.

Шубин пожал плечалли.

– Мне казалось, ты не веришь в предрассудки.

– В предрассудки не верю, – рассердился Батиевский, – и в случайно появляющиеся в нужный момент убежища тоже. Дальше не поедем, подождем до утра здесь. Ложись отдыхай, ничего не случится…

И в это мгновение громада черной скалы впереди вдруг стала крениться в сторону танка.

– Витя! – успел крикнуть Шубин.

На танк со всех сторон навалилась тьма.



* * *



Быстролет мягко опустился на холм, и пятеро археонавтов молча выпрыгнули из кабины один за другим, невольно выстраиваясь плечом к плечу.

– Бьюсь об заклад, как говорили в старину, что храм этот появился только вчера, – сказал светловолосый гигант с открытым веселым лицом. – Дня два назад мы с Ришардом пролетали недалеко отсюда, над Диким лесом, и ничего не заметили.

– Ваша невнимательность, Юра, не аргумент, – спокойно сказал Ранги. – Хотя я тоже не понимаю, как это спутники пропустили столь крупную постройку. Ведь на фотоснимках видны даже трехметровые лизуны, поедающие друг другу хвосты, а здесь целый храм высотой чуть ли не в полкилометра.

То, о чем они говорили, – древний храм, след затерявшейся в веках цивилизации, – высился перед ними гордо и величаво. Собственно, храмом эту колоссальную постройку назвали уже люди, аборигенам она могла служить чем угодно – от тюрьмы до театра; археонавтические экспедиции на Гийсе только начинали свою работу, и люди не открыли пока ни одной тайны планеты.

– Ранги, сообщи в Центр, что мы нашли храм, – сказал наконец начальник группы Шустов, разглядывая строение из- под прищуренных век. – Из всего того, что мы уже нашли, он наименее разрушен. Тут какая-то загадка… Идем в пробную вылазку, пусть пришлют интравизоры, щупы и автопаты.

Негр Ранги нырнул обратно в кабину быстролета, а остальные с радостными возгласами устремились с холма к ближайшим колоннам храма, многие из которых были повалены и Полускрыты многовековой пылью.

– Держаться в пределах прямой видимости, – приказал всем Шустов, внезапно проваливаясь в какую-то колдобину. – Юра, не спеши к славе, ты не на соревнованиях.

– Слушаюсь, командир! – шутливо гаркнул светловолосый и тут же с укоризной добавил: – Разве я когда-нибудь не выполнял инструкций? И разве планета по безопасности не соответствует индексу Д-ноль?

– Соответствует-то она соответствует, – проворчал Шустов, – да не нравятся мне храмы, растущие как грибы.

Они медленно прошли гигантскую уцелевшую колоннаду, миновали заваленный обломками обвалившейся стены проход, равный по величине жерлу хорошего вулкана, и вошли в холодную тень коридора.

– Жутковато, – подал голос четвертый археонавт, включая фонарь. – Смотрите, а пыли здесь вроде и нет.

Луч света выхватил из темноты странный пол коридора – черный, в ямках и бороздах, словно изъеденный коррозией,- и такие же складчатые стены.

– Зачем здесь коридор? – негромко спросил Шустов. – Подождите-ка… – Он быстро прошел вперед и посветил за угол коридора.



Ранги передал известие о находке храма диспетчеру Центра, захлопнул фонарь кабины и, посвистывая, пошел вниз, разглядывая рыжие фестоны пыли на портике храма и с уважением прикидывая его размеры. Как видно, обитатели Гийса были весьма неплохими строителями и зодчими. Сколько же труда надо было вложить в постройку таких колоссов?!

У храма уже никого не было, археонавты, очевидно, вошли внутрь. Ранги постоял у колоннады, вслушиваясь в долетающие из храма звуки, но голосов друзей не услышал. «Странно все- таки, – подумал он, останавливаясь. – Что-то мне мешает… какая-то подсознательная мысль… будто я что-то забыл… или упустил из виду…»

Он поднял голову и еще раз внимательно оглядел оранжевые песчаные холмы, поросшие на макушках гийасским саксаулом, желтое небо в клочкастых белых облаках, тяжелую громаду храма, ощутимо придавившую землю. Ничего…

– Юра! Властислав! – позвал Ранги, посмеиваясь в душе над своими страхами.

– Р-р-ра… слав-лав-ав, – ответило эхо.

И тут Ранги наконец понял, что его смущало. Храм это или не храм, не суть важно, но к нему должны подходить дороги, и неплохие дороги. Строили-то в местах, удаленных от горных выработок. Где же эти дороги? Не по воздуху же перевозили многотонные гранитные блоки?..

Ранги сделал шаг назад и внезапно почувствовал, что падает в бездну…



* * *



Лабовиц повел стволом карабина и плавно нажал спуск.

– Дан-н-н, – ответил карабин, и змееногий габролов свалился с дерева и остался лежать, издали выделяясь на сером фоне травы яркой пятнистой окраской.

– Ловко, – прищелкнул языком Свиридов. – Километра полтора?

– Один с небольшим, ближе он не подпустил бы. Беги скорей, через полчаса он очнется, и ты не успеешь со своей биоксолизацией. Я бы не хотел стрелять в него еще раз.

– Ему же не больно, снотворное действует мгновенно.

– Все равно.

– Охотник! – фыркнул Свиридов, передвинул сумку с приборами на живот и рысцой побежал в распадок, стараясь не терять из виду дерево с гнездами габрисов. Издали оно напоминало новогоднюю елку, украшенную бриллиантовыми шарами.

Лабовиц лег на спину, придвинув к ноге карабин, заложил руки за голову и стал смотреть в легкое летнее небо: на планете Быстрой оно было удивительного густо-синего цвета.

Через двадцать минут вернулся Свиридов и привел с собой невысокого быстроглазого человечка, одетого в вязаную безрукавку и белые шорты. В одной руке он держал камеру для объемной видеосъемки, в другой ремни левитанта.

– Эрнест Гиро, – представился он, наклоняя голову.

– Турист, – отдуваясь, сказал Свиридов. – Вчера с Земли, на «Римане».

– Очень приятно, – привстал Лабовиц, называя себя. – Вам повезло, насколько я берусь судить? Ведь пассажирского сообщения с Быстрой еще нет, а «Риман» – корабль аварийно-спасательной службы?

– Может быть, и повезло, – кивнул Гиро. – Хотя… в общем… я член команды «Римана»… из аварийно-спасательной службы.

Свиридов с удивлением уставился на робкого с виду человечка.

– Никогда бы не подумал… извините.

Лабовиц, в свою очередь, тоже с любопытством разглядывал нового знакомого, пытаясь увидеть в нем те качества, которые соответствовали, по его мнению, аварийщику-спасателю. С виду неловок, неуклюж, но ведь в деле он должен быть иным?

– Вам нравится Быстрая? – спросил Лабовиц после недолгого молчания.

– Красивая планета, – ответил Гиро несколько туманно. – Решил отдохнуть, полетать над лесами… Знаете, здесь леса почти как на Земле.

– А вот он не любит летать, – проворчал Свиридов, возясь с сумкой. – Ия из-за него вынужден бегать галопом по всем местным буеракам.

Гиро поднял вопросительный взгляд.

– Местная живность не любит летунов, прячется, – пояснил Лабовиц, – вот и приходится обходиться без левитантов.

Ничего, пешком ходить полезно. А по какому случаю «Риман» причалил к Быстрой? Что-то случилось?

– По-моему, нет, – пожал плечами Гиро. – Обычное патрулирование. Разве прибытие аварийно-спасательного баззера всегда связывается с неприятностями?

Лабовиц улыбнулся. Разговор начинал ему нравиться, как и этот мягкий, по всей видимости, человек.

– Катастрофы вы считаете просто неприятностями?

– Катастрофы случаются редко, разного рода аварии чуть чаще, а неприятности почти каждый день.

– Например?

– Если отказывает техника, взрыв генератора, например, – это неприятность, если портится погода на не контролируемых метеослужбой планетах, наводнение и пожары тоже неприятности. Ну и грозы, ураганы и прочее…

– Невидимый фронт, – пробормотал Лабовиц.

– Фронт?..

– Слово из лексикона двадцатого века, обозначающее линию встречи двух воюющих сторон. Недавно я читал историю мировых войн…

– Занятие, достойное охотника, – насмешливо обронил Свиридов, вытирая рукавом пот со лба.

– …и это обогатило меня некоторым военным знанием, – продолжал хладнокровно Лабовиц. – Хотя охотоведу оно и необязательно. Да вы присядьте, жарко сегодня.

Гиро покосился на карабин у ноги Лабовица и, сложив левитант, аккуратно сел на траву.

– Это был самец, – сказал Свиридов, с треском захлопывая футляр какого-то прибора из своего спецснаряжения. – Теперь нужна самка.

– А чем вы занимаетесь, если не секрет? – вежливо спросил Гиро.

– Биоксолизацией.

– Мой товарищ – эколог, – пояснил Лабовиц. – Он изучает стереотипы поведения животных на этой планете…

– Будет тебе, – хмуро сказал Свиридов.

– Я всаживаю в животное иглу со снотворным, – невозмутимо продолжал охотник, – а он запихивает в него тьму разного рода передатчиков. Вот и все.

– Интересно, – серьезно сказал Гиро.

Лабовиц засмеялся, легко вскочил на ноги и потянулся сильным телом.

– Хорошо… хотя и жарковато. Искупаться бы сейчас. Ну, что, пошли, эколог?

Свиридов молча встал.

– А я видел с высоты неподалеку озеро, – сказал Гиро. – Километра три отсюда. Если хотите, покажу и сам с удовольствием искупаюсь.

– Озеро? – удивился Лабовиц. – В округе на десятки километров нет ни одного озера…

Гиро вежливо улыбнулся, не желая возражать.

– Охотник, – съязвил Свиридов, отыгрываясь. – Тебе к карабину нужен еще телескоп. Ведите нас, Эрнест, докажите этому неверующему, что у него слабоваты и зрение и память.

Гиро посмотрел на светило, сориентировался и пошел напрямик через негустой перистый кустарник в сторону базового лагеря экологической экспедиции. Сбитый с толку Лабовиц и повеселевший Свиридов тронулись следом.

Через четверть часа они вышли на край небольшой долины, окаймленной со всех сторон сосновым – по виду – лесом, и остановились. Перед ними во всей своей хрустальной красе раскинулось большое голубое озеро.

– Диво дивное! – завопил Свиридов и первым бросился на берег, раздеваясь на ходу.

– Странно, – задумчиво сказал Лабовиц, покусывая травинку. – Могу поклясться, что раньше этого озера здесь не было.

Гиро перевел внимательный взгляд с озера на лицо охотника, словно взвешивая его слова, и снова посмотрел на озеро, в волны которого с уханьем бросился Свиридов.

– Знаете, – сказал он медленно. – Мне оно тоже не очень нравится.

– Дело не в этом… мертвое оно какое-то. На Быстрой мало озер, и все, какие есть, поросли всякой растительной мелочью. Здесь же вода чистоты необыкновенной, да и птиц не видно…

– Ну что же вы? – кричал им Свиридов, поднимая тучи брызг. – Вода великолепная, теплая, абсолютно дистиллированная…

Гиро вдруг стал надевать левитант и сунул в руки Лабовицу фотоаппарат.

– Держите. Вам не кажется, что озеро меняет цвет? Я верну вашего товарища, а вы пока сфотографируйте всю эту картину.