Виктория Селман

Границы безумия

Victoria Selman

Blood for Blood



Copyright © 2019 by Victoria Selman. This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Парахневич Е.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

КРОВЬ ЗА КРОВЬ
Поймешь жертву — поймешь убийцу
Посвящается Тиму, ветру в моих парусах
Люди никогда не вершат зло в такой полноте и с такой готовностью, как когда делают это из религиозных побуждений. Блез Паскаль


Пролог

Мальчик ликом был подобен ангелу. Золотой ореол кудрей. Губы как у Боттичелли. И огромные невинные глаза. Картину портили лишь следы на шее. Темные пятна, оттенявшие белизну крыльев. Один только дьявол знал, что с ним было — и чего не было.

Глава 1

Это случилось в четверг, в самый разгар осени, в 17.27. Погода в тот день стояла ненастная, и я впервые за несколько недель выбралась из дома.

Тим ПАУЭРС

— К посадочной платформе номер один прибывает пригородный электропоезд, следующий до станции «Кингс-Кросс Сент-Панкрас». Просим в целях безопасности не заступать за желтую линию.



Я на всякий случай отошла подальше. Слишком уж манил к себе край платформы.

НА СТРАННЫХ ВОЛНАХ

Люди толкались на перроне. Не успел поезд замедлить ход, как они гурьбой ринулись к дверям. В час пик сложно оставаться приличным человеком. Нам всем есть куда спешить.

Двери с шипением разошлись. Толпа хлынула внутрь.



Джиму и Вики Блэйлокам, самым
Радушным и преданным из друзей,
А также памяти Эрика Бэтсфорда и
Ноэля Пауэрса посвящается



Вагон набился до отказа, но я успела заприметить свободное местечко в заднем ряду, возле окна, и плюхнулась на сиденье прежде, чем меня опередили.

В груди было тесно, воздуха не хватало. Пришлось глубоко вдохнуть, следя за дыханием. Не помогло.

ПРОЛОГ

Зиба, не распускай сопли. Возьми себя в руки! Вечер и без того предстоит непростой.



Удел неприкаянных душ – затеряться
В неведомых людям могучих приливах,
Игрушкою быть тех ветров, что ярятся,
Но шевельнуть даже волос не в силах.
Вильям Эшблес



— Осторожно, двери закрываются. Поезд следует до станции «Кингс-Кросс Сент-Панкрас».



«…Живей! В разгаре брачный пир,
Жених – мой близкий друг. Все ждут давно, кипит вино,
И весел шумный круг».



В вагоне изрядно воняло — то ли горелым мусором, то ли гнилыми фруктами. Скривив нос, я огляделась, чтобы сориентироваться на месте и унять тревогу. Мой прежний психотерапевт называл это стратегией выживания.



Тот держит цепкою рукой
«И был, – он молвит, – бриг».
Сэмюэл Тейлор Кольридж



Из прохода между рядами на меня глядел мужчина. С короткой стрижкой, рукава рубашки отутюжены до бритвенно-острых складок. Галстук завязан туго, под самое горло. Мужчина явно был взволнован и даже взвинчен, судя по тому, как он дергал лицевыми мышцами и часто моргал.

Через несколько рядов сидел парень, весь в кистозных прыщах, с впалыми щеками и гнилыми зубами. Он нервно теребил руки и ковырял ногтями ранки на коже. Все симптомы — и физические, и поведенческие — указывали на метамфетаминовую зависимость. Перехватив мой взгляд, парень отвернулся.

Даже легкий морской бриз, несущий вечернюю прохладу, не мог развеять влажной духоты, накопившейся в густых зарослях за долгий жаркий день, и стоило Бенджамену Харвуду углубиться в джунгли, следуя за проводником, как его лицо покрыли бисеринки пота. Харвуд рубанул мачете, стиснутым в левой – и единственной – руке, и тревожно вгляделся в ночные тени; за пределами освещенного факелом круга они теснились и нависали, и рассказы о каннибалах и гигантских удавах казались теперь до ужаса правдоподобными. Белому человеку трудно поверить в спасительную силу (даже если имеешь доказательства обратного) коллекции бычьих хвостов, мешочков со священной золой и амулетов, свисающих с пояса чернокожего. Как ни старайся думать о фетишах как о чудодейственных гардез, аррес, дрогу, а о спутнике – как о могущественном бокоре, в этом первобытном дождевом лесу такое помогало мало.

Наркотики — не мой профиль, но я кое-чего набралась у Дункана, когда тот перешел в отдел нравов, или, как его сейчас называют, «эскадэ-девять». Наркоманы почти все как один судимые. И психологический портрет у них будто под копирку: паранойя, тяга к насилию, бессонница, галлюцинации… Хотя, если не слишком увлекаться наркотой, на первое время можно сохранить подобие здравого рассудка.

Чернокожий проводник ткнул факелом в сторону и оглянулся через плечо.

Напротив сидела дама лет шестидесяти с маленьким золотым крестиком на шее и браслетом из четок на запястье. Она читала последний выпуск «Метро», покусывая ноготь и качая вверх-вниз ногой. Нервничает, значит. Или, возможно, не рада новостям в газете. Я мельком взглянула на заголовки с обратной стороны листа.

Потом, сама не зная почему, присмотрелась к женщине внимательнее.

– Теперь налево, – сказал он, тщательно выговаривая английские слова, и скороговоркой прибавил на исковерканном французском, обычном на Гаити: – Смотри под ноги – тропу размыло.

Распятие. Четки. Значит, католичка, свято верует в искупление и адские муки. Блузка застегнута под самое горло. Сумочка маленькая, без брендового клейма, с жесткими ручками и замком-кнопкой. Такие вещи выбирают люди, безразличные к статусу и не любящие выделяться в толпе. Одежда бежевых тонов — нейтральный цвет, выдающий стремление к одиночеству и изоляции. Я опустила взгляд на свой пиджак. Он был точно такого же цвета.

Итак, женщина норовит закрыться от окружающего мира. Видимо, когда-то ее предал близкий человек. С тех пор она предпочитает одиночество. А может, никогда не любила компанию.

– Тогда не торопись, чтобы я видел, куда ты ступаешь, – раздраженно отозвался Харвуд по-французски. «Интересно, – подумал он, – насколько прекрасное произношение, приобретенное в школе, пострадало за месяц общения с людьми, говорящими на этой странной тарабарщине?»

Мы остановились на стрелке. Я привалилась боком к стене вагона и прижалась щекой к окну. За левым глазом свербело — начиналась мигрень. Стекло было холодным и немного унимало боль.

Снаружи все выглядело таким же серым, как и хмурое небо. Высокие стены, сплошь исписанные вульгарными граффити. Тоннели и стальные опоры мостов. Железнодорожные строения и паутина проводов. Все покрывал толстый слой сажи.

Вскоре подъем стал круче, и Харвуду пришлось убрать мачете, чтобы рукой хвататься за ветви и подтягиваться вверх. Сердце его бешено колотилось; казалось, оно вот-вот лопнет от натуги, несмотря на дрогу, подаренный чернокожим шаманом. Но вскоре они выбрались наконец из зарослей, и сразу же легкий вечерний бриз с моря овеял лицо приятной прохладой. Тяжело дыша, Харвуд остановился и окликнул своего чернокожего проводника. Ему хотелось хоть немного отдышаться и дать высохнуть взмокшим светлым волосам и рубашке.

По соседнему пути загрохотал товарный поезд. Красно-желтый локомотив тащил десятка три гофрированных металлических контейнеров, разукрашенных надписями. Венчали вереницу восемь серебристых цистерн с логотипом «Шелл» на боку.

— Приносим извинения за задержку. Поезд отправляется.

Ветерок шуршал листьями пальм, и между редко растущими здесь деревьями виднелась поблескивающая рябь пролива, называемого здесь Языком Океана. Они пересекли его сегодня днем, приплыв с острова Нью-Провиденс. Харвуд вспомнил, что еще тогда заметил холм, на котором они теперь находились, и заинтересовался им, хоть необходимость управлять парусом под ругань недовольного колдуна оставляла мало времени для размышлений.

Зевнув, я достала свой экземпляр «Метро», купленный на станции, и принялась листать газету.

Целых пять полос оказались посвящены годовщине со дня убийства Сэмюеля Кэтлина. Весь первый разворот занимали его школьные фотография, которые четверть века назад не сходили с газетных страниц.

На одном из снимков Сэмюель держал рюкзак, облепленный наклейками с динозаврами, и махал родителям бейсболкой. Фотографию сделали на автобусной остановке в тот день, когда мальчик впервые отправился в школу один.

На картах это место было обозначено как остров Андрос, но все окрестные жители, с которыми последнее время Харвуду доводилось общаться больше всего, звали его Isle de Loas Bossals, что, как он понял, значило: остров Диких (а точнее, Злых) Духов (или, как толковалось в некоторых случаях, Богов). Про себя же называл его «Берег Персефоны», где, как он надеялся, ему наконец-то удастся приоткрыть завесу над тайнами Годеса.

Ему было десять лет, и домой он больше не вернулся.

Позади послышалось бульканье, и, обернувшись, он успел заметить, как проводник затыкает пробкой одну из бутылок. В свежем чистом воздухе разлился аромат рома.


Родители умоляют поймать убийцу сына.
В этот день ровно двадцать пять лет назад десятилетний Сэмюель Кэтлин был похищен по дороге из школы и убит. Тело обнаружили позднее на берегу канала у Кэмден-Лок в северном Лондоне. Под головой у убитого лежала аккуратно свернутая куртка. Невзирая на все старания федеральной полиции и громкий общественный резонанс, виновного так и не поймали.
Вчера родители мальчика вновь обратились к жителям Лондона с просьбой помочь им в поисках убийцы.
«У Сэмюеля были светлые кудряшки, а улыбка такая, что от нее таяли сердца. Он мечтал, когда вырастет, управлять вертолетом. Любил шоколадное печенье, а еще блинчики — и вообще все сладкое. Без него наша жизнь никогда не станет прежней. Мы не успокоимся, пока не найдем того, кто это сделал», — заявила его мать Анна.
Отец Сэмюеля добавил, еле сдерживая слезы: «Наверняка есть люди, которым что-то известно. Просто они не придают этому значения, считают пустяком. Но нам важна каждая мелочь. Если вы что-то знаете, пожалуйста, сообщите полиции. Без вас нам не поймать убийцу Сэмюеля. Человек, который это совершил, давно должен получить по заслугам!»
По словам отца, семья так и не оправилась от потери — во многом потому, что виновного в смерти их сына до сих пор не предали суду.
Всех, кто располагает какой-либо информацией, просят сообщить в правоохранительные органы по телефону 0800555111.


– Проклятие! – разозлился Харвуд. – Ведь мы приготовили ром для призраков. Бокор пожал плечами.

Женщина, сидевшая напротив, зажмурилась и крепко вздохнула. Большим пальцем она постукивала по ручке сумки. Уголок рта у нее подрагивал, словно женщина еле сдерживала рыдания. Видимо, тоже читала статью про Сэмюеля Кэтлина.

— Значит, они его не поймали, — прошептала женщина так тихо, что, не умей я читать по губам, не разобрала бы ни слова.

– Взяли чересчур много, – пояснил он. – Чересчур много, слишком многие придут.

В очередной раз вздохнув, она перекрестилась.

Я тоже вздохнула, разделяя ее чувства. Увы, если дело об убийстве ребенка не раскрыто по горячим следам, вряд ли в нем удастся поставить точку — уж это я знала по опыту. Возможно, обращение Кэтлинов возымеет какой-то эффект. Однако, учитывая, сколько прошло времени, шансов практически нет.

Его однорукий спутник не ответил и в который уже раз пожалел, что знает недостаточно, чтобы проделать весь ритуал самому.

Я принялась шарить по вагону взглядом, потеряв к газете интерес. Все равно одну и ту же строчку перечитывала по нескольку раз, не в силах уловить ее смысл. Прошлой ночью я все-таки заснула, но беспокойно; спала вполглаза, урывками, то и дело просыпаясь от кошмаров, поэтому утром было чувство, будто я вовсе не сомкнула глаз.

– Совсем немного идти осталось, – сказал колдун, укладывая бутылку в кожаный мешок на плече.

Видимо, от бессонницы мучилась не я одна.

В проходе с сонным видом стоял парень. Манжеты у него были разрисованы фломастером, а на плече пиджака в тонкую полоску белело пятно. Значит, счастливый папаша, у которого двое маленьких детей. Постарше — скорее всего, девочка, потому что чернила розовые и с блестками. А младенец, судя по меловому цвету пятна, на искусственном вскармливании.

Они снова двинулись по влажной тропинке, но в окружающем мире теперь что-то изменилось: Харвуд явственно ощущал чье-то пристальное внимание к себе и своему спутнику. Его спутник это тоже почувствовал. Он повернулся к Харвуду и ухмыльнулся, обнажив не только белые зубы, но и белесые десны.

Девушка рядом с ним — блондинка в короткой юбке и с глубоким декольте — подкрашивала губы. Ей не удалось замазать под глазами тени, выдававшие недостаток сна; впрочем, судя по легкой улыбке и засосу на шее, ночь она провела вполне приятную.

А как насчет женщины, поглаживающей живот и рассеянно глядящей куда-то вдаль? Пусть она пока что не зевает, но, если я не ошибаюсь в предположениях, месяцев через девять ей придется позабыть про крепкий сон.

– Они чуют ром, – объявил он.

— Поезд прибывает на станцию «Кентиш-Таун». При выходе из вагона, пожалуйста, не забывайте личные вещи.

Женщина-католичка напротив свернула газету и спрятала ее в сумочку. Оглядевшись, встала и направилась к дверям.

– Ты уверен, что это не просто те бедолаги-индейцы?

Мы вынырнули из туннеля в пасмурный день, и я посмотрела на часы.

Семнадцать двадцать семь.

– Они спят, – бросил проводник, не оборачиваясь. – Это духи следят за нами.

Было тепло; вагон, убаюкивая, мерно качался на рельсах. Я закрыла глаза, улеглась щекой на стекло и прижала к груди сумку, как поезд вдруг тряхнуло. Раздался душераздирающий визг и скрежет стали. Сработали тормоза.

Я распахнула глаза. Впереди поперек путей валялись три цистерны с логотипом «Шелл» и ярко-красной надписью на боку — «Огнеопасно».

И хотя он знал, что пока еще нельзя заметить ничего странного, однорукий нервно огляделся. И впервые ему пришло в голову, что все окружающее не столь уж необычно – такие же тропические заросли, морской бриз, ночное небо над головой можно встретить и в Средиземном море; и этот карибский островок, возможно, весьма походит на тот остров, где тысячелетия назад Одиссей прибег к почти такому же ритуалу, как тот, что они сами собирались осуществить этой ночью.

Глава 2



Время замедлило ход. Эту секунду и следующую разделял лишь крохотный миг, но для меня он растянулся на целую вечность. Не более чем иллюзия, конечно. Просто эмоциональная область мозга в минуту опасности становится активнее.

Волосы встали дыбом. Все тело напряглось. Живот подобрался.

***

Вечерний час пик был в самом разгаре. Мы сидели взаперти в металлической коробке, куда набилась не одна сотня пассажиров. Мужчины, женщины, дети… Усталые люди читали газету и гадали, что бы приготовить на ужин. Школьники с тоской думали про домашку.

Беременная женщина напротив, приоткрыв рот, все так же гладила живот. Девушка, красившая губы, рассеянно водила кисточкой по пудренице. Молодой папаша устало глядел вдаль.



Я инстинктивно вскинула руки, прикрывая голову. Времени собраться или упасть на пол уже не было. Я не успею ни спрятаться под сиденьем, ни хотя бы криком предупредить пассажиров.

Мы ехали по меньшей мере сто километров в час. На такой скорости поезд, даже застопорив тормоза, остановиться вовремя уже не сумеет.

Лишь только когда они наконец достигли прогалины на вершине холма, Харвуд осознал, с каким затаенным испугом он ожидает предстоявшего события. В окружающем не было ничего зловещего: расчищенная полоска утоптанной земли с хижиной на краю, посреди площадки – небольшой навес на четырех столбах над деревянным ящиком. Но Харвуд знал, что в хижине спят два накачанных наркотиками индейца-аравака, а с другой стороны прогалины приготовлена выстеленная брезентом канавка длиной в шесть футов. Чернокожий прошел к ящику под навесом – алтарю ли, трону ли, кто знает, – и, сняв несколько статуэток с пояса, бережно расставил их на крышке, поклонился, попятился прочь, а затем обернулся к Харвуду.

Раздался грохот, и мы снесли с путей поваленную цистерну.

– Ты знаешь, что дальше? – спросил колдун. Харвуд знал, что это проверка.

На мгновение вагон взвился в воздух и тут же рухнул на землю.

Меня невидимой рукой вдавило в сиденье. Пассажиров напротив выдрало из кресел и швырнуло вперед, выворачивая им шеи; они закувыркались по проходу, головой снося встречные препятствия.

– Побрызгать ромом и насыпать муку вокруг канавы, – ответил он, стараясь говорить уверенно.

Через секунду раздался взрыв. Расцвел шар из огня. Хлопком разлетелись окна. Зазвенело стекло. Посыпались обломки.

Воздух стал густым от пыли и дыма. Пахнуло дизельным топливом, так сильно, что запершило во рту. От удара горючее растеклось и вспыхнуло.

– Нет, – сказал бокор, – дальше, но перед этим. – В его тоне теперь сквозило явное недоверие.

Послышались крики, стоны, детский плач. Где-то вдалеке заиграл мобильный телефон. Звуки доносились глухо, будто сквозь пену, — уши заложило после взрыва. Контузия.

Во рту вмиг пересохло, со лба хлынул пот. Стало ужасно жарко, словно мы в печи.

– А, вот ты о чем, – пробормотал Харвуд, лихорадочно соображая, какого ответа от него ждут. – Мне казалось это само собой разумеющимся. – Что, черт возьми, имеет в виду этот тип?

В нескольких метрах сквозь облако черного дыма показался смутный силуэт — человек, охваченный пламенем.

Искореженный остов поезда повсюду лизали маленькие языки огня.

С чего там начинал Одиссей? Неизвестно, по крайней мере в мифе об этом ничего не говорится. Впрочем, Одиссей жил во времена, когда магия удавалась сравнительно легко… да и извратить ее не успели. А! Вот, пожалуй, что: обряд, отвергающий зло, – при их сомнительной затее это необходимо, чтобы укротить чудовищ, которых может привлечь жертва.

Запах дизельного топлива сменился тошнотворно-сладкой вонью паленой плоти. Рядом со мной закашляли.

Я тряслась всем телом — организм собрался перед лицом угрозы. Не простой угрозы — смертельной.

– Ты о мерах предосторожности, да?

Глава 3

Меня учили многому — в том числе как вести себя при взрыве. Я знала, что надо делать ради спасения.

– Которые состоят из чего?

Рот я держала открытым, глотая воздух крошечными вдохами. Большинство людей думает, будто при взрыве погибают от огня или осколков. Это не так. Убивает избыточное давление от взрывной волны.

Когда в Восточной Европе применяли столь могучую магию, какие же там существовали меры предосторожности против духов и сил зла? Чертили пентаграммы, что ли?

Когда нам страшно, мы невольно задерживаем дыхание, и тогда легкие лопаются от лишнего давления, точно воздушный шарик. При направленном взрыве ударная волна сминает их, раздирая буквально в клочья и вызывая внутреннее кровотечение. Лишь шесть процентов жертв погибает от огня и осколочных ранений. У остальных рвутся легкие.

– Отметины на земле.

Я провела рукой по лицу и торсу, оценивая травмы. На щеке глубокий порез, кое-где ушибы. К счастью, ребра целы, живот не болит, спина и грудь тоже. Ощущение забитой в уши ваты понемногу уходило, так что слух в порядке. Хотя глаза щипало от дыма, они были целы, и картинка перед ними не плыла. Я могла дышать, сама встала на ноги, но, когда сделала шаг, правая подкосилась. Я упала ничком прямо в груду обломков.

Выругавшись, с трудом встала. Кое-как, шатаясь, доковыляла до стены вагона и уперлась в нее ладонями, едва удерживая себя в вертикальном положении. Огляделась, пытаясь понять, что к чему.

Чернокожий удовлетворенно кивнул:

— Не вставайте. Дышите ртом! — крикнула я.

Голос сорвался, и я закашлялась, вдохнув полные легкие пыли.

– Да. Вервер.

В вагоне было душно и темно от дыма, который вдовьей вуалью облепил все предметы. Вначале я видела лишь смутные очертания. Люди силились выбраться со своих мест. Другие лежали на полу под горами обломков и битого стекла: их кресла в момент удара сорвало с креплений.

Потом дым стал вытекать в провалы разбитых окон и дверей, глаза понемногу привыкли к темноте, и я увидела больше. Папашу в костюме с месивом вместо лица. Какого-то сильно обгоревшего мужчину, распластанного под грудой металла. Неподвижную молодую женщину с широко распахнутыми пустыми глазами.

Он аккуратно положил факел на землю и, запустив пальцы в кожаную наплечную сумку, вытащил из нее маленький мешочек, развязал, выудил щепоть серой золы.

Середину вагона смяло, как фольгу. От нее осталась лишь воронка из железа, стекла и изувеченных тел. Мужей, отцов, дедов. Жен, матерей и бабушек. Сыновей и дочерей. Братьев и сестер. Людей, которые так спешили на поезд. И которые уже никогда не попадут домой.

Я выдохнула и снова огляделась, на сей раз осмысленно. С чего начать?

– Мука Гвинеи, мы так ее называем, – пояснил он и принялся рисовать ею на притоптанной земле сложный геометрический орнамент.

Белый человек позволил себе немного расслабиться. Сколько можно было всего узнать от этого народа! Бесспорно, примитивны, бесспорно, сущие дикари, но до сих пор в тесном контакте с той живой мощью, отзвуки которой сохранились лишь в искаженных пересказах в более цивилизованных областях мира.

– Вот, – сказал бокор. Он сдернул с плеча сумку и, не оборачиваясь, протянул ее Харвуду. – Можешь пока заняться мукой, ромом… там же леденцы. Духи падки на сладкое.

Харвуд взял сумку и отнес ее к канаве. Его тень вытянулась перед ним в прыгающем свете факела к стволам пальм на другой стороне прогалины. Харвуд остановился у края канавы, бросил мешок на землю, потом наклонился, достал из сумки бутыль с ромом, вытащил зубами пробку и принялся обходить канаву, поливая ароматным напитком почву. Когда круг замкнулся, в бутыли еще плескалось около стакана рома. Харвуд выпил его одним глотком и отшвырнул бутылку в темноту зарослей. Потом он достал муку и мешочек с леденцами и принялся раскидывать их горстями, со смущением подумав, что сейчас похож на пахаря, удобрившего и засевающего поле.

Он обернулся, когда со стороны хижины раздался металлический скрежет – бокор с усилием толкал перед собой тачку, в которой лежали два одурманенных индейца. Это зрелище вызвало в Харвуде смесь противоречивых чувств: ужаса и надежды одновременно. В нем на миг возникло сожаление о том, что нельзя заменить человеческую кровь овечьей, как то было во времена Одиссея, однако он, стиснув зубы, помог чернокожему колдуну положить тела на землю так, что головы свисали с края канавы.

Бокор, у которого был острый короткий нож, протянул его однорукому:

– Хочешь?

Харвуд отрицательно мотнул головой и хрипло произнес:

– Делай сам.

Он отвернулся и уставился на факел, который чадил все больше, разбрасывая по земле искры. Чернокожий присел на корточки рядом с жертвами, и когда несколькими мгновениями позже раздалось хрипение, а кровь забулькала и полилась на брезент, Харвуд невольно зажмурился.

– А теперь слова, – выдохнул колдун и начал речитативом произносить что-то на ужасной смеси французского, негритянского мандонго и языка карибских индейцев, а белый человек, по-прежнему не открывая глаз, стал вторить ему на древнееврейском.

Речитатив на разных языках становился все громче, как будто стремясь заглушить новые звуки, доносящиеся со всех сторон из джунглей: тихий смех и плач, осторожное шуршание в ветвях, скрежет как от трущихся друг о друга оброненных змеями шкурок.

И неожиданно голоса обоих мужчин слились – их декламация зазвучала в унисон, и совпадение это было полнейшим, хотя по-прежнему говорили они на разных языках. Пораженный этим (хотя нечто подобное он и предвидел), Харвуд ощутил дрожь истинного благоговения перед столь невероятным совпадением. За острым ароматом пролитого рома и терпким запахом крови неожиданно почудился новый запах – запах раскаленного металла, запах магии, гораздо более сильный, чем Харвуд ощущал когда-то прежде…

И как-то сразу вдруг пришло понимание, что они здесь уже не одни – вся прогалина была заполнена призрачными силуэтами людей, и хотя свет факела проходил сквозь них, он все же слегка тускнел, когда между пламенем и Харвудом их оказывалось несколько. И все эти бесплотные существа жались к канаве, жалобно и умоляюще щебеча при этом по-птичьи. Харвуд и бокор, не сговариваясь, оборвали декламацию.

Появились и другие создания, которые, не пересекая невидимой черты, проведенной колдуном по периметру поляны, собрались на границе джунглей, выглядывая из-за стволов или сидя на ветвях. Харвуд разглядел теленка с пылающими глазницами, фиолетовую голову, повисшую в воздухе в ожерелье из кишок, нескольких существ, больше смахивающих на насекомых, чем на людей, и хотя привидения внутри магического периметра беспрестанно гомонили, те снаружи хранили молчание.

Колдун отгонял привидения от канавы яростными взмахами ножа.

– Поторопись, – пропыхтел он. – Ищи того, кто тебе нужен.

Харвуд сделал шаг к краю канавы и стал всматриваться в прозрачные силуэты. Под его взглядом некоторые тени делались более различимыми, как сворачивающийся яичный белок в кипящей воде.

«Бенджамен! – позвал его кто-то скрипучим голосом, перекрывая всеобщий гомон. – Бенджамен, это я, Питер! Я был шафером на твоей свадьбе, помнишь? Пусть он даст мне поесть!»

Чернокожий вопросительно посмотрел на Харвуда.

Бенджамен отрицательно покачал головой, нож шамана яростно сверкнул, едва не рассекая надвое просителя. Тень отчаянно вскрикнула и исчезла, рассеявшись, точно дым.

«Бен! – вскричал другой голос. – Будь благословен, сынок! Ты позаботился о моем ужине, я знал…»

– Нет, – сказал Харвуд. Он плотно сжал губы, нож сверкнул, и еще одно эхо затерялось в шелесте неумолчного бриза.

– Не могу сдерживать их целую вечность, – выдохнул бокор.

– Еще чуть-чуть, – бросил Харвуд и позвал: – Маргарет!

В толпе призраков слева засуетились, и из общей массы выплыло туманное облачко.

– Бенджамен, как ты здесь оказался?

– Маргарет! – В его восклицании сквозило больше боли, чем торжества. – Она, – рявкнул он на шамана. – Пропусти ее!

Шаман перестал махать ножом и стал наносить удары призракам – всем, кроме одного. Туманное облачко подплыло к канаве, затем формы его расплылись и проявились снова уже в коленопреклоненной позе. Женская фигура потянулась было к крови, потом остановилась и просто коснулась пасты из муки и рома на краю канавы. На мгновение очертания в свете факела приобрели плоть, и задетый пальцами шарик леденца откатился на несколько дюймов. – Нам не следовало бы быть здесь, Бенджамен, – сказала она, и голос ее стал немного более громким.

– Вкуси же крови! – взмолился Харвуд, падая на колени по другую сторону канавы.

Беззвучно призрак начал расплываться и растворился в воздухе, хотя холодное железо в руках шамана ничем не угрожало ему.

– Маргарет! – взревел мужчина и, прыгнув, перелетел через канаву, оказавшись в самой гуще призраков. Они расступились перед ним, как паутина меж деревьев, и он больно ударился подбородком о землю. Звон в ушах заглушил затихающий хор печальных голосов. Несколько мгновений спустя Харвуд тяжело сел и, щурясь, огляделся. Призраки пропали, и пламя факела посветлело.

Колдун уставился на него:

– Надеюсь, ты получил, что хотел?

Харвуд не ответил. Он устало поднялся на ноги, потер ушибленный подбородок и откинул с лица свесившуюся прядь светлых волос. Монстры по-прежнему теснились за пределами прогалины, за все это время никто из них даже не шелохнулся.

– Наслаждаетесь, да? – выкрикнул Харвуд по-английски, тряхнув в воздухе единственным кулаком. – Надеетесь, что опять прыгну через канаву? – Голос его истерично зазвенел, и, часто моргая, он шагнул к краю прогалины, тыча пальцем в одного из наблюдателей – гигантскую свинью, из шеи которой росла целая гроздь петушиных голов. – Вот вы, сэр, – продолжил Харвуд с фальшивым дружелюбием, – поделились бы с нами вашими ценными наблюдениями. Может, по-вашему, мне лучше нацепить на себя картонный нос и устроить здесь целый балаган, а? Что молчите?..

Бокор ухватил Харвуда сзади за локоть и развернул его лицом к себе. В его глазах англичанин прочитал удивление и сочувствие одновременно.

– Прекрати, – сказал колдун тихо. – Многие из них даже не слышат, и не уверен, что кто-то понимает английский. На рассвете они исчезнут, и мы спустимся.

Харвуд вырвал локоть, отошел к алтарю и сел неподалеку от канавы и двух обескровленных трупов. Запах нагретого металла, запах магии, пропал, но даже прохладный бриз не мог развеять удушливый запах крови.

Хотя до рассвета еще оставалось девять или десять часов, сама мысль о сне казалась Харвуду нелепой. Перспектива долгого ожидания вызвала у него чувство дурноты.

На память пришли слова бокора: «Надеюсь, ты получил, что хотел?» Харвуд поднял глаза к звездам и вызывающе улыбнулся. «Только попробуйте теперь меня остановить, – подумал он. – Пусть даже на это уйдут годы, теперь я убедился, что это не ложь, что это можно сделать. Пусть бы мне пришлось зарезать хоть дюжину индейцев, дюжину белых, даже дюжину друзей… все равно оно того стоит».

Повсюду кричали и звали на помощь.

Распластанный на полу мужчина бессильно плакал от боли. Его придавило тяжелыми обломками. Лицо почернело от крови и пыли. Посеченные стеклом руки раздувались на глазах. Я хотела подойти к нему, но нас разделяла пропасть. Со своей непослушной ногой мне ее не преодолеть, а если и смогу, то уже не вернусь, чтобы помочь другим. Лучше остаться здесь и позаботиться о раненых, которые рядом.

Девушка, красившая губы, лежала неподалеку. Бледная, в разодранной одежде. Неподвижная.

Я прижалась щекой к ее носу проверить, дышит ли. Не дышит. А ведь совсем недавно улыбалась… Пригладив ей волосы, я прижала пальцы к сонной артерии. Хоть бы она была жива! Может, мне показалось, но под подушечками что-то дрогнуло. Чуть заметное биение. Признак того, что она не готова сдаться.

Я положила ладонь ей на середину груди, вторую сверху и надавила.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Один, два, три…

Тридцать нажатий. Два спасительных вдоха. И еще раз, с самого начала.

Ну же!

Моря и стихии нам не подвластны – мы либо принимаем их правила, либо идем ко дну. Джек Шэнди
Я вдохнула воздух ей в легкие. Рот у нее заполнился кровью.



Все кончено.

Глава 1

— Помогите… — раздался дрожащий женский голос.



Он звучал где-то рядом. Я вдруг почувствовала себя вконец разбитой. Даже пара шагов казалась подвигом.

Держась за вибрирующий под рукой натянутый как струна канат и далеко перегнувшись через леер, Джон Шанданьяк все же улучил момент и, когда набежавшая волна приподняла огромную скрипучую корму корабля, на которой он находился, изо всех сил швырнул морской сухарь. Вначале ему показалось, что бросок получился на славу, но вскоре по тому, как сухарь все падал и падал в пространство, понял, что зашвырнул его не так уж и далеко. Но чайка все же заметила добычу и, стрелой метнувшись вниз, в последний миг, словно хвалясь собственной ловкостью, подхватила сухарь у самой воды. Сухарь развалился при этом, и чайка тотчас метнулась в сторону, плавно набирая высоту, но было ясно, что ей все же перепало угощение.

Хромая, заковыляла в нужную сторону. При каждом движении ребра пронзало болью. Горло сводило. Глаза жгло огнем.

В кармане камзола был еще один сухарь, но Шанданьяк вынимать его не стал, а лишь рассеянно продолжал следить за плавным полетом птицы, восхищаясь той естественной грацией, с какой чайка парила, точно удерживаясь над раскачивающимся на корме фонарем. Шанданьяк вдыхал воздух, с самого рассвета смутно пахнущий землей.

— Помогите, — снова всхлипнула женщина, когда я наконец добралась до нее.

Это была та самая беременная, которая перед крушением гладила живот. Волосы у нее теперь слиплись в кровавые сосульки. По джинсам и сиденью растекалось большое красно-черное пятно.

Капитан Чаворт заверил, что, по его расчетам, они увидят лилово-зеленые горы Ямайки уже после полудня, до ужина успеют обогнуть мыс Морант и окажутся в гавани Кингстона до темноты. Но хотя разгрузка «Громогласного Кармайкла» и означала конец заботам и волнениям капитана, от которых тот за последнюю неделю плавания заметно похудел, высадка на берег положит начало хлопотам самого Шанданьяка.

— Я ее потеряю, да?

В глазах у нее застыли слезы.

— Вам нужно наложить жгут, — выдохнула я, понимая, что говорит она отнюдь не про ногу.

И не забывай, сказал он себе укоризненно, вытаскивая из кармана сухарь, что как Чаворт, так и ты виноваты в половине возникших проблем. Сухарь ему на сей раз удалось кинуть куда дальше, чем в прошлый раз, и чайка поймала его, не нырнув вниз и на пару ярдов. Он повернулся к маленькому столику, поставленному здесь же на палубе, за которым пассажирам разрешалось завтракать, когда не было никаких срочных корабельных дел, и с удивлением обнаружил, что сидевшая за столом девушка поднялась со стула. Ее карие глаза искрились любопытством.

На бедре зияла глубокая рана. Из нее торчал осколок металла. По пальцам, которыми женщина инстинктивно зажимала края, текла кровь. Я сняла с нее кардиган и обвязала вокруг ноги. Не самый годный вариант, конечно; Дункан за такую первую помощь надавал бы мне по шее, но все лучше, чем ничего. Может, хоть так бедняжка не истечет кровью…

— Как вас зовут? — спросила она, когда я затягивала узел.

– И чайка их поймала? – спросила она.

— Зиба. Зиба Маккензи.

— А я Лиз Картрайд. Скажите моему мужу, что со мной случилось, хорошо? Скажете? Пожалуйста. Я вас прошу.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Шанданьяк, подходя к столику. Теперь он даже пожалел, что не брился сегодня. – Хотите, и ваш брошу?

— Сами скажете, когда выберетесь. Вам ясно?

Она кивнула, и я затянула узел потуже.

Девушка отодвинула стул и удивила Шанданьяка еще больше, сказав:

— Вот. Прижмите здесь рукой и надавите, — велела я, оглядывая вагон в поисках других уцелевших.

Тогда-то я ее и увидела — католичку. Она лежала на полу. Я заковыляла к ней.

– Я брошу сама… раз вы уверены, что она не побрезгует червями.

— Эй… — Я взяла ее за плечо. — Вы как?

Глупый вопрос. И так ведь понятно. Видимых травм у нее не было, но веки у женщины дрожали, на шее наливался огромный кровоподтек, а на бедре росла гигантская опухоль. Налицо повреждение внутренних органов. Я ничего не смогу для нее сделать.

Шанданьяк повернул голову и бросил взгляд на парящую птицу:

Вздохнув, я невольно обвела вагон взглядом, высматривая тех, кому еще можно помочь. Однако у женщины были иные планы.

Она схватила меня за руку и крепко сжала пальцы. Лицо у нее побелело, глаза распахнулись. Правда, глядела она не на меня. Куда-то за спину.

– Во всяком случае, это не слишком ее пугает. С легкой дрожью отвращения она взяла со столика прогрызенный червями сухарь и подошла к перилам. Шанданьяк обратил внимание, что сегодня утром девушка держится куда увереннее, чем раньше, и морская качка уже не так тревожит ее. Глянув вниз, девушка слегка отпрянула от перил, поскольку корма возвышалась на добрых десять футов над кипящими волнами. Ухватившись левой рукой за ограждение, она подергала его, словно проверяя на прочность.

Я могла бы вырваться, но тут она повернула голову. У нее были глаза Дункана. Такие же серо-зеленые, как горные озера. Поэтому я встала на колени и обхватила ее лицо ладонями.

Оставаться с ней — против всяких правил. Вокруг много других пострадавших, которым моя помощь нужнее. Теперь без разницы. Я больше не служила в спецназе и не могла оставить эту женщину умирать в одиночестве.

– Не хотелось бы мне свалиться за борт, – с нервным смешком заметила она.

Порой она содрогалась всем телом, словно сквозь нее пропускали разряд тока.

— Все хорошо, — повторяла я. — Я здесь.

Шанданьяк встал рядом и ухватил ее за левый локоть.

Пусть она слышит мой голос. Не важно, что я говорю, главное — его звучание. Пусть знает, что не одна.

Женщина силилась что-то сказать.

– Не бойтесь. – Он почувствовал, как сердце неожиданно забилось быстрее, и даже разозлился на себя за это.

— Он…

Она замолчала, дернулась и снова открыла рот. Зашептала совсем неразборчиво.

Девушка широко размахнулась и швырнула сухарь вверх. Чайка послушно спикировала, вновь подхватив угощение у самой воды. Девушка весело рассмеялась – Шанданьяк впервые услышал ее смех за все время путешествия.

— Не понимаю, — отозвалась я, наклоняясь ближе. — Что вы хотите?

Она посмотрела прямо на меня, схватила за руку и глубоко вдохнула, словно перед нырком в воду.

– Готова поспорить – чайка встречает все прибывающие корабли, зная, что люди рады избавиться от остатков провизии.

— Это он сделал… Ты должна кому-то рассказать.

— Кто он? — не поняла я. — Что сделал?

Шанданьяк кивнул, и они вернулись к столику.

— Прошу… — выдохнула она и затихла.

Женщина держалась до последнего, чтобы передать мне свою просьбу. Беда в том, что я совершенно не представляла, о чем речь.

– Конечно, у меня не слишком тугой кошелек, но знаете, о чем я мечтаю? – спросил Шанданьяк. – Я намерен сегодня с шиком поужинать в Кингстоне. Бифштекс с кровью, свежие овощи и нормальное пиво, а не эта прокисшая бурда, к тому же отдающая дегтем.

Глава 4

Когда на место происшествия прибыли первые бригады спасателей в касках и жилетах, я расстегивала обгоревшую одежду на девочке-подростке, чтобы ткань не травмировала ожоги третьей степени. Кожа на руках у нее была восковой, красной, вся в волдырях.

– А мне вот мясо не разрешают, – поморщилась девушка.

— Нужна марля и холодные компрессы, — крикнула я, махнув над головой, чтобы привлечь внимание.

Снаружи железнодорожные рабочие выводили пассажиров по насыпи. Уцелевшие помогали друг другу перелезать через кресла и выбираться сквозь разбитые окна. Неподалеку от меня мужчина в посеревшем от пыли костюме колотил по дверям стальным шестом — кажется, поручнем, слетевшим при крушении.

Шанданьяк передвинул стул чуть левее, в тень паруса. Он ощутил прилив интереса к этой девушке, и ему хотелось получше видеть ее лицо.

— Если можете двигаться, идите сюда, — крикнул спасатель, светя фонариком.

Выжившие, спотыкаясь, поползли к нему сквозь искореженный вагон. Они хватались за стену, бессильно висели друг на друге.

– Да, я заметил, что вы едите одни лишь овощи, – сказал он, поднимая салфетку. Она кивнула:

Спасатель протянул руку, помогая им выбраться. Люди вываливались из окна и оторопело брели вдоль насыпи на ту сторону, где спасатели раздавали одеяла и кофе.

— Ты ведь меня не бросишь?! — в панике взвизгнула девочка.

– Питательное и целительное – вот как это определяет мой врач. Он утверждает, что я заполучила мозговую лихорадку от промозглой атмосферы шотландского монастыря, где я воспитывалась. Он специалист и, наверное, прав, хотя, признаюсь, чувствовала я себя гораздо лучше, пока не стала следовать его предписаниям.

— Не брошу. Успокойся. С тобой все будет хорошо.

Шанданьяк рассеянно ухватил одну из ниточек и стал вытягивать ее из салфетки, потом другую.

— Неправда! — завопила пожилая женщина неподалеку, придавленная к креслу куском железа. — Мы все здесь умрем!

— Никто больше не умрет! — строго рявкнула я.

– Ваш врач? – спросил он как бы между прочим, опасаясь нарушить ее сегодняшнее веселое настроение и превратить ее вновь в ту неуклюжую, молчаливую пассажирку, какой она была весь прошлый месяц. – Не тот ли… грузный мужчина?

Вот только истерик нам не хватало.

— Выбирайтесь из поезда, — велел мне подоспевший спасатель. Он проверил, не забиты ли у девочки дыхательные пути, и кивком указал на мою ссадину. — Надо обработать и ваши раны тоже.