Я не убийца. Я — Выживатель.
За мной — погоня.
Три здоровенных серых пса с торчащими из черепушек антеннами, три собачника-оператора, взвод солдат и пара очаровательных птичек… с тремя пулеметами на турелях.
Как ни странно, первыми меня догнали солдаты.
Одна очередь проревела над головой, другая вздыбила землю под ногами, в мозгу вспыхнуло огненными буквами — ЗАВАРУХА!!!
И все остановилось.
— Что скажешь, Сержант?
— Ничего. Я в такой ситуации не был.
— А ты, Снайпер?
— Я — тем более.
— Капитан?
— Что, что… Сваливать надо.
— Весьма ценный совет. Охотник?
— Притворись убитым.
О’кей.
Два ублюдка в пятнистых комбинезонах нагло выруливают из кустов — рожи чуть не лопаются от самодовольства. Еще бы — двумя очередями завалили.
— Эй, Драчун! Повеселимся?
Первому — носком в живот, второму — в колено, а пока первый оседает — выхватить автомат… и по затылку прикладом.
Драчун понятия не имеет, что существует оружие, из которого можно стрелять много раз подряд. А так ничего, хороший парень.
Скала.
— Эй! Альпинисты есть?
Невзрачный хилый парнишка — впрочем, призрак, конечно, и кости его уже давно превратились в пыль — овладевает моими глазами, крутит головой, хмыкает и уходит, бросив напоследок что-то обидно-насмешливое о куриной слепоте и ближайшем валуне.
Точно. Прямо за ним — узкая промоина, по которой можно забраться без крючьев и вообще без особых усилий.
Кто-то мелкий и пакостный на миг выскакивает из глубин мозга и, исчезая, дико хохочет.
Да, отличная идея! А вот и подходящий камень.
Двое преследователей размазаны по стенам промоины, один катится по склону, и еще двое дико матерятся внизу, а валун, который я слегка подтолкнул, как раз вкатывает в землю еще одного.
А где же десятый?
ЧЕРТ!!!
Мы стоим лицом к лицу на скале, автоматы смотрят друг другу в ствол, и выхода нет, потому что спустить курки успеем оба, а ему достаточно просто подождать, пока подойдут собачники или спикирует «птичка», а лицо его расплывается в слегка дебильной ухмылке, и тогда Дед, крепкий старик со странным тяжелым взглядом, берет мое тело в свои руки и ласково так, почти нежно бормочет:
— Спи! Спи, сынок, ты устал, тебе тяжело, полежи, поспи, отдохни, у тебя за спиной мягкая трава, приляг…
За спиной у него — пропасть.
Сотни лет назад деда сожгли на костре. За колдовство.
И правильно сделали. С большим трудом мне удалось выжать его из сознания.
А вот и собачки.
Что такое автомат — они знают. Знают! Не знают только, что магазин пуст, как не знал и тот солдатик. Коз-з-з-зел…
Приехали.
Среди шеренги моих прямых предков — здоровенный мохнатый обезьян двухметрового роста, сильный, ловкий… правда, весьма тупой. Но в данном случае это не важно.
Мой мозг, наверное, кажется ему баллистическим компьютером. Еще бы — стопроцентное попадание. Два камня из двух. Два черепа из трех. Собачьих, конечно.
А ведь когда он родился, собак еще не было.
Третий пес с диким ревом взлетает из-за пригорка, и пасть его светит красным жаром, как домна, и я не знаю, что делать…
— Черт возьми, парень, не путайся под ногами! Смотри: пес думает, что главное оружие человека — руки. Одна отвлекает, другая хватает и душит. Понял? Обмани его!
Несколько удивленный пес пролетает в десяти сантиметрах над моей головой, щелкает зубами, а поскольку аэродинамика его оставляет желать лучшего, приземляется мордой, и не просто так, а прямо в щебень.
Скулит.
Больно, понимаю.
— Правильно, а теперь — по хребту его. Перебил? О’кей, теперь попрыгай, сломай ребра, и все в порядке. Как там Аляска?
Аляска выжжена бомбами и напалмом много лет назад, и старый укротитель ездовых псов уходит весьма огорченным.
А я жив.
Собачники — это не враги. Это так, тьфу.
Тем более обидно от кого-то из них получить пулю чуть выше колена. Пустяки, кость не задета. А через минуту все трое мертвы и разбросаны по камням в живописных позах.
Птички.
Вот это уже серьезно.
Одному из предков пришлось как-то уворачиваться от трасс «мессершмидта», другой гонял вьетконговцев на «ирокезе», но «мессер» не мог зависать неподвижно, а «ирокез» не имел баллистического инфракрасного прицела и шлема-целеуказателя.
Я падаю.
Я лечу вниз, в самую бездну, и мимо стремительно проносятся лица — перепуганные, умоляющие, скандирующие:
— Вы-жить! Вы-жить!! Выжить!!!
Лица все больше напоминают морды, растут челюсти, появляется шерсть, а мозгов становится все меньше и меньше.
Я не уловил момента, когда шерсть стала чешуей, ее шелест заполнил сознание, и я ушел…
Помню, словно в тумане, как полз между камней, оставляя на них клочья одежды и кожи, вжимался в землю, бросался в пропасть, когда сверху падала огромная крылатая тень с железным клювом, смутно помню, как сильно мешали странные суставчатые отростки, растущие из плеч.
Птички ушли.
Я их обманул. Я жив. Это новое тело несколько непривычно, но зато какой мозг! Невероятно, как легко определить расстояние, скорость, силу прыжка — жаль, нет ядовитых зубов, но все остальное…
— Змей, уходи!
Давит со всех сторон, и снова, как сто миллионов лет назад, наваливается тьма, тьма и холод, я знаю, это смерть, но я хочу жить, жить, жить…
Змей мертв. Убит. Я не смог его вытеснить. Надеюсь, мне не придется больше забираться так далеко в прошлое — можно сойти с ума от жуткой, нестерпимой тоски и боли.
А ведь он меня спас.
Прости, Змей.
А теперь можно спокойно и не спеша разобраться, как я здесь оказался и в честь чего за мной снарядили такую банду.
Боже мой!
Руки… Мои руки!..
Пальцы вдвое длиннее нормальных.
Я мутант?
Лысый череп, мелкие ровные зубы, необычно гибкий позвоночник…
Неужели мутант?
— НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!
— Да нет же, нет! — вопит что-то (кто-то?), тщательно спрятанное в подкорке. — Это не мутация. Это нормальные эволюционные изменения. Все нормально…
Эволюционные изменения? Значит…
— Ну да, все правильно. Ты мертв. Ты вошел в несколько легенд… и умер примерно тысячу лет назад. Для современного человека ты — монстр, чудовище, дикое, опасное и непредсказуемое, а для тебя сегодняшние люди — слабаки и слюнтяи, телом и духом. Когда мне пришлось туго, я тебя позвал, а теперь…
Он был не прав, этот мой дальний потомок. Он не должен был говорить мне об этом.
Ведь я — Выживатель.
Наталья Резанова
ЖЕРТВА
Она лежала на волокуше ничком, связанная, и голое тело ее ничем не было прикрыто. Ремни до крови впивались в кожу, слепни облепляли язвы. Иногда их сбивали ударом кнута по спине или по бокам. Ее длинные волосы, тащившиеся по дороге, от грязи и пыли свалялись в колтуны.
Как давно это продолжалось, она не помнила. Счет дням был потерян. Неизменно днем палило солнце, а ночью изводила духота. Над тем, сколько это еще будет продолжаться, она не думала. Она не в состоянии была думать. Так будет, пока процессия с жертвой не обойдет все провинции по испокон веков проложенной дороге от столицы к Священному озеру.
Порой на привалах к ней допускали любопытствующих. Не всех. Только тех, кто послабее. Женщин, стариков, детей. Мучения жертвы поощрялись, но сильный удар какого-нибудь благочестивца мог убить ее, а жертва ни в коем случае не должна была умирать прежде времени. Поэтому стража следила, чтобы камни, которые кидали в жертву, не были особенно крупными. Ее били палками, втыкали под кожу иглы и рыболовные крючки, рвали волосы. Все это делалось без злобы. Люди знали, что жертва ни в чем не повинна, и потому не питали к ней ненависти. Но жертва должна испытывать боль — так велит обычай. Этот же обычай повелевал, чтобы жертва тащилась на волокуше, а не, скажем, на телеге, голая и связанная. Но сама жертва должна быть не виновна ни в чем — иначе как она сможет принять на себя всю тяжесть чужих грехов, грехов государства, которые она должна унести с собой? Впрочем, в последнее время жреческая коллегия была ограничена в выборе жертв, опасаясь задеть интересы какой-нибудь влиятельной семьи или деловой группировки.
Нынешняя жертва была девочкой-подростком, «ничьей дочерью», пойманной храмовой стражей во время облавы.
Иногда ее снимали с волокуши, развязывали, обливали водой, вливали в глотку какое-то пойло, на редкость мерзостное, но поддерживающее жизнь, и для порядка — только для порядка! — награждали несколькими ударами бичом. Жертва не должна была умереть прежде времени, поэтому к ней был приставлен лекарь. Он осматривал раны и болячки, смазывал их едкой мазью, прикладывал пучки трав вместо перевязки. Наутро все начиналось сызнова.
Дважды на процессию нападали. Но жертву охраняли хорошо. В первом случае все было ясно. Некий опальный вассал верховного правителя со своей дружиной попытался захватить жертву, дабы принести ее от своего имени. Нападавших удалось рассеять. В другой раз жертву пытались отбить какие-то плохо вооруженные оборванцы. Они требовали ее освобождения, что, несомненно, было ересью. Почти все они были убиты. Сквозь тупую боль жертва слышала, как жрец, предводительствовавший процессией, жаловался начальнику охраны, что у нынешней молодежи не осталось ничего святого и, теша свое самолюбие, они не стыдятся попирать благополучие государства.
Отмеренные сроки истекли. Священное озеро находилось в горах, и по мере приближения к нему постоянная жара стала сходить на нет. И так же постепенно благочестивый трепет проникал в души участников процессии. Все они, кроме жреца, первый раз были в отряде сопровождения, и, хотя сбиться с пути было невозможно, их томили дурные предчувствия, как у всех, кому, пусть косвенно, предстоит соприкоснуться с потусторонним миром. Каменистая дорога уходила вверх, волокушу било, едва не переворачивало, жертва лежала неподвижно.
Внезапно на повороте дороги показался человек. На нем была выцветшая до бурости просторная хламида, какие носят бродячие проповедники, на щеках и лбу голубой глиной выведены знаки уединенной жизни, на шее — связка кореньев, символ аскезы. Приближаясь, он сделал охранительный жест.
— Отшельник! Святой человек! — послышались голоса среди стражи. — Добрая примета!
— Жертву везете? — спросил тот глубоким, но несколько охриплым голосом. — Благое дело, истинно благое.
— Благослови нас, о аскет, — сказал с почтением жрец, сам не сподобившийся благодати обета умерщвления плоти.
— Я провожу вас до озера и прочту молитвы над жертвой.
Процессия стала двигаться веселее. Теперь рядом с волокушей шел отшельник, глухо выпевая слова древних гимнов, которых здесь, кроме разве что жреца, никто не понимал.
Но всякому пути приходит конец. Дорога оборвалась среди нагромождений валунов. Священное озеро лежало перед ними, окруженное черными скальными пиками. Над темной, ничего не отражавшей водой колыхался туман, который сгущался на глазах, разрастался завесой. Они остановились в молчании. Здесь был вход в преисподнюю, обиталище древних богов, свергнутых светлыми богами неба. Дальше человеку дорога была заказана.
Жертву развязали. Уйти в иной мир она должна была свободной от земных уз. Но идти она не могла, а заходить в воду, чтобы бросить ее, никто не хотел. Прикосновение к ЭТОЙ воде внушало страх, а лодки и плоты не должны были бороздить поверхность священных волн. Жрец гневался. Жертвоприношение затягивалось, наступала ночь. Выход подсказал отшельник. Берега озера были сильно изрезаны бухтами и заливчиками. Края одного такого залива вдавались в воду довольно далеко. Жертве просунули под мышками веревку, два солдата пошли по краям залива, держа веревку за концы и волоча жертву до тех пор, пока на воде не заколыхался наподобие водорослей клуб черных волос. Тогда веревку выдернули. Дело было сделано. Жертва ушла в бездонную пропасть, унося грехи и несчастья. Но покидать берег было еще рано. Обычай требовал выжидать на берегу, не принимая пищи и не предаваясь азартным играм. Туман почти развеялся, звезд не было видно, однако развести костер жрец не дозволил. Они сидели на камнях — жрец, начальник охраны и лекарь — почти у самой кромки воды, спиной к ней.
— Зачем нужно ждать? — спросил начальник охраны. — Она же утонула.
— Таков обычай, — сухо ответил жрец. — Не нам его нарушать.
— А куда делся отшельник? — полюбопытствовал лекарь.
Они переглянулись. Святого человека нигде не было видно.
— Наверное, вернулся в свою пещеру…
— Долго нам еще тут сидеть? Неужто до самого рассвета? Холодно же!
— Я скажу, когда можно будет уйти. Я жду знамений. Я всегда их жду. Их не было, но они могут быть.
— А вот раньше, — неожиданно сменил тему начальник охраны, — я слышал, жертву приносили каждые пять лет. Потом каждые три года. Теперь — ежегодно. А жить все хуже. Почему это?
— Грехи! — резко выкрикнул жрец. — Грехи мира стали слишком тяжки и многочисленны, чтобы одна жертва могла унести их в воды озера. И не твоего ума дело судить об этом!
— Я вот тоже раньше слышал, что воды озера… — начал было лекарь, но ему не дали договорить. Теперь, когда в нем не было надобности, он уже не стоил внимания.
— Вообще-то ты прав — отчасти. — Жрец внезапно смягчился. — Раньше и жертвы были другие. Не только девицы, но молодые, сильные мужчины. А теперь — хилые девчонки… И наверное, ТАМ недовольны.
— А вот это ты не прав. Молодые сильные мужчины нужны для войны. Мы окружены врагами…
Раздался отчетливый всплеск.
— Рыба, наверное, играет, — сказал один из солдат.
— Рыба? — Жрец поднял голову.
Снова плеснула вода. И еще раз. Теперь было ясно, что это не рыба.
Они медленно обернулись. И замерли от ужаса, глядя на фигуру, только что выбравшуюся на мелководье и направлявшуюся к ним.
Сама по себе фигура, смутно белевшая в темноте, не казалась страшной, скорее наоборот. Это была девочка лет тринадцати, черноволосая, худая, обнаженная. Но она внушала ужас, потому что это была жертва.
Первым пришел в себя начальник охраны. Все-таки он был воин. Он схватил лежавший под рукой лук, вытянул стрелу из колчана… Тенькнула тетива. За ним выстрелили еще двое. Все стрелы пролетели мимо цели и упали в воду.
— Не тратьте стрел, — сказала жертва. — Они не причинят мне вреда. Теперь я бессмертна.
Голос ее был глух и лишен выражения. Впрочем, они никогда не слышали его раньше и не могли сказать, изменился ли он.
— Слушайте меня все. Они послали меня с вестью. Они живут на дне озера, бессмертные и неуязвимые, те, кто раньше были мужчинами и женщинами, а стали жертвами. И ненавидят вас, обрекших их на мучения. Но озеро мало, а жертв становится все больше. Скоро настанет день, когда жертвы выйдут из озера и пойдут на вас войною, убить же их еще раз нельзя. Умножая число жертв, вы приближаете этот день. Мы придем и будем править вашим миром.
Вытянув руки ладонями вверх, она сделала несколько шагов в сторону отряда. Перенести такое было невозможно. Никому и в голову не приходило стрелять — все бросились вниз, к дороге.
Жертва постояла немного, потом пошла, шлепая по воде босыми ногами, по направлению к ближайшему мысу. Идти ей пришлось не долго. Раздался пронзительный женский вскрик: «Деточка!» Из-за камней выскочили трое. Женщина средних лет в подпоясанном веревкой желтом платье публично кающейся набросила на плечи жертвы шерстяной плащ, закутала ее. Второй уже появлялся сегодня на берегу, только сейчас он стер с лица знаки уединенной жизни, выбросил связку кореньев и стал похож на обычного нищего проповедника. Третий, с короткими седыми волосами и черной щетиной, скрывающей косой шрам от виска к подбородку, раньше явно принадлежал к военному сословию, хотя теперь его простая одежда была крестьянской.
Они зашли за большой валун и уселись на камнях. Женщина протянула жертве лепешку и ломоть овечьего сыра.
— Сделано… — сказал проповедник. — Наконец-то…
— Что, тяжко было? — спросил меченый у жертвы.
Она кивнула:
— Тяжко. Думала, помру… пока в воду не бросили.
— Ушли! — Среди камней появился еще один мужчина — совсем молодой, всего на несколько лет старше жертвы, остролицый, в одежде рыбака. — Все до одного по дороге сыпанули.
Проповедник вздохнул:
— Удалось… Я до последнего мига боялся…
— Если бы не туман, ничего бы не удалось, — сказал меченый.
— А здесь почти всегда туман, — заметил рыбак. — Вон, гляди, опять собирается. Перед рассветом будем сидеть как в молоке.
— И все-таки нужно было подыскать замену, — продолжал меченый. — Они бы все равно поверили.
— Могли поверить, — возразил проповедник, — а могли и не поверить. Лучше было сделать, как сделано.
— Но ведь она могла утонуть.
— Тогда мы повторили бы попытку на будущий год.
— Жестоко так говорить при ней.
— Меня жалеть некому, — сказала жертва. — Я — ничья дочь. И я хорошо плаваю.
— Ладно, героиня… Братство тебя не забудет. А вода, выходит, и правда здесь целебная…
— Целебная, целебная, — подхватил рыбак. — Я, когда берег осматривал, ногу поранил. Прошел по воде — и затянулось.
— Я читал в самых старых книгах, — сказал проповедник, — что в водах озера растворены некие вещества, благотворно влияющие на раны и останавливающие кровь. Поэтому в древности сюда свозили раненых и больных. А потом слова «вода озера смывает боль и страдания» стали понимать превратно, и появился этот чудовищный обычай… — Он тряхнул головой. — Я не об этом. Мы добились двух целей. Во-первых, прекратятся варварские жертвоприношения. А главное — правитель и жречество будут направлены по ложному пути. Пусть ждут нашествия мертвецов со дна озера!
— Надеюсь, — сказал меченый, — что будет посвободнее.
— Ты почему не ешь? — спросила женщина.
— Не хочется. — Жертва посмотрела на еду без интереса.
— А правда, почему? — заметил проповедник. — Ты должна хотеть есть!
— Но мне, честное слово, не хочется. — Она положила сыр и хлеб на камень.
Все повернулись к ней.
— Что ты им говорила? — отрывисто спросил проповедник.
— То, что ты сочинил. Что я еще могла говорить?
— Ты должна умирать сейчас от голода и усталости… после всего. Сколько времени ты провела под водой? Ты видел? — Он неожиданно повернулся к рыбаку.
— Нет… Туман же был… Я ждал в лодке… она подплыла… я ее вытащил…
— Ты не ешь. Ты не устала. Ты не дрожишь от холода. — Он внезапно рванул плащ с плеча жертвы. — А вода целебная… пусть она затягивает раны, но шрамы… шрамы у тебя где? Испытующим взглядом он уставился в темные неподвижные глаза жертвы.
— Но я же вернулась к вам… — начала она.
— Подменили! — взвизгнула женщина.
Жертва протянула к ним руки. И снова, как недавно, все отшатнулись от нее и бросились бежать.
Жертва встала, подождала немного, потом обогнула валун и вошла в воду. Зашла поглубже и беззвучно поплыла. Вскоре ее голова скрылась за пеленой тумана.
Чуть погодя на берегу появился меченый. Осмотрелся. Кругом был туман, но ему показалось, что сквозь него уже пробиваются первые утренние лучи.
Он уселся на плоский камень и стал ждать. Он верил, он был почти уверен — скоро, не пройдет и часу, он услышит в тумане, шлепанье босых ног по воде. Значительно меньше он был уверен, что остальные вернутся и будут ждать рядом с ним.
Василий Головачев
ПРИГОВОРЕННЫЕ К СВЕТУ
На этого молодого человека в безукоризненном темно-синем костюме обратили внимание многие посетители ресторана «Терпсихора», принадлежащего известному в прошлом певцу Алексею Мариничу. Ресторан открылся недавно, однако быстро снискал славу одного из самых модных мест встреч московской богемы.
Молодой человек пришел один, в начале восьмого вечера, когда завсегдатаи ресторана еще только начинали подтягиваться к началу ежевечерней программы: здесь часто выступали известные певцы, актеры и танцевальные группы, а иногда пел и сам хозяин, не утративший мужского обаяния и голоса. Обычно это случалось по просьбам присутствующих в конце недели, когда Маринич отдыхал в кругу близких друзей. Нынешним вечером он также собирался расслабиться в своем ресторане и спеть несколько песен в стиле ретро, что особенно ценилось женской половиной парти.
Посетитель «Терпсихоры» в синем костюме занял столик в хрустальном гроте, поближе к оркестровой раковине, где любил сидеть хозяин ресторана, заказал минеральную воду и стал ждать, разглядывая постепенно заполняющую зал публику. Он был довольно симпатичен, высок, много курил и явно нервничал, то и дело бросая взгляд на часы. К десяти часам вечера его нетерпение достигло апогея, хотя глаза оставались темными, полусонными, если не сказать — мертвыми, но волнение выдавали руки, ни на секунду не остающиеся в покое. Молодой человек барабанил пальцами по столу, перекладывал из кармана в карман зажигалку, расческу, бумажник, платок, разглаживал скатерть на столе, поправлял галстук, стряхивал с костюма несуществующие пылинки, пил воду и в конце концов обратил на себя внимание официанта.
— Что-нибудь не так? — подошел к нему пожилой метрдотель. — Вы кого-то ждете, молодой человек?
Гость посмотрел на часы, допил воду, сказал отрывисто:
— Еще бутылку воды, пожалуйста. Скажите, а Алексей Артурович скоро начнет выступление?
Метрдотель покачал головой:
— Сегодня он, к сожалению, выступать не будет, плохо себя чувствует… Так вы его ждете?
— Н-нет, — глухо ответил молодой человек, стекленея глазами. — Где его… можно найти? Мне с ним надо… поговорить…
— Что с вами? — обеспокоился метрдотель. — Вы побледнели. Вам плохо? Может быть, вызвать врача?
— Мне надо… встретиться с Алексеем Артуровичем Мариничем… немедленно…
— Ничем не могу помочь. — Метрдотель пошевелил пальцем, подзывая секьюрити ресторана в строгом черном костюме. — Посодействуйте молодому человеку дойти до машины.
— Вы меня обманываете. Алексей Артурович должен сегодня… быть здесь… Меня предупредили…
— Он заболел, — терпеливо сказал метрдотель, хмурясь, — Кто вас предупредил, что он должен выступать?
— Он всегда… в десять часов…
Метрдотель кивнул, отходя от столика.
Двое плотных парней в черных костюмах и бабочках подхватили парня под руки и повели из зала, но не на улицу, а через служебный коридор на второй этаж здания, где у Маринича был кабинет и где располагались хозяйственные службы ресторана. В комнате охраны парни усадили молодого человека, порывающегося сопротивляться, на стул, и начальник охраны подошел к нему вплотную.
— Обыскали?
— Так точно, Сергей Петрович, чист. Даже ножа нет.
— Зачем ты хочешь встретиться с Мариничем?
— Мне надо… это очень важно… его хотят…
— Ну?
— Его хотят… убить!
— Кто?
— Это я скажу ему… лично…
— Говори здесь, мы передадим.
Настенные часы в комнате тихо зазвонили, стрелки показали десять часов. В то же мгновение молодой человек вскочил, ударом ноги свалил начальника охраны, парня слева просто отшвырнул на пульт монитора телеконтроля, обнаружив недюжинную силу, сбил с ног второго охранника и выбежал в коридор. Секьюрити подхватились с пола, бросились за ним, и тотчас же раздался взрыв.
Начальник охраны, встававший на четвереньки, успел заметить в открытую дверь, как тело беглеца вспыхнуло фиолетово-сиреневым светом и разлетелось струями огня во все стороны. Ударная волна разрушила половину коридора, часть помещений по обе его стороны, комнату охраны и снесла дверь в кабинет хозяина ресторана. Но Маринич не пострадал. Он действительно чувствовал себя неважно и спускаться в зал не хотел, просто намеревался посидеть в кабинете с друзьями и предложить им, как он любил говорить, «продукты от кутюр».
Взрыв был такой силы, что вздрогнуло и зашаталось все старое семиэтажное здание сталинской постройки. К счастью, стены его были толстыми и крепкими, пострадал лишь второй этаж, да рухнула часть потолочного перекрытия третьего этажа. Из четырех охранников, дежуривших в тот злополучный вечер в спецкомнате контроля, уцелело двое, в том числе начальник службы секьюрити, который и рассказал прибывшим спецподразделениям о взорвавшем себя самоубийце, от которого остались лишь штиблеты, пуговицы да клочья костюма.
Слежку за собой Николай Александрович Зимятов, генерал-майор милиции, заместитель начальника ГУВД Москвы, заметил на другой день после взрыва в ресторане «Терпсихора». С его хозяином он был знаком давно, лет пятнадцать, они дружили семьями, ходили друг к другу в гости, встречались часто, а после того, как Леша Маринич стал бизнесменом и приобрел ресторан, эти встречи и вовсе приобрели характер потребности, благо в ресторане встречаться было и удобно, и приятно.
В тот вечер Николай Александрович приехать к бывшему певцу на посиделки не смог, был с женой на даче, но утром, узнав о случившемся, примчался в Страстной переулок, где располагался ресторан, и застал Маринича в подавленном состоянии, уныло взиравшего на разруху в коридорах и залах своего детища, в которое вложил немалые средства.
После разговора с Алексеем Николай Александрович понял, что взрыв — не просто дело рук одной из преступных группировок, контролирующих ресторанный бизнес, а нечто другое. Маринич с мафией дела не имел, денег на ресторан ни у кого не одалживал — взял ссуду в банке, должен никому не был и собирался зарабатывать на жизнь честным путем, поэтому и ответил отказом представителям «частной охранной фирмы», предложившим «крышу». За немалые деньги, разумеется. Судя по взрыву, «охранникам» не понравилась самостоятельность новоиспеченного владельца ресторана, не повлияли на их решение и близость Маринича с генерал-майором милиции, и принадлежность публики ресторана к артистической богемной среде, в которую входили известные артисты, певцы и музыканты. Взрыв показал, что Маринича хотели не припугнуть, а убрать, и решимость бандитов заставляла искать причины их уверенности и думать о прикрытии группировки: эти люди (если можно было называть их людьми) никого не боялись.
И еще один нюанс смущал Николая Александровича: характер взрыва. Если верить словам начальника охраны ресторана, исполнитель не имел при себе взрывного устройства, и тем не менее взорвался! Но даже если допустить, что его просто неумело обыскали, объяснить полное исчезновение исполнителя никаким взрывчатым веществом было невозможно. От исполнителя не осталось буквально ничего! Только ботинки, пуговицы и клочья костюма!
Поговорив с удрученным Мариничем, Николай Александрович пообещал разобраться с происшествием по своим каналам, позвонил в управление и вызвал эксперта, хотя в здании уже работала следственная группа МВД. Но у генерала были свои резоны. От взрыва за версту несло спецификой эксперимента, списать его на мафиозную разборку не позволяла элементарная интуиция. Прямо из кабинета Маринича Николай Александрович соединился с ФСБ, позвал к телефону своего давнего приятеля полковника Щербатова и поделился своими соображениями по поводу происшествия в ресторане. После этого он попытался успокоить Маринича, а когда вышел на Сретенку, почти сразу же заметил слежку.
Вели его классно, методом «терпеливой очереди», с применением постоянной радиосвязи, однако Николай Александрович работал в милиции тридцать с лишним лет и опыт оперативной работы имел достаточный, чтобы знать все секреты службы наружного наблюдения. Даже будучи заместителем начальника Главного управления внутренних дел, он не утратил навыков и регулярно занимался спортом, привыкнув держать себя в форме.
Его продолжали пасти и дальше, несмотря на то, что ездил Николай Александрович на служебной «Волге» и мог привлечь к опознанию наблюдателей оперативную службу спецназовской наружки. До вечера он дважды выезжал по делам в разные концы города и каждый раз обнаруживал слежку, хотя машины сопровождали его «Волгу» разные. В конце концов он не вытерпел и взял с собой на встречу с приятелем-чекистом машину оперативной поддержки, собираясь передать неизвестных наблюдателей в руки профессионалов. Однако с удивлением обнаружил, что никто за ним на этот раз не едет. Наблюдатели словно знали, когда можно «пасти» генерала, а когда нет, словно их заранее предупредили о принятых мерах.
Встречу ему полковник Щербатов назначил в кафе «Тихий омут» на Бережковской набережной, представлявшем собой нечто вроде катрана — места встреч высокопоставленных сотрудников спецслужб. Кафе принадлежало военной контрразведке и обслуживалось по высшему разряду, здесь можно было поговорить о делах и приятно провести время, поэтому оно никогда не пустовало.
Николай Александрович прогулялся вдоль узорчатой чугунной решетки парапета набережной, поглядывая на заходящее за рекой солнце, выслушал доклад старшего группы сопровождения, что все чисто и спокойно, признаков «чужого внимания» не наблюдается, и отпустил машину. Затем увидел выходящего из такой же черной «Волги» на стоянке возле кафе полковника Щербатова с двумя телохранителями и направился через дорогу к нему. Дальнейшие события произошли в течение нескольких секунд.
Вышедший в это время из кафе пожилой мужчина в хорошем светлом костюме достал сигарету, двинулся через дорогу к набережной и, встретившись на полпути с Николаем Александровичем, попросил огоньку. Машин на данном участке набережной ходило мало, но все же прикуривать посреди улицы было бы по крайней мере неосторожно, и генерал, задержавшись на мгновение, зашагал через дорогу дальше, не собираясь забирать зажигалку, и в тот же момент человек, попросивший огоньку, взорвался!
Взрыв был такой силы, что Николая Александровича взрывная волна отшвырнула на три десятка метров, вплющив в стену кафе. Чугунный парапет снесло в реку, две близстоящие машины перевернуло, а во всех домах, окружающих кафе, выбило стекла.
Генерал скончался, не приходя в сознание, на руках у полковника Щербатова, тоже изрядно помятого и поцарапанного. От самоубийцы, взорвавшего себя на глазах двух десятков свидетелей, не осталось ничего, если не считать зажигалки и клочьев костюма.
Очередная бутылка из-под пива со звоном грохнулась на крышу подъезда, и Потапов наконец осерчал настолько, что решил тут же разобраться с любителями выпивать и выбрасывать бутылки из окна вниз ради забавы.
В этот шестнадцатиэтажный дом на улице Рогова он переехал недавно, полгода назад, когда умер отец, доктор химических наук, бывший завлаб Курчатовского института, и квартира досталась Потапову в наследство. С отцом он особенно дружен не был, заезжал изредка, раз в два месяца, да встречался с ним иногда на его же даче в Горках, но мама такие встречи не одобряла, и Потапов сократил их до минимума, о чем сейчас жалел. Отец, по сути, был добрым человеком, а с матерью не ужился по причине увлеченности работой, отдавая ей (работе) все свободное время. Маме же хотелось, чтобы известный ученый-химик хотя бы изредка переставал быть исследовательской машиной и обращал на нее внимание чаще, чем два раза в год — в день рождения и на Восьмое марта. Прожив с мужем двенадцать лет, она ушла от него и забрала сына, и Потапов вырос в Бибиреве, в однокомнатной квартирке по улице Плещеева. Но не удивился, когда после похорон отца их с мамой нашел судебный исполнитель и прочитал завещание Потапова-старшего о передаче трехкомнатной квартиры в Щукине в собственность сыну. Вскоре Потапов переехал на новое место жительства, разобрал старье, которым была под завязку забита квартира отца, починил старую, но добротную, времен русского ренессанса мебель, переставил все по-своему и впервые в жизни почувствовал себя человеком, не зависящим от квартирных условий.
Но не надолго.
Сначала по вечерам в квартире над ним стали собираться молодые люди в возрасте от девятнадцати до двадцати двух лет, включая на полную мощь аудиоаппаратуру и не давая Потапову, да и соседям, естественно, отдыхать после трудового дня и спокойно спать. Длилось это безобразие с месяц. Потапов терпел, он и сам любил посидеть в компании друзей, хотя не так громко и скандально, потом в очередной загул компании в два часа ночи поднялся на третий этаж (сам он жил на втором) и мирно попытался объяснить молодым людям, что ведут они себя неправильно. Его слушать, разумеется, не стали, пообещали «набить морду», если он еще раз «посягнет на священное право человека отдыхать, как ему хочется», — парни, судя по всему, были начитанными, хотя и предельно инфантильными, — и Потапов рассвирепел. Драться, правда, с ними он не стал, хотя мог бы уложить всю компанию в течение нескольких секунд, а просто позвонил дежурному в управление, обрисовал ситуацию, и через полчаса к дому подкатил джип отдела с нарядом оперативников. Ребята были в черных спецкомбинезонах, с масками на головах, увешаны оружием, и глядеть на них было приятно. Еще через несколько минут компания веселящихся «хозяев жизни» — пятеро парней и две девушки — сидела в машине и икала от страха, не понимая, что происходит, а Потапов пошел спать. Потом ему рассказали, что девушек высадили возле отделения милиции, а парней отвезли за город и оставили в лесу, пригрозив в следующий раз всех «утопить в реке». С тех пор пьянки по ночам в квартире этажом выше прекратились. Зато кто-то начал регулярно сбрасывать на крышу подъезда пустые бутылки, банки, пластиковые пакеты и объедки, что в конце концов довело Потапова до белого каления, так как два окна квартиры выходили аккурат на крышу подъезда и осколки бутылок изредка залетали на кухню в открытое окно. Вдобавок ко всему мусор вонял, и запахи летом бродили по квартире еще те.
Вскоре он выяснил, что бросали бутылки с двенадцатого этажа жившие там не то армяне, не то азербайджанцы, снявшие квартиру в аренду. Связываться с ними не хотелось, но, поскольку вызванный участковый сделать ничего не смог под предлогом: не пойман — не вор, Потапов решил действовать сам и, как только тихим майским вечером раздался звон, поднялся на двенадцатый этаж.
Мише Потапову исполнилось недавно двадцать девять лет. Работал он в Оперативном управлении антитеррора Федеральной службы безопасности под командованием полковника Щербатова. Служил в армии в десантных войсках, закончил юрфак МГУ, с малых лет занимался рукопашным боем, много читал, увлекся эзотерикой и даже женился — в двадцать один год, — но прожил с молодой женой всего четыре месяца, после чего она погибла — утонула при невыясненных обстоятельствах в Киргизии, на озере Иссык-Куль, куда поехала отдыхать с подругой. Потапов тогда поехать с ней не мог из-за экзаменов, он сдавал летнюю сессию. С тех пор он жил один, лишь изредка позволяя себе короткие знакомства и расставания без сожалений. Второй такой женщины, как Даша, он пока не встретил.
Нажимая кнопку звонка, Потапов вспомнил приговорку отца, которую тот любил повторять: «Одинаково опасно и безумному вручать меч, и бесчестному власть. Пифагор», подумал, что папа, безусловно, смотрел в корень, но меч все же надо хотя бы изредка вынимать из ножен, чтобы лечить кое-какие социальные болезни, требующие хирургического вмешательства, и сказал в приоткрывшуюся дверь, в щель которой выглянуло мрачное смуглое усатое лицо «кавказской национальности»:
— Будьте так любезны, позовите хозяина.
— Я хазаин, — с акцентом ответило лицо.
— В таком случае прошу вас или ваших гостей больше бутылки вниз не бросать. Во избежание неприятностей.
— А ты кто? — поинтересовалось лицо, даже не озаботившись опровержением сказанного.
— Я живу на втором этаже, и мне очень не хочется, чтобы крыша подъезда превращалась в мусорку.
— Тогда иды к сэбэ, — буркнуло лицо, закрывая дверь, но Потапов сунул в щель носок туфли, постарался приятно улыбнуться.
— Не доходит? Или ваш ответ следует считать обещанием жить как люди, а не как свиньи?
Усатый посмотрел на ногу Потапова, позвал кого-то, дверь распахнулась шире, и на пороге вырос еще один абориген, в спортивном трико, но уже не кавказской, а вполне славянской конституции, которую обычно называют одним словом: бугай.
— Тебе чего, мужик?
Потапов снова попытался объяснить ситуацию, прислушиваясь к доносившимся из квартиры голосам: судя по всему, здесь обитала целая компания людей определенного склада, — но достучаться до сознания бугая не смог, для этого, очевидно, нужна была кувалда.
— Хошь жить — мотай отседа, и шоб боле не видал, — косноязычно сказал бугай с украинским акцентом. — Не покушайся. Хочем — бросаем, не хочем — не бросаем. Понял? — Он сделал ударение на последнем слоге. — Хошь — иди в милицию, тока потом не жалуйся.
— А без милиции никак нельзя обойтись? — скучным голосом проговорил Потапов, начиная тихо сатанеть. — Есть правила человеческого общежития, их надо соблюдать, вы не в пустыне и не в горах Кавказа живете, кругом люди, и надо к ним относиться по…
— Пашел ты на…, законник! — махнул рукой бугай… и, охнув, согнулся пополам, держась руками за живот.
Потапов толкнул его в лоб, бугай осел громадным задом на разбросанную по всей прихожей обувь. Смуглолицый сожитель бугая резво отскочил назад, заорал, вынимая из штанов складной нож:
— Степан, Гейдар, сюда!
В прихожую выскочили в одних трусах и майках еще двое мужиков, молодой и постарше, один русый, другой черноволосый, но оба с заросшими щетиной лицами и потому похожие друг на друга, как братья.
— Стоп, мужики! — поднял руки перед собой Потапов. — Я не драться пришел, а ради справедливости. Вы не у себя дома, насколько я знаю, и шум вам ни к чему. Пообещайте жить тихо, как и все, не гадить в подъезде и на лестничной площадке, не кидать вниз бутылки и прочий мусор, и я мирно уйду.
— Мы сичас тэбэ морду набием, — пообещал усатый, с беспокойством поглядывая на бугая, который все еще не мог отдышаться. — Или зарэжэм.
— Это, конечно, печальный вариант, но, боюсь, не осуществимый. Я законопослушный гражданин, а вы тут, судя по запаху, квартиранты. Стоит мне позвонить куда следует, и через два часа вас здесь не будет. Ну так как, граждане хорошие, устраивает вас такой расклад?
Мужики переглянулись, явно не зная, что делать дальше. Видимо, главарем у них был млеющий на полу бугай.
— Харашо, — мрачно сказал усатый, — иды к сэбэ, мы нэ будэм.
Потапов усмехнулся, оценив детский лепет кавказца.
— Спасибо на добром слове, орлы. Будьте здоровы. Надеюсь, мы больше не встретимся.
Он повернулся, чтобы спуститься к себе на второй этаж, и в это время бугай с криком «Убью, курва!» бросился на него.
Потапов, не оборачиваясь, выставил назад локоть, дождался вопля — здоровяк нарвался на выпад, — крутанулся вокруг оси и ребром ладони нашел толстую шею противника, так что тот отлетел назад в прихожую, упал и успокоился.
— Извините, я нечаянно, — сказал Потапов хладнокровно, кинув взгляд на остальных членов компании. — Руки иногда, знаете ли, чешутся, вот и приходится их… чесать.
Притихшая компания молча смотрела то на своего командира, то на Потапова, почувствовав его уверенность и силу.
Дома Михаила ждал сюрприз: звонок шефа.
Через полчаса он был в управлении, где уже собрались следопыты и охотники группы антитеррора «Антей», и полковник Щербатов хмуро сообщил всем о возникшей проблеме, связанной со взрывом в ресторане «Терпсихора» и убийством генерал-майора милиции Зимятова.
Проблема оказалась сложнее, чем рассчитывало руководство управления. За три дня расследования не удалось выйти ни на исполнителей терактов, ни тем более на заказчиков. Мало того, в связи с тем, что на местах взрывов не нашлось ни малейших следов взрывчатки, проблема неожиданно сдвинулась в другую область — научно-техническую, и ею занялись научные консультанты и эксперты управления, усмотревшие во взрывах в ресторане «Терпсихора» и возле кафе «Тихий омут» физические процессы с «нелинейными характеристиками».
Во вторник Потапов, назначенный командиром оперативно-розыскной группы, встретился с руководителем экспертной бригады доктором физико-математических наук полковником Трубецким в его кабинете, и тот поделился с ним своими соображениями.
— Взрывы подобного рода можно отнести к так называемым реакциям фотонного самораспада. Мы и раньше сталкивались со случаями самовозгорания людей, по разным причинам превращавшихся в объекты с нестабильной энергетикой из-за потерь биоэнергии и электромагнитных излучений, но в тех случаях люди просто сгорали дотла, реакция протекала быстро, но не как цепная, со взрывом. Нынешние случаи — это уже новый тип подобных реакций. Кто-то научился инициировать биоэнергетические вспышки и использовать людей в качестве живых мин.
— Кто, по-вашему, это мог сделать?
Трубецкой, маленький, седой, подвижный, вечно занятый какими-то вычислениями, снял очки и близоруко посмотрел на собеседника:
— Если бы я знал, давно сообщил бы. Знаю только, что наши лаборатории такими вещами не занимаются, других проблем хватает. Но эган — очень интересная проблема, у меня у самого руки зачесались, я когда-то пытался делать расчеты энергопотоков с вакуумным возбуждением.
— Что такое эган?
— Эгоаннигиляция, сокращенно — эган. Обычно этим термином пользуются психологи, но к нашим случаям он тоже подходит.
— Значит, вы считаете, какая-то криминальная структура научилась использовать людей в качестве аннигилирующих взрывных устройств?
— Не обязательно криминальная, но очень мощная, имеющая соответствующую научно-техническую базу.
— Оборонка? А не может быть другого решения? Скажем, новый тип взрывчатки, не оставляющей следов…
— Молодой человек, — Трубецкой протер и водрузил очки на нос, — никакой тип взрывчатки принципиально не может уничтожить объект таким образом, что от него не остается ничего! Даже пыли! Люди исчезли, понимаете? Испарились, аннигилировали. И в связи с этим возникает еще одна интересная сопутствующая загадка — проблема зомбирования. В обоих случаях люди были запрограммированы на самоуничтожение. Господину Мариничу повезло, что он остался жив. Видимо, тот, кто посылал к нему смертника-камикадзе, был на сто процентов уверен, что Маринич будет сидеть в зале ресторана. Ищите наводчика или же самого заказчика среди друзей певца.
— Спасибо за совет, Вадим Сергеевич, — поблагодарил эксперта Потапов. — Наверное, вы правы. Но меня смущает еще одно обстоятельство: фактическая демонстративность терактов. Организатор не побоялся раскрыть свои карты, наоборот, как бы заявил о себе: смотрите, чем я владею! Почему? Зачем ему огласка?
— Не имею понятия, — покачал головой Трубецкой. — Может быть, он собирается шантажировать силовые структуры, или правительство, или еще кого-нибудь. Но уверяю вас, так государственные конторы не поступают, они экспериментируют тихо, тайно и свидетелей не оставляют.
— Это я знаю, — задумчиво кивнул Потапов.
До конца дня удалось выйти на след частной охранной фирмы «Аргус», представители которой приходили к Мариничу перед появлением «живой мины», Потапов наметил план работы с фирмой, доложил Щербатову о проделанной работе и вечером отправился в ресторан «Терпсихора», чтобы поговорить с его владельцем о его связях с генералом Зимятовым, а также о друзьях и приятелях певца. Версия Трубецкого о том, что заказчик или в крайнем случае наводчик террористов находится среди них, имела право на разработку.
Ресторан уже работал по полной программе. Оба его зала, хрустальный и бархатный, к десяти часам вечера были заполнены почти до отказа, и Потапову пришлось ждать, пока ему найдут место за столиком в хрустальном зале, за тонкой стеклянной колонной, изображавшей пальму. Здесь уже сидел какой-то небрежно одетый — фиолетовый в полоску, немодный костюм, зеленая рубашка с расстегнутым воротом, съехавший набок бордовый галстук времен Брежнева — седой старик и цедил пиво. На приветствие Потапова он не ответил, только посмотрел на него вскользь и отвернулся. Потапов проследил за его взглядом и увидел за столиком у стены пару: молодого человека боксерского вида с неприятным лицом рэкетира и красивую девушку-брюнетку, слушавшую своего соседа со сдвинутыми бровями и пылающим лицом. Короткое черное платье открывало ее красивые стройные ноги почти до талии, но она не замечала, видимо занятая ссорой, и все время порывалась уйти, но собеседник останавливал ее и продолжал что-то доказывать.
Посидев с полчаса, но так и не дождавшись развязки беседы молодых людей, Потапов поднялся на второй этаж здания, коридор которого был уже отремонтирован, показал охраннику удостоверение и вошел в кабинет хозяина ресторана.
Беседа с Мариничем не заняла много времени. Приятелей у бывшего певца было невероятное количество, особенно в артистической среде и среде шоу-бизнеса, а вот друзьями он считал немногих. Потапов записал разговор на пленку, в тайне от собеседника, разумеется, отметил три фамилии, за которые зацепилось внимание, и распрощался с Мариничем, все еще чувствующим себя не в своей тарелке. Проходя через зал, он отметил отсутствие красивой незнакомки со своим кавалером, посочувствовал старикану в фиолетовом костюме, на которого она произвела, судя по всему, неизгладимое впечатление, и вышел на улицу. А садясь в свою машину, заметил не совсем обычную сцену, в которой участвовала та самая брюнетка из ресторана в коротком черном платье.
Очевидно, это был уже финал ссоры, начавшейся в зале ресторана. Девушка сбросила с плеча руку молодого человека с повадками и внешностью гангстера, быстро пошла со стоянки на улицу, но тот догнал ее, схватил за руку, дернул к себе. Девушка снова вырвала руку, но парень вцепился в нее, заломил ей руку за спину так, что она вскрикнула, потащил к белому «мерседесу», где сидели еще двое молодых людей. Дверца открылась, парень начал заталкивать девушку в кабину, она снова вскрикнула, отбиваясь, и Потапов решил вмешаться.
Подойдя к молодому человеку сзади, он тронул его за шею особым образом, и у того сразу онемела рука, выкручивающая локоть подруги. Девушка вырвалась, отскочила, но ее перехватил вылезший из «мерседеса» крутоплечий отрок с короткой стрижкой, точнее почти наголо обритый, с небольшим чубчиком над узким и невысоким лбом. Парень, заталкивающий девушку в машину, оглянулся, глаза у него были светлые, бешеные, с еле заметными точками зрачков. Такие глаза обычно бывают у наркоманов, принявших дозу.
— Тебе чего, козел?
Потапов глянул на девушку:
— Извините, что вмешиваюсь, но они ведут себя не очень прилично. Если хотите, я отвезу вас домой.
Девушка, закусив пунцовую губу, кивнула. С румянцем на щеках, с большими, чуть раскосыми глазами, в которых стояли слезы, она была необычайно хороша, и Потапов даже позавидовал тем, кто с ней был знаком.