С начала 1879 года в штат дирекции ввели пятого инспектора, Сергея Яковлевича Предтеченского. То ли по флегматичности характера, то ли по нездоровью он не проявлял особой энергии и инициативы на новом поприще. И уже в конце 1879/80 учебного года «по прошению» вышел на пенсию.

Вместо него в августе 1880 года был назначен, на этот раз по просьбе самого Ильи Николаевича, Константин Михайлович Аммосов. Он с успехом преподавал в Вятской духовной семинарии. И мог бы сделать там себе карьеру. Однако Аммосов не захотел оставаться в Вятке, где похоронил грудного сына и молодую жену, которую сгубила скоротечная чахотка. Деликатный, мягкий характером, Константин Михайлович прибыл в Симбирск еще не оправившимся от большого горя.

Таким сложился штат Симбирской дирекции народных училищ к началу 80-х годов — самых сложных и трудных в жизни Ульяновых.

Родной дом

В августе 1878 года в жизни семьи произошло важное событие — Ульяновы переехали в собственный дом.

Почти девять лет они жили по частным квартирам. Меняли жилье шесть раз. Казенной квартиры директору народных училищ не полагалось. Ульяновы давно хотели обзавестись своим домом, но не было средств. Семья росла, вместе с ней росли и расходы, а жили на одно лишь жалованье Ильи Николаевича. Только благодаря бережливости, аккуратности, хозяйственности Марии Александровны нужды Ульяновы не знали.

Долгие годы откладывали деньги. И вот присмотрели дом на Московской. Улица считалась благоустроенной, с деревянными тротуарами, была вымощена, освещена керосиновыми фонарями.

Улица спускалась к Свияге, за мостом через которую начинался Московский тракт.

Дом был деревянный, одноэтажный с фасада и с антресолями со стороны двора. Двор большой, поросший травой. Вдоль заборов росли деревья, кусты бузины, три вяза высились в дальнем углу. Стояли хозяйственные постройки: дровяник, сарай, конюшня, два погреба. Над сараем и конюшней — сеновал.

Был еще во дворе бревенчатый флигель в три комнатки. Возле мазанка, там размещалась летняя кухня, и колодец с деревянной помпой и желобом, по которому вода стекала в деревянный чан.

Ко двору примыкал большой фруктовый сад. Он был молодым, восьмилетним, яблони еще только-только начинали плодоносить. Крыжовник, вишня, малина, сирень. А в конце тенистой аллеи, тянувшейся посредине сада, выросла одинокая осинка. Был в саду и цветник. Неподалеку от него уютно примостилась тесовая беседка с железной крышей. Четыре узенькие аллеи обрамляли сад вдоль заборов, обсаженных кустами акации.

К тому времени семья Ульяновых насчитывала уже восемь человек.

Четыре года исполнилось в те дни младшему из сыновей, Мите, родившемуся в августе 1874-го. А за полгода до переезда, в феврале 1878-го, родилась последняя дочь — Маняша.

С 1870 года жила с Ульяновыми няня, Варвара Григорьевна Сарбатова. До этого всегда приходилось тесниться. Теперь свои комнатки получили старшие, няня, малыши — детскую. И всем вместе есть где собраться: в доме гостиная и столовая. Комнаты Мария Александровна распределила так: мужу — рядом с гостиной и столовой; детям — наверху, в мезонине, куда вели две деревянные лестницы; няне — внизу. Себе она выбрала самую неудобную, проходную — рядом с кабинетом Ильи Николаевича.

Радовал родителей большой зеленый двор и, конечно, сад. Будет где резвиться малышам, есть чем заняться в саду и огороде старшим. Да и сама Мария Александровна увлекалась садоводством, привыкла еще с кокушкинских времен ухаживать за деревьями, грядками и цветами.

…И вот наступил наконец долгожданный и радостный день переезда. На подводах перевозили мебель: мелкие вещи, одежду, утварь переносили на руках, ведь сад нового дома выходил на Покровскую, где была старая квартира. Взад-вперед носились взволнованные дети, то и дело роняя свои игрушки и книжки. Это был незабываемый день.

Теперь Мария Александровна почувствовала себя настоящей хозяйкой.

Заходили друзья, поздравляли с покупкой. Мало кого знали Ульяновы девять лет назад, когда только-только прибыли в Симбирск. А сейчас сколько славных людей полюбили их! Своим человеком в доме стал Арсений Федорович Белокрысенко — крестный отец Володи и Маняши. Человек редкой доброты и такта, близкий друг Ильи Николаевича; они жили душа в душу. Даже обычай завелся: каждую субботу встречаться за шахматами. Оба очень увлекались ими, играли на равных и, когда сходились, забывали порой об ужине.

По-прежнему дружил с Ульяновыми Валериан Никанорович Назарьев. Приезжая в Симбирск из своей Назарьевки, заглядывал к старым знакомым. Илья Николаевич чувствовал, что его сторонник и помощник потихоньку начинает остывать к народной школе. Но в вину ему это не ставил, своих взглядов и убеждений давнему знакомому не навязывал. У каждого свой путь, свои заботы. Спасибо и за то, что не забывает, готов помочь.

Частенько навещал Ульяновых доктор Иван Сидорович Покровский. Он стал добрым приятелем. Характер у него был открытый, полный дружелюбия и расположения. Искренне сочувствовал он Илье Николаевичу в многотрудных хлопотах и заботах. Илья Николаевич любил вспоминать с доктором Казань, университет — оба учились там на разных факультетах. Иван Сидорович, «незаконнорожденный» сын известного музыковеда Улыбышева и крепостной крестьянки, приехав одновременно с Ульяновым в Симбирск, быстро приобрел репутацию лучшего детского врача, бесплатно лечил учащихся, близко сошелся с интеллигенцией города. По рукам ходили написанные им эпиграммы, памфлеты и статьи, в которых обличал он неблаговидные деяния «отцов города», за что и бывал иногда без службы. Свои жизненные принципы, которых рекомендовал придерживаться каждому, Покровский формулировал достаточно четко: «Не воруй, не блуди, не пьянствуй, не мошенничай, не лги, не ленись и делай дело по мере сил — при отсутствии этих пороков будешь человек первого сорта».

Приятно было видеть в новом доме и веселую говорунью Анну Дмитриевну Ильину, которую весь город звал «старшей повивальной бабкой». Она принимала всех новорожденных в семье Ульяновых, была в доверительных отношениях с Марией Александровной.

В числе тех, с кем Ульяновы поддерживали знакомство и дружбу, были люди, связанные с Ильей Николаевичем общей работой. Все они были достаточно близки Ульяновым, но особенно сердечные отношения складывались с Владимиром Михайловичем Стржалковским и Владимиром Игнатьевичем Фармаковским.

Человеком энергичным, увлекающимся, принципиальным и смелым был Фармаковский. Он приехал в Симбирск всего полтора года назад, в начале 1877 года. Прежде преподавал в Вятке историю и русскую словесность, служил там мировым судьей. Как-то в Вятке дело дошло до того, что он, будучи мировым судьей, два раза вызывал к себе в присутствие не кого-нибудь, а самого вице-губернатора, управляющего в то время губернией, — настоял на том, чтобы он как свидетель давал показания стоя. Вятские управители стали преследовать Фармаковского, обвинили в принадлежности к некоему противозаконному кружку, девизом которого якобы была заповедь: «Все, что от правительства или от дворянства, осуждать». В конце концов Фармаковскому пришлось уехать. Он с удовольствием стал работать под началом Ильи Николаевича, ценил отношения, сложившиеся в дирекции училищ. Ему нравились простота и дружелюбие начальника, его интеллигентность и увлеченность делом. И тот высоко ценил Фармаковского как знающего специалиста, автора интересных трудов: «Школьная диэтика», «Управление детьми» и других. Владимир Игнатьевич бывал иногда порывист, горяч — его охлаждала основательность и неспешность Ульянова, к которому он вскоре искренне привязался.

Очень симпатичной оказалась и его супруга Клавдия Арсеньевна. Их дети — Борис, Мстислав, Маргарита — были ровесниками Владимира, Дмитрия и Ольги Ульяновых, с которыми быстро подружились.

С каждым годом крепла дружба Ильи Николаевича с Иваном Яковлевичем Яковлевым. После окончания университета, с 1875 года, тот работал окружным инспектором чувашских школ. Деятельный, энергичный, настойчивый, инспектор не раз обращался за поддержкой и помощью к очень уважаемому им директору народных училищ, советовался с ним по самым разным вопросам и всегда находил взаимопонимание и искреннее участие в делах. Взаимная симпатия связывала и семьи Ульяновых и Яковлевых.

Не было, пожалуй, дня, когда не заглядывали в дом на Московской улице народные учителя и учительницы. Кроме Василия Андреевича Калашникова, уже несколько лет работавшего учителем приходской школы, за советом и помощью, а то и просто так, на огонек, заходили многие другие преподаватели. Они неизменно встречали здесь радушный прием. Илья Николаевич, простой и открытый в общении, мог часами обсуждать со своими подчиненными разнообразные школьные проблемы. Эти домашние встречи и беседы многое давали народным учителям.

Особенно сдружилась с семьей директора училищ молодая преподавательница Вера Васильевна Кашкадамова. После окончания Высших женских курсов ей предложили место преподавателя математики в гимназии. Но она приняла приглашение Ильи Николаевича, пошла работать в женское начальное училище и оказалась весьма умелым преподавателем. Илья Николаевич, всегда питавший к толковым и усердным работникам особое пристрастие, частенько навещал училище, помогал ей, поддерживал, наставлял.

…Налаживался быт семьи. Есть свой дом, есть собственный сад. Но главное, конечно, не в этом, главное, что спустя пятнадцать лет после замужества пришло к Марии Александровне ощущение устроенности, надежности существования. Она чувствовала это острее и полнее мужа. Сказывались не только житейская опытность и практический склад ума, не только постоянное живущее в ней стремление к ясности, определенности — говорил инстинкт женщины, матери, призванной самой природой свить надежное и уютное гнездо.

Мария Александровна была счастлива.



Благодаря стараниям матери Владимир и Ольга к пяти годам уже умели читать. Очень любили детские книги и журналы, заучивали наизусть стихи, увлекались рассказами из русской истории. Мать учила их немецкому и французскому, игре на рояле, пению. Аккуратность, умение чередовать труд с отдыхом, сдержанность и одновременно жизнелюбие — эти черты ее характера невольно перенимались детьми.

Старался побольше времени проводить с малышами и отец. Он умел веселиться, играть с ними, умел вести и серьезные беседы. Ребята любили слушать его рассказы о временах года, грозах и дождях, странах и морях, он знакомил их с мерами веса, единицами измерения времени и пространства, с географическими картами.

Володя к семи-восьми годам уже немало знал, по для поступления в гимназию необходима была специальная подготовка. Старший брат надолго запомнил, каким мучением были для него казарменные нравы в приготовительном классе. Поэтому решительно заявил, что Володю следует готовить в гимназию дома. Родители прислушались к мнению старшего сына, и Володя две зимы занимался с домашними учителями.

Снова был приглашен Василий Андреевич Калашников. Но он давал уроки недолго: в последнее время Калашников болел. А жил он далеко, в Подгорье, почти у самой волжской пристани, и взбираться на крутую гору было ему трудновато. Его заменила в семье Ульяновых учительница Вера Павловна Ушакова. Она работала в женском приходском училище на Панской улице.

Владимир бегал на занятия к ней домой, благо она жила неподалеку, во флигеле при училище. Веселая, улыбчивая, с ласковыми глазами, в строгом платье, с аккуратно уложенной на голове длиннющей косой, она всегда была приветлива. Ее доброта и обаяние, умение пошутить и быть строгой в час занятий привлекали детей.

Учительствовать Вера Павловна стала после гимназии, которую окончила с золотой медалью, и была прекрасным педагогом. Преподавала немецкий и французский, музыку, пение. Очень любила театр, ставила ученические спектакли.

Занятия с Володей доставляли учительнице истинное удовольствие: ему все давалось легко. К лету 1879 года будущий первоклассник был готов к вступительным экзаменам: знал важнейшие события «священной истории Ветхого и Нового завета», умел читать по-церковнославянски. Не страшил Володю экзамен по русскому языку, включавший в себя диктант, анализ простого предложения, чтение наизусть басен и стихов. Не вызывала опасения и арифметика, где требовались умение считать, знание четырех действий, решение задач в уме.

В начале августа Илья Николаевич представил директору гимназии официальное прошение — заявление с просьбой допустить сына к испытаниям. 11 августа 1879 года Володя Ульянов успешно сдал экзамены и решением педагогического совета был принят в первый класс.

Сложные и противоречивые чувства испытывали родители, проводив сына в это учебное заведение. Слишком уж живой, непосредственный характер был у него, чересчур обостренное чувство честности и справедливости. Сумеет ли он сохранить самобытность своей натуры в полуказарменной обстановке гимназии?

Нравы в гимназии не отличались мягкостью и деликатностью, дисциплина была строжайшей. Даже самовольные посещения театра и вечерние прогулки в городском саду расценивались как серьезные проступки. Уезжая на каникулы, воспитанники получали в канцелярии гимназии отпускной билет. Возвращаясь, они сдавали этот документ с отметкой полиции о поведении и справку священника о выполнении религиозных обрядов.

«Для Саши гимназия была бурсой, — вспоминала Анна Ильинична, — с грустью и возмущением рассказывал он мне о некоторых грубых проделках товарищей, о солдатском грубом и часто несправедливом отношении учителей». За все «время прохождения курса он не видел в гимназии ничего положительного, а смотрел на нее только как на необходимый мост в университет».

Гимназия считалась одной из худших в Поволжье. Преподаватели древних языков не были в достаточной степени квалифицированными. Словесность также преподавалась кое-как. Начало ученья Володи совпало с назначением в Симбирскую гимназию нового директора — Керенского, сменившего ханжу и казнокрада Вишневского. Новый директор взялся за дело круто, он решил во что бы то ни стало «подтянуть» учебное заведение. Было приглашено несколько новых преподавателей — выпускников Казанского университета. Но почти все педагоги, как старые, так и новые, по сути были чиновниками, они дорожили службой и старательно выполняли официальные циркуляры и требования в надежде на чины, ордена, звания. Напичкать учеников разными сведениями — вот чего почти все они за редким исключением добивались главным образом. И уж меньше всего их интересовали внутренний мир воспитанников, их надежды и чаяния. «Оригинальность мальчика, — вспоминал один из выпускников, — считалась чем-то предосудительным, сильная любознательность — неуважением к старшему. Учителя, сами люди бесправные, были орудием проведения в школе принципа, что высшая добродетель — послушание».

Добиваясь внешнего благонравия и дисциплинированности, Федор Михайлович Керенский пунктуально внедрял в жизнь все официальные требования и установления. И во многом его вина в том, что атмосфера в гимназии была скучной и мертвящей. Вся система обучения и воспитания была направлена на то, чтобы не развивать, а подавлять личность, не научить думать, анализировать, размышлять, а развить способности к запоминанию.

Гимназисты не любили свое учебное заведение. Многие из них после выпуска вспоминали о нем далеко не благодарно:



В угрюмом застенке «классической» школы
Я помню вас всех, как сейчас,
Бездушных, как все вы, наук протоколы
Насильно внедрявшие в нас…
От ваших уроков, от вашей системы
Тупели и гасли умы…
О, как глубоко ненавидели все мы,
О, как презирали вас мы…



Эти строки принадлежат поэту Аполлону Коринфскому, сидевшему в младших классах за одной партой с Владимиром Ульяновым.

В первом же классе осталось на второй год семеро соучеников Володи. А он не только сразу втянулся в занятия, но при переводе во второй класс получил первую награду — похвальный лист и книгу. Этот успех очень обрадовал родителей.

Илья Николаевич, несмотря на частые отлучки из дома, на загруженность делами, постоянно интересовался ученьем детей, помогал им, объяснял непонятное, советовал, что читать, показывал разные приборы и модели, водил на экскурсии в физические кабинеты учебных заведений Симбирска. И дома он был внимательным, доброжелательным, но требовательным педагогом. Не любивший поучений, назидательных бесед, он не жалел времени на объяснения. Анне растолковывал трудно написанный учебник грамматики и терпеливо просматривал в планах или готовом виде все ее сочинения. Вместе с Александром он начал изучать основы греческого языка, который в его время еще не преподавался в гимназиях. Владимир тоже с первых дней учения почувствовал помощь и поддержку отца; привык ежедневно сообщать родителям о своих школьных делах.

«Возвращаясь из гимназии, Володя рассказывал отцу о том, что было на уроках и как он отвечал. Так как обычно повторялось одно и то же — удачные ответы, хорошие отметки, то иногда Володя просто, быстро шагая мимо кабинета отца по проходной комнате, через которую шла его дорога к себе, наверх, скороговоркой на ходу рапортовал: „Из греческого — пять, из немецкого — пять“.

Так ясна у меня перед глазами эта сцена: я сижу в кабинете отца и ловлю довольную улыбку, которой обмениваются отец с матерью, следя за коренастой фигуркой в гимназической шинели, с торчащими из-под форменной фуражки волосами, проворно мелькающей мимо двери», — вспоминала Анна Ильинична.

Илья Николаевич был для детей образцом. «И все в нем: его речь, сама его личность, проникнутая верой в силу знания и добра в людях, действовала, несомненно, развивающим и гуманизирующим образом и на детские души, и мы рано научились признавать необходимость и важность знания». Это тоже свидетельство Анны Ильиничны.

Ребята тянулись к знаниям. И не потому, что их принуждали учиться или запугивали неприглядным будущим, если они не получат гимназических аттестатов. Каждодневный пример родителей, верящих в силу знания, — вот что влекло их к книге, к географическим картам, к словарям. Они учились в гимназиях, но главную школу проходили дома.

Илья Николаевич досконально знал дурные стороны гимназической жизни. И осторожно, ненавязчиво пытался помочь детям противостоять ее отрицательному влиянию. Он понимал, что воспитывают не нравоучения и не страх наказания, а прежде всего личный пример наставника, образ его жизни. Чтение, шахматы, музыка — вот чем заполнялся досуг отца в те дни, когда он не бывал в разъездах. Дети, слушая его частые рассказы о том, что он видел в поездках, невольно воспринимали его суждения о жизни. Увлеченность отца своим делом, глубокая внутренняя ответственность за него заставляли детей так же добросовестно относиться к учению, к домашним обязанностям.

Университетом нравственного воспитания, становления личности для детей была в первую очередь семья.

Здесь жили разумно, возвышенно, ясно, а главное — так искренне, что эта жизнь старших без всяких понуканий и упреков становилась для младших единственно возможной и единственно желанной. Отец предан делу, работа для него — высший долг, который он исполняет без жалоб и стенаний. Мать абсолютно равнодушна к тому, что называлось тогда светской жизнью. Друзей немного, но это друзья настоящие. В доме ценится умная книга, привечается шутка, остроумный экспромт. Здесь умеют работать, умеют и отдыхать, веселиться. Дети не слышат жалоб взрослых на собственные неудачи, зато родители озабочены неустроенностью других и всегда готовы прийти на помощь каждому, кто в этом нуждается. Влечение к чинам, к накопительству, к роскоши всем чуждо. Высшим достоинством почитаются трудолюбие, ум, порядочность; награды, будь то медали детей за успехи в ученье или ордена отца, воспринимаются только как традиционное поощрение стараний.

В 1880 году, когда Анне не было еще шестнадцати лет, она, единственная из выпуска женской гимназии, получила Большую серебряную медаль. А ведь старшая дочь занималась в этом своеобразном и сравнительно редком учебном заведении, «состоявшем в ведомстве императрицы Марии», всего лишь пять лет.

Аня по примеру отца хотела стать народной учительницей. Но юный возраст был тому помехой. И лишь через год после окончания гимназии она получила место помощницы учительницы в одной из начальных школ Симбирска.

Казалось, жизнь Ульяновых ничем не отличалась от жизни других. Хлопотала по хозяйству мать. Бегали в гимназию дети. Звучал рояль. И детский плач раздавался иногда. И требовательный мамин голос.

Обычная на первый взгляд жизнь.

Но было и нечто иное. В этом доме взволнованно говорили о судьбах народа. Тут звучали стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова и Плещеева. Читали Белинского, Добролюбова, Писарева.

Стенам этого дома не приходилось слышать оскорблений или крика, обид. В семье не знали ссор. Здесь спорили, возражали, не соглашались, отстаивали свою точку зрения, но не скандалили, не обижали друг друга, не унижали, не насмехались. Характер взаимоотношений, стиль жизни были удивительно добрыми, сердечными.

Вот как вспоминала народная учительница Вера Васильевна Кашкадамова о вечерах, проведенных в доме Ульяновых:

«Бывало, приду к Илье Николаевичу по делу, сидим в кабинете, обсуждаем достоинства и недостатки учебников… Дверь кабинета тихо отворяется, и Мария Александровна с улыбкой спрашивает: „Илья Николаевич, скоро вы кончите, у нас самовар уже готов“. Илья Николаевич встает, потирает руки: „Сейчас, сейчас! Идемте чай пить“, — говорит он мне. Деловые разговоры кончаются, они не выходят за порог директорского кабинета, и мы, весело разговаривая, идем в столовую, а там уже собралась вся семья.

Илья Николаевич шутит, говорит о школе часто в ироническом тоне, рассказывает школьные анекдоты, а у него их было много, — все смеются, всем весело.

Тепло и уютно чувствуешь себя в этой дружной семье. Дети болтают, рассказывают события из своей жизни…

Но вот разговор между взрослыми касается какого-нибудь серьезного вопроса, и выражение лица сидящего против меня Володи резко меняется: он даже как-то крепче и плотнее усаживается на стул и, ссутулясь несколько, поглядывая на говоривших как-то исподлобья, причем упрямый завиток падал ему спереди на лоб, весь превращался в слух и внимание. По выражению его лица можно было прочесть его отношение к затронутому вопросу: оно было то одобрительное, то недоумевающее; порой брови его сдвигались. Время от времени слышались его короткие замечания: „Гм. Ну да!“, „Нет“, „Почему?“ Видно было, что он близко принимал к сердцу то, о чем говорили старшие. Когда речь заходила о какой-нибудь несправедливости, то не только лицо, а вся фигура его выражала негодование.

Илья Николаевич иногда просто усмехался, продолжая разговор, иногда приостанавливался, возражая Володе; но тот не всегда соглашался, а вступал порою в спор с отцом, доказывая горячо свое мнение. Тогда Илья Николаевич тоже серьезно объяснял Володе не понятое им. Вообще в семье Ульяновых дети всегда свободно и просто обращались к родителям и вступали в общий разговор — от них никогда не отмахивались, им давали всегда ответ или объяснение».

Искренним и радушным был и для детей и для взрослых дом на Московской улице, в которой жила одна из самых уважаемых в Симбирске семей.

Итоги десятилетия

Обычно в конце года Илья Николаевич составлял отчеты о народном образовании в губернии. Этого требовал учебный округ. Сам он считал, что о состоянии такого важного дела, о направлении его развития, об удачах и неудачах, о трудностях и проблемах должно знать как можно больше людей. Поэтому отчеты — с подробными статистическими выкладками, с характеристикой школ и учителей, со сведениями об ассигнованиях — он печатал в местной газете, издавал отдельными книжками в Симбирске и Казани. Отчеты были немногословны, логичны. Обзор школ давался сжато, предложения были реалистичны и обоснованны. Директор училищ скрупулезно отмечал, что из намеченного выполнено, что нет, по какой причине.

К отчету в конце 1879 года Ульянов приступал с волнением. Это было нетрадиционное обозрение школьного дела за минувший год. Исполнилось десять лет его работы инспектором и директором народных училищ. Хотелось дать полный анализ минувшего десятилетия.

Кажется, еще совсем недавно разглядывали они с Марией Александровной незнакомый город на высоком правобережье Волги, где предстояло жить и работать. А вот уже пролетело целых десять лет. Сколько изъезжено верст, сколько увидено, сколько новых знакомых они обрели здесь, в Симбирске. Повзрослели Аня и Саша, десятый год идет Володе, восемь исполнилось Оле, подрастают младшие — Маняша и Митя. Идет время, меняя людей, торопя события, ставя новые проблемы.

Илье Николаевичу не надо было рыться в справочниках, чтобы вспомнить, как обстояло дело с народными школами десять лет назад. Он помнил все: и первые поездки десятилетней давности, и безрадостные цифры в отчетности тех лет, и удручающий уровень большинства учителей. И с тем большим удовлетворением отмечал, чего удалось добиться за десять лет.

Число начальных школ — вот парадокс! — уменьшилось с 462 до 425. Но если раньше добрая часть их значилась лишь на бумаге, то теперь каждая существовала реально. А численность учащихся увеличилась с 10 564 до 15 561, то есть почти наполовину! Вознаграждение учительского труда утроилось. Построено полтораста новых школ. Школьный бюджет вырос почти в три с половиной раза! С каждым годом становится все больше педагогов, получивших специальную подготовку. А одно из самых существенных изменений то, что программы стали содержательнее, объем учебного материала увеличился. Выпускники народной школы получают больше знаний, они стали образованнее, чем раньше.

Илья Николаевич знал положение в соседних губерниях Поволжья — там народное образование развивалось медленнее. И хотя были основания почувствовать удовлетворение, он все же не обольщался достигнутым и в отчете за десятилетие обратил внимание и на нерешенные проблемы. А их хватало.

Сельских школ пока все еще мало — всего лишь четыре на семнадцать населенных пунктов, расположенных в среднем на пространстве в 78 квадратных верст! Из каждых сорока трех представителей мужского населения учился только один, а число учащихся девочек просто ничтожно: одна из 313 жительниц губернии. Из 424 учителей (не считая законоучителей) всего 44 окончили учительские семинарии. Только чуть более половины школ размещено в подходящих помещениях. Многие школы переполнены учениками. Десятки тысяч детей не учатся только потому, что в деревнях, где они живут, нет школ. А в некоторых уездах другая беда: есть школы, но из-за мизерности учительского жалованья подходящих людей трудно найти. Илья Николаевич с болью писал о том, что по-прежнему «положение народного учителя ничем не обеспечено в будущем: не щадя сил, ни здоровья при исполнении своих нелегких обязанностей, он к концу своей нередко тридцатилетней службы остается без всяких средств».

Вывод напрашивался сам собой: рано успокаиваться, начальное образование народа еще надо развивать и развивать.

А где взять деньги? Автор воздержался от прямых рекомендаций, но привел красноречивые цифры: субсидия земства составляла четвертую часть ассигнований на народное образование, а казна финансировала всего-навсего пять процентов. Остальные средства — деньги сельских и городских обществ, частные пожертвования. Вывод сделать было нетрудно: не слишком озабочено государство ужасающей безграмотностью своих граждан.

За десять лет работы Ульянов убедился: будущее народной школы в первую очередь связано с ростом доверия к ней широких слоев населения. Конечно, и государственная копейка должна идти на образование, и пожертвования частных лиц не во вред, и земство может и должно побольше раскошелиться на школы. Но коренником в «школьной упряжке» пока является сам народ. Это заключение было основным.

Отчет был напечатан в майском номере «Журнала министерства народного просвещения» за 1880 год. Картина, нарисованная в нем, была объективной — читателю было над чем поразмышлять.



11 ноября 1880 года исполнилось двадцать пять лет службы Ульянова в ведомстве народного просвещения. Учителя народных школ преподнесли своему директору приветственный адрес, подарили письменный прибор. В этот же день Илья Николаевич написал, как того требовали служебные правила, прошение попечителю Казанского округа, выразив желание остаться на службе еще на пять лет.

В этой просьбе не было ничего необычного. И после узаконенного срока службы многие занимали свои посты еще не один год. Директор Симбирской гимназии Вишневский прослужил сорок лет. Иные работали еще дольше. Илья Николаевич не собирался идти на пенсию. Не представлял себя без службы, хотел еще многое сделать.

Попечитель учебного округа Шестаков, зная безупречную службу директора народных училищ, попросил министра народного просвещения удовлетворить просьбу Ильи Николаевича. Казалось, не было никаких оснований для отказа.

И тут прозвучал первый тревожный сигнал. Министр просвещения Сабуров отклонил представление попечителя учебного округа. Он сообщал, что согласен оставить Ульянова на службе только на один год. Шестаков написал в Симбирск официальное, с оттенком извинения письмо: «Милостивый государь Илья Николаевич. Вследствие представления моего об оставлении Вашего превосходительства на службе на пять лет по выслуге 25-летнего срока, г. управляющий Министерства народного просвещения предложением от 11 сего декабря за № 14 055 уведомил меня, что Его превосходительство согласен на оставление Вас на службе только на один год, со дня выслуги 25-летнего срока, с 11 ноября 1880 г., о чем будет внесено в приказ по Министерству народного просвещения…»

Грустным оказался конец декабря 1880 года для Ильи Николаевича. Десять с лишним лет он трудился в Симбирске увлеченно, с полной отдачей всех своих сил и способностей. Ему нет и пятидесяти. Что ж, уходить в отставку? Шестеро детей. Старшей недавно исполнилось только шестнадцать, младшей не было еще и трех лет… На сторублевую месячную пенсию даже такой экономной хозяйке, как Мария Александровна, при постоянно растущей дороговизне вряд ли удастся свести концы с концами.

…Тягостно на душе, но надо работать. В январские дни 1881 года Илья Николаевич составил годовой отчет. Затем отправился в очередную поездку по народным школам. Возвратившись, изложил свои наблюдения и выводы, подготовил для «Симбирских губернских ведомостей» публикацию о состоянии народного образования.

В субботу, 14 февраля, скончался Николай Александрович Языков. Он оставил пост председателя Симбирского училищного совета еще в 1874 году, но всегда помогал Илье Николаевичу и защищал его как только мог. И вот одного из друзей не стало… 1 марта 1881 года в «Симбирской земской газете» появилась большая статья В. Н. Назарьева о Николае Александровиче; писатель прочувствованно рассказывал о незаурядном человеке.

В этот же воскресный весенний день в Петербурге произошло событие, затмившее все другое: от взрыва бомбы скончался Александр II.

Уже несколько лет за полной драматизма героической схваткой народовольцев с правительством напряженно следили во всех уголках России.

Симбиряне буквально «до дыр» зачитывали газеты с правительственными сообщениями о покушении на петербургского градоначальника Трепова, об убийстве Степняком-Кравчинским шефа жандармов Мезенцева, о выстреле Соловьева в Александра II, о взрыве, осуществленном Степаном Халтуриным в Зимнем дворце.

Но был еще один источник информации — рукописные, гектографированные и печатные прокламации, распространявшиеся подпольщиками. Однажды на фонарном столбе недалеко от здания классической гимназии кто-то приклеил «возмутительный» листок. Прокламация призывала на развалинах буржуазного строя создать «новый мир — мир труда». Она вызвала много толков в Симбирске.

Илья Николаевич, как и другие директора народных училищ и средних учебных заведений, время от времени получал от попечителя учебного округа секретные документы с изложением взглядов революционных кружков, со списками неблагонадежных учителей, которых запрещалось допускать к преподаванию в народных школах. Довелось ему читать и подлинные нелегальные издания. Как-то смотрителю сызранских училищ прислали по почте прокламацию Исполнительного комитета «Народной воли», в которой рассказывалось о нашумевшей попытке революционеров 19 ноября 1879 года взорвать царский поезд на Московско-Курской железной дороге. Смотритель поспешил отослать ее в Симбирск Ульянову, которому был подчинен по службе. Местные жандармы с опозданием узнали об этом, за что получили нагоняй от начальника губернского жандармского управления. «Вы имели полное право, — выговаривал генерал фон Брадке своему помощнику в Сызрани, — потребовать, чтобы он (смотритель училищ. — Авт.) вам представил прокламацию… Подобные возмутительные воззвания не должны быть известны никому, кроме как жандармскому ведомству». О прокламации генерал тотчас же доложил в Петербург и затребовал ее у Ильи Николаевича для снятия копии, попросив директора в будущем не подшивать в свой архив подобные документы, а сразу же передавать ему.

…Правительственное сообщение о покушении на Александра II поступило в Симбирск по телеграфу. Известие взбудоражило тысячи людей. Пошли различные толки, все хотели знать, как идет расследование в Петербурге, какие меры приняты.

4 марта в Троицком соборе состоялась панихида по покойному императору. Илья Николаевич был на этой службе, вернулся из собора очень взволнованный. Для него, чья молодость прошла при деспотизме Николая I, царствование Александра II, особенно его начало, было светлой полосой, да и по своим убеждениям он был против террора и насилия.

Анна Ильинична хотела поподробнее поговорить с отцом, но он уклонился от этого. Саша предпочел тоже отмолчаться. «Ильичу было тогда только одиннадцать лет, — писала Н. К. Крупская, — но такие события, как убийство Александра II, о котором все кругом говорили, которое все обсуждали, не могло не волновать и подростков. Ильич, по его словам, стал после этого внимательно вслушиваться во все политические разговоры».

3 апреля 1881 года участники покушения были казнены.

Кое-кто в Симбирске думал, что руководит народовольцами лицо, имеющее громадные денежные средства. Многие крестьяне считали, что царя убили помещики за то, что он якобы хотел дать мужикам настоящую волю. Были и другие суждения. Хватало клятв в преданности трону. Метались громы и молнии в адрес революционеров.

Всех интересовало: какой курс изберет новый царь? Александр III в своем манифесте 29 апреля заявил, что будет охранять самодержавную власть «для блага народного от всяких на нее поползновений».

События 1 марта вызвали жесточайшую реакцию. В правительстве произошли перемены. Ушел в отставку министр народного просвещения Сабуров. Его преемником стал бывший попечитель Кавказского учебного округа Николаи.

Учитывая смену начальства, Илья Николаевич 1 ноября 1881 года снова отправил попечителю Казанского учебного округа прошение. «Ввиду приближения 11 ноября — срока оставления меня на службе, — писал он, — по выслуге 25-ти лет, на один год, имею честь покорнейше просить ходатайства Вашего превосходительства об оставлении меня на службе на 5 лет».

Попечитель округа — как и в первый раз — сразу же по получении прошения уважаемого им симбирского директора обратился с представлением к новому министру. «Принимая во внимание, что директор народных училищ Ульянов, — говорилось в нем, — постоянно отличается примерным усердием к службе и пользуется вполне заслуженным доверием местного общества, он заслуживает оставления на службе в занимаемой должности еще на четыре года с 11 сего ноября».

Полтора месяца не было никаких известий. 19 декабря Илья Николаевич попросил попечителя округа выдать удостоверение о праве на получение пенсии, полагающейся за 25-летнюю выслугу. Наконец 30 декабря пришло сообщение о продлении его службы еще на четыре года.

Лето в Кокушкине

Лета ждали в семье с нетерпением и дети и взрослые. Сколько радости оно несло с собой! Распростились до осени с гимназией старшие, резвятся в зеленом дворике и в саду малыши. И Мария Александровна там же: она могла возиться в саду часами. Глубокая привязанность к земле жила в ней с детских лет. Мария Александровна всегда остро ощущала вечную связь человека и земли. Хотела, чтоб и дети не росли равнодушными к природе, чтоб и они любили и ценили труд на земле.

Красота окрестностей Симбирска редко кого не волновала. С высокого берега глазу открывались громадные просторы: широкая пойма реки с ее лесами, заливными лугами и старицами, с живописными заволжскими селами. Илья Николаевич, сам выросший на Волге, любил прокатиться на пароходе, отправиться на лодке на острова, порыбачить, посидеть у костра. Глубоко западали в душу детей эти вечера, надолго запоминались песни рыбаков, их откровенные разговоры с отцом… Не здесь ли, на Волге, которую исстари называли главной улицей России, приходило к ним чувство сопричастности с великой землей, с ее талантливым народом!

Мать остерегалась пускать детей на Волгу одних — река быстрая, с водоворотами, омутами и большим движением судов. А вот на тихой Свияге, которая протекала ближе к дому, старшие — Аня, Саша, Володя и Оля — бывали частенько. Летнее утро для них — по заведенному обычаю — с купанья и начиналось. Ульяновы арендовали у чиновника Рузского на два часа купальню. Туда отец шел с мальчиками в первую «смену», мать с девочками — во вторую. И почти каждый раз, спускаясь к реке, они встречали учителя немецкого языка Штейнгауэра, который направлялся в другую частную купальню — немца Коха. Илья Николаевич шутил:

— Русский идет к Рузскому, а немец — к немцу!

Много радости приносил сад. Разрастались яблони, плодоносили вишня, крыжовник, малина. Хозяйкой здесь была, конечно, Мария Александровна, все домашние ей помогали. Мать завела строгий порядок: с какого дерева есть раньше яблоки, какие собирать для варенья, какие назиму. Указывала и грядки клубники, кусты малинника, крыжовника, где могли «пастись» дети. А три вишневых деревца возле беседки стояли необобранными до 20 июля — дня именин Ильи Николаевича — в подарок отцу…

Сад, купание на Свияге, поездки по Волге — все это приносили детям летние каникулы. Но было еще одно, главное событие, которого ожидали с нетерпением. К нему уже с зимы начинали готовиться, заранее назначали день, мечтали о нем. Это была поездка в Кокушкино, в ту самую деревеньку, где жила некогда Мария Александровна. Туда почти каждый год съезжались все четыре ее сестры со своими домочадцами. Специально для гостей Александр Дмитриевич Бланк выстроил рядом с двуэтажным домом флигель, где они и размещались. Но для любимой дочери Марии обычно отводили комнату в мезонине старого дома.

К приезду Ульяновых приурочивала свои поездки в Кокушкино и семья Веретенниковых, с сыном которых Колей был очень дружен Володя.

Из Симбирска в Казань плыли пароходом. Здесь гостили у Веретенниковых, а затем на лошадях выезжали в Кокушкино. Непоседливый, бойкий Владимир забирался обычно на козлы к ямщику со своей неизменной шуткой:

— А что, дядя Ефим, был бы кнут, а лошади пойдут, да?

Живописными были места вокруг Кокушкина. Старый парк шумел на берегу небольшой речки Ушни, перегороженной плотиной. Недалеко зеленели леса. И здесь, как и в Симбирске, были сад, огород, цветники. На реке стояла старая купальня, которая медленно погружалась в воду, как только в нее вваливалась многочисленная детвора.

Постепенно из-за неимения средств хозяйство в Ко-кушкине ветшало. Печи были испорчены — не топились, крыша протекала, лодка — и та была дырявой. Но для детей тут открывался особый мир — мир простой деревенской жизни, заполненной каждодневным трудом. Они дружили с крестьянскими сверстниками, видели жизнь простого народа, начинали понимать, чем живут, о чем думают люди земли. Ребята гоняли в ночное лошадей, работали в саду и огороде, помогали взрослым в домашних делах. Непритязательный деревенский быт приучал их уметь довольствоваться в жизни самым необходимым.

Среди крестьян были добрые знакомые. Частенько заглядывал к Ульяновым охотник и рыбак Карпей. Илья Николаевич называл его поэтом и философом — Карпей любил потолковать о серьезных жизненных проблемах, рассказывал много интересного.

Дети внимательно вслушивались в разговоры отца с жителями села, своими глазами видели неизбывную нужду и бедность в избах с соломенными крышами. Живой, реальной иллюстрацией к горьким некрасовским стихам о трудной судьбе народа была жизнь окрестных деревень.

Никакой отчужденности между приезжими и местными жителями не существовало. Марию Александровну, дольше всех дочерей Бланка жившую в Кокушкине, помнили и любили здесь многие. Приходили к ней за помощью и советом, в том числе и медицинским. Она всегда привозила с собой лекарства и раздавала их крестьянам.

От матери и отца узнавали младшие Ульяновы названия трав и цветов, учились наблюдать за жизнью природы. Александр, уже вступивший в пору отрочества, увлекался охотой, собиранием гербария. Став студентом, он там же, в Кокушкине, проводил разные биологические опыты, препарировал лягушек и даже увез с собой в университет образцы кокушкинской почвы для исследования и анализа.

Поездки в Кокушкино были почти ежегодными. Только Илье Николаевичу не всегда удавалось выехать с родными — ведь он не имел официального отпуска и каждый раз был вынужден просить об этом свое окружное начальство. Иногда ему давали всего несколько дней отдыха, в другой раз удавалось приехать недели на две. И как только он появлялся, в Кокушкине наступал праздник. Отменялись для детей занятия иностранными языками, подготовка гимназических заданий по другим предметам и вообще вся серьезная учеба. И оттащить детей от него было уже трудно.

…14 июня 1881 года Илья Николаевич провел очередной публичный выпускной акт воспитанников городских народных училищ. Проходил он торжественно, в доме городского общества. Присутствовали почетные гости, члены училищного совета, попечители школ. После краткого отчета, с которым выступил член уездного училищного совета Алатырцев, были выданы свидетельства об окончании курса ученикам и вручены похвальные листы и награды лучшим из них. Детей угощали печеньем, конфетами, пряниками. Взрослые осмотрели выставку письменных работ, детских рисунков, шитья и вязанья. А вечером в городском саду, украшенном флажками, все веселились. Илья Николаевич радовался удачному завершению учебного года и с легким сердцем отправился отдыхать.

В Кокушкине, как всегда, было чудесно. Стояли ясные летние дни.

Каждый день начинался с купанья. Илья Николаевич вставал рано, успевал поплавать на реке, когда в купальне появлялась ребятня. Погружался в воду под тяжестью ватаги дощатый помост, всплывали на волне детские рубашки, башмаки, полотенца… Он спасался бегством, а вслед летела сочиненная Аней шутка: «Отец, отец, возьми калоши, в купальне их не оставляй!» Хохоту, веселья хватало надолго. И звонче всех смеялся Илья Николаевич.

Взрослые почти ежедневно водили детей в лес по грибы и ягоды. «Нужно ягод насбирать и детей не растерять», — шутил отец. Бор, прозванный детьми «шляпой» за свою форму, находился в двух верстах. Дорогой все пели хором песни — и про Стеньку Разина, и про Волгу. И — что особенно нравилось молодежи — запрещенные и студенческие, которых отец знал немало. Благо некому было подслушивать волнующие некрасовские слова:



Жизни вольным впечатленьям
Душу вольную отдай,
Человеческим стремленьям
В ней проснуться не мешай.


С ними ты рожден природою —
Возлелей их, сохрани!
Братством, Равенством, Свободою
Называются они.


Возлюби их! На служение
Им отдайся до конца!
Нет прекрасней назначенья,
Лучезарней нет венца…



Набрав грибов, ягод, усаживались на опушке леса, читали стихи. А то и чаевничали на любимой полянке, для чего прихватывали иногда из дому самовар. На поляне росли две дикие яблони: нередко в костре вместе с картошкой ребята запекали и кислые яблочки.

Весело отпраздновали в то лето пятидесятилетие Ильи Николаевича. Как всегда, пекли пироги, писали шутливые поздравления, дарили недорогие, но милые подарки. И — по старой семейной традиции — был испечен специально для именинника огромный крендель.

Вечерами, после захода солнца, все обитатели Кокушкина собирались на балконе или на скамейках в цветнике. Вытаскивали из дома стулья и табуретки для старших; ребята усаживались обычно на ступеньках балкона. Начинались так называемые «сидячие игры».

Дети, как всегда, окружали Илью Николаевича. Кто-то предлагал играть в «синонимы», кто-то в «пословицы», в шарады. Это были своего рода лексические упражнения, своеобразная тренировка памяти. Илья Николаевич не без педагогического умысла охотно играл с детьми. Вот как вспоминал об этом Николай Веретенников.

«Останавливаемся на слове „поля“: ни разу не загадывали.

— Первое: поля, по которым гуляют, — засеянные злаками.

— Второе: поля, под которыми гуляют, — поля шляпы.

— Есть и третье, — замечает Володя.

— Что же? Не приходит в голову.

— А поля, по которым гуляет перо учителя, исправляющего работу ученика, — разъясняет Володя.

Приходит Оля и быстро разгадывает слово по данным тетей Машей трем определениям его: первое — побитые градом, второе — поломанные и третье — залитые чернилами.

…У крутой тропинки, сбегающей к пруду, растут старые липы, посаженные в кружок, и образуют беседку. Сюда удаляется тот, кто должен отгадывать.

Уходит Шура Ульянов. Со всех сторон сыплются предложения.

— „Вот парадный подъезд…“ — кричат ребята.

— „В тот год осенняя погода…“ — из „Евгения Онегина“ предлагает моя сестра Маша.

Наконец останавливаемся на шуточных стихах Саши Веретенникова:



Во тьме ночной
Пропал пирог мясной,
Пропал бесследно, безвозвратно,
Куда и как девался — непонятно.



— Хорошо, пусть наш Саша отгадывает то, что выдумал ваш Саша, — шутит Илья Николаевич, обращаясь к маме.

— Володе дадим слово „тьма“, — в этом падеже его не так легко вставить.

Но Володя с честью выходит из трудного положения. На вопрос Шуры, почему он за коленку держится, Володя, не моргнув глазом, отвечает:

— Вчера вечером ушиб ногу: без света, во тьме кромешной, спать ложился и наскочил на табуретку.

Нужное слово „тьма“ было вставлено так естественно, что отгадать его было трудно. Однако на слове Ильи Николаевича Шура, к удовольствию ребят, отгадал стихи, и пришлось удаляться Илье Николаевичу, так как строгое правило — уходить тому, на чьем слове отгадано, — было непреложно.

Впрочем, старшие, например Анечка, отгадав ранее, нарочно доводила разгадку до того, кого она хотела отправить в „уезд“ (это выражение взято в соответствии с поездками Ильи Николаевича по службе)».

Аня отправляла отца «в уезд» во время игры. А между тем ему и в самом деле пора было отправляться к делам службы. С большой неохотой уезжал он из полюбившегося ему за многие годы уголка, где так покойно и радостно жилось и отдыхалось. И вот уже опять пылит за тарантасом дорога, опять позвякивает колокольчик, и другие думы уносят от милого Кокушкина, от беспечных вечеров под деревенским небом, от задумчивой речки с поросшими камышом берегами…

Впереди — дела.

Нападки на дирекцию

Илья Николаевич был человеком мягким, добрым. Не мог в резкой, обидной форме сделать выговор или замечание своим подчиненным. Но когда речь шла о вещах принципиальных, он излагал свои взгляды смело, убежденно. Так он поступал всегда.

Как-то еще в 1870 году попечитель учебного округа известил его, что в Царскосельском уезде по разрешению самого государя организован кружечный сбор на нужды начальных школ. В связи с этим начальство интересовалось мнением сведущих лиц. Многие чиновники министерства просвещения тогда без всяких оговорок приветствовали «высочайше» разрешенный сбор. А Ульянов написал: «Несмотря на то, что я убедился в необходимости увеличить средства для поддержания сельских училищ, нуждающихся в хорошо подготовленных учителях, в самых необходимых учебных пособиях и даже в удобном помещении школы, я полагаю, что кружечный сбор на этот предмет будет весьма незначителен: во-первых, потому что крестьяне еще мало сознают пользу образования, во-вторых, потому что они уже делают посильный взнос на содержание школ, и нельзя ожидать с их стороны новых пожертвований на этот же предмет. По моему мнению, скорее можно предположить, что крестьяне увеличат взнос на содержание училищ, но только тогда, когда на деле увидят более успешный ход обучения своих детей. Вследствие сего я нахожу почти бесполезным в настоящее время заведение кружечного сбора в пользу народных училищ». Илью Николаевича не заботило, как воспримут его ответ; его интересовала суть дела, а не тонкие «дипломатические» соображения.

На втором году работы Ульянова в Симбирске министерство просвещения решило обсудить проект инструкции для инспекторов народных училищ. Многие инспектора представили лишь по нескольку замечаний. А дополнения и предложения Ульянова касались существенных сторон народного образования. Он настаивал на централизации снабжения училищ учебными пособиями и книгами, рекомендовал выделять землю под школы не из крестьянских, а из помещичьих наделов; стоял за более широкое привлечение женщин к преподаванию; предлагал выдавать вознаграждение кандидатам или помощникам учителей; ввести совместное обучение мальчиков и девочек. Но самым болезненным, самым острым оказалось его предложение о регламентации взаимоотношений между инспекцией и духовенством. Илья Николаевич посчитал необходимым указать в инструкции, что инспектор имеет право увольнять из школы нерадивых законоучителей. Это было принципиальное замечание. Все знали, что роль «двигателя» просвещения возложена на православное духовенство. Однако батюшки нередко относились к своим обязанностям весьма несерьезно. И сам он не раз указывал многим священникам, состоявшим на службе по учебному ведомству, на недобросовестное исполнение своих обязанностей, а подчас и на жестокое обращение с детьми. Но освободить от попов школы своей властью не мог, а лишь сообщал об этом в духовную консисторию. Та обычно ограничивалась внушениями и только в самых крайних случаях переводила провинившегося в другой приход. Если бы его предложение было принято, го можно было бы решительнее избавляться от недобросовестных и недостойных «пастырей». Но министерство просвещения посчитало, что предоставление инспекторам права увольнять законоучителей приведет к столкновению с духовным ведомством, и предписало лишь сообщать о нерадивых законоучителях-священниках епархиальному начальству.

Еще одно предложение касалось духовного ведомства. Выпускники духовных семинарий, поступавшие до посвящения в сан и получения прихода учителями в народные школы, получали денежное пособие в дополнение к обычному учительскому жалованью. Илья Николаевич полагал, как и некоторые иные его коллеги, что надо лишить их особой доплаты, но министерство опять-таки не пожелало конфликтовать с церковными властями.

Тогда-то, верно, и завязался первый узелок спора между дирекцией народных училищ и симбирским духовенством. А потом с каждым годом отношения эти становились все более напряженными. Ульянов, отвечая за народное образование в губернии, не мог и не хотел закрывать глаза на недобросовестность некоторых преподавателей-священников, их непристойное подчас поведение, пресекал их попытки вмешиваться в дела школы. А такие случаи были. «Священник Яхонтов из Гладчишинского сельского училища Сенгилеевского уезда, — докладывал ему инспектор Стржалковский, — не только не заботится об устройстве училища, а, напротив, старается вредить ему. В обществе говорит: много платите учителю жалованья, довольно и пяти рублей в месяц, не следует доставлять дров, пусть отопляет училище учитель из получаемого им содержания; должно быть (в обучении) не более 9 учеников, как положено по штату, а иначе выйдет много бумаги, перьев и карандашей; ученикам же объявил, что они не должны слушаться учителя, а только одного его, священника… В результате количество обучающихся сократилось с 20 до 12 учеников…»

Нередко законоучители, не сумев подчинить учителя, злобно мстили ему, детям. Именно так вел себя законоучитель Городищенского училища. Еще в 1870 году инспектор заметил при осмотре, что этот священник бьет учащихся. При вторичном посещении училища Ульянов попросил его не подвергать учеников телесным наказаниям. Тот обещал, но слова не сдержал. Узнав об этом, Илья Николаевич написал епископу Симбирскому и Сызранскому Феоктисту: «Учитель Городищенского сельского училища довел до моего сведения, что законоучитель о. Богоявленский постоянно притесняет и оскорбляет его, считая себя главным начальником школы, приказывает ученикам идти из школы в то время, когда учитель не кончил своих занятий…» Илья Николаевич просил епископа поручить преподавание закона божия другому священнику. Одновременно он проинформировал о всей этой истории попечителя Казанского учебного округа. Только после этого поп был удален из школы.

Епархиальное ведомство с сильной неприязнью воспринимало эти столкновения. Раздраженно воспринимали руководители духовенства и такие выводы дирекции народных училищ, которые появлялись в публикуемых отчетах: «Если преподавание закона Божия почти во всех школах идет неудовлетворительно, тем более неудовлетворительным оказывается преподавание священниками остальных предметов».

Конфликт дирекции с местным духовенством зрел год от года. Стычки, столкновения постепенно нарастали.

Но год 1882-й начался для Ильи Николаевича с приятного известия: «за отличную усердную службу» его наградили орденом святого Владимира 3-й степени. Для большинства чиновников, мечтавших о карьере, получение «Владимира» этой степени было верхом стремления, ибо кавалеры ордена приобретали права на потомственное дворянство. А для Ульянова орден был свидетельством того, что его работу, его любимое дело, во имя которого он трудился не за страх, а за совесть, не щадя своих сил, видят, ценят, отличают. Награждение давало и надежду, что теперь-то уж его не попросят в отставку, он сможет продолжать службу.

А служить становилось все труднее. Кто-то поддерживал его, а кто-то и считал нежелательным.

Реакция в стране усиливалась. Илья Николаевич чувствовал, что надвигаются и для народного образования черные дни — правительство начинало новое наступление на школу.

Обрадовали «просветителей» реакционного толка «Заметки о сельских школах» бывшего профессора Московского университета Рачинского, появившиеся на страницах газеты «Русь». В свое время покинув университет в знак протеста против грубого нарушения университетской автономии и поселившись в своем имении на Смоленщине, он занялся сельской школой, стал учителем. На собственный опыт он в основном и опирался.

В рассуждениях Рачинского было много любопытного. Отметив, что все сельские школы находятся под «четвертным контролем» — дирекции училищ, духовного ведомства, училищных советов и местной полиции, автор давал краткую оценку деятельности членов этого «квартета».

«Участие училищных советов в школьном деле, — писал он, — в громадном большинстве случаев ограничивается ходатайством перед земством об отпуске денежных сумм, огульным распределением их по назначенным школам и назначением членов присутствия на экзаменах.

Благочинные и специальные надзиратели за преподаванием закона Божия посещают школы нехотя и только для исполнения формальности.

Полицейские чины, по свойственному русскому человеку здравому смыслу, вовсе не вмешиваются в школьное дело, в коем они ничего не смыслят».

Все это соответствовало действительности. Но были в рассуждениях и существенные недомолвки. Автор словно забывал о том, что училищные советы возглавляются предводителями дворянства, что духовенство, жандармы и полиция зорко следят за народными учителями.

Рачинский критиковал институт дирекции народных училищ. Он писал о сотрудниках этих учреждений: «Нет сомнения, что в этих должностях человек неблагонадежный может принести много вреда. Но принести пользу человек благонамеренный положительно не может. Все зимнее время этих почтенных чиновников поглощено составлением многочисленных отчетов (за гражданский год), а летом, как известно, все школы закрыты». Получалось, что усилия инспекторов и дирекции либо бесполезны, либо вредны.

Досталось и министерству народного просвещения. Одноклассные и двухклассные школы не соответствуют своему назначению, и нельзя их считать образцовыми; они лишь образец того, «как не следует устраивать сельскую школу». Учителя — выпускники учительских семинарий, по мнению Рачинского, приобретают с «множеством поверхностных знаний лишь некоторый внешний лоск и совершенно отпадают от крестьянской среды, думая, как бы примкнуть к господам и избавиться от неприглядной доли деревенского учителя». А главное, подчеркивал автор, министерство недостаточно заботится об усилении религиозности в народных школах. В подтверждение этого приводился такой факт: в изданном в 1875 году «Каталоге книг для употребления в школах» «не значится ни „Часослов“, ни „Псалтырь“, ни „Ветхий завет“! „Новый завет“ „одобрен“, но не рекомендован…»

Илья Николаевич хорошо понимал, что Рачинский передернул факты. Ведь любой священник, сам ли он преподавал закон божий в школе, или контролировал эти уроки, находил возможность познакомить учеников с литературой, распространяемой святейшим Синодом.

Автор «Заметок» доказывал, что министерство не понимает «истинных потребностей народа». В единении народа на основе церкви и сельской школы Рачинский видел единственный способ выхода из «тысячи противоречий», в которых погрязла Россия. И этому единению должны способствовать «дружные усилия людей верующих».

Лучшими учителями Рачинский считал выпускников духовных семинарий. А вообще он стоял за то, чтобы главным преподавателем почти всех предметов стал священник. Такое нововведение благотворно скажется как на крестьянских ребятах, так и на жизни самих церковнослужителей, утверждал Рачинский.

Да, были в статье Рачинского некоторые верные наблюдения; правильно были отмечены недееспособность многих училищных советов, формализм указаний и циркуляров министерства просвещения. Но что он предлагал?! Сделать сельскую школу чем-то вроде филиала церкви; обязать «батюшек» вести народное образование; с помощью школы «вытянуть» их из «пустой жизни…». Рачинский был искренне заинтересован в просвещении крестьян, не жалел на это ни сил, ни времени, ни денег, содержал на свои средства несколько школ. Но он не понимал, что его выступление объективно было на руку реакции. А случилось именно так.

Симбирское духовенство тут же ринулось на дирекцию народных училищ. В «Симбирской земской газете» 28 марта 1882 года появилась статья члена Буинского уездного училищного совета влиятельного протоиерея Баратынского, в которой он обвинял дирекцию училищ в пристрастии к «отвлеченным педагогическим приемам», осуждал за насаждение на уроках «слишком формального» изучения закона божия. Он обращал внимание властей на то, что прошедший в Симбирске съезд инспекторов значительно сократил число часов по закону божию и «без всяких мотивов, и в таком урезанном виде рекомендовал программу эту законоучителям к руководству».

Баратынский был не единственным противником народной школы. И их появилось еще больше, когда министром народного просвещения стал И. Д. Делянов — один из ярых противников широкого народного образования.

Трудно было всем сотрудникам дирекции, но наибольшие неприятности выпадали, конечно, на долю Ульянова; ведь ему как руководителю предстояло давать объяснения властям, отбивать раздраженные наскоки. В борьбе за дело своей жизни приходилось быть и бойцом и дипломатом.

Еще в 1881 году всесильный обер-прокурор святейшего Синода Победоносцев получил донесение симбирского епископа о том, что все существовавшие в губернии церковноприходские школы «дирекцией народных школ, без сношения с епархиальным начальством, перечислены в ведение земства или сельских обществ». Обер-прокурор потребовал подробных объяснений. Симбирская духовная консистория обратилась с запросом к директору народных училищ.

Илья Николаевич пояснил, что «церковноприходскими школами называются такие школы, которые учреждены духовным ведомством и содержатся на его счет или на счет церквей, и таковых школ в Симбирской губернии нет. Если и есть в губернии школы, учрежденные по инициативе священников, то из этого еще не следует, чтоб такие школы были церковноприходскими». Что же касается закрытия тех из них, которые раньше имелись в губернии, то их перевод в ведение дирекции народных училищ произведен на основании циркуляра попечителя Казанского учебного округа, предписавшего в 1870 году «отбросить всякое деление начальных училищ по ведомствам».

Симбирский епископ, понимая, что допустил оплошность, старался выправить положение. Священники усиленно уговаривали крестьян составлять «приговоры» — решения сходов — о своем желании иметь церковноприходские школы. Наиболее воинственные представители земства и духовенства устно и печатно сетовали, что за последнее время из народных училищ «как метлой вымело все часословы и псалтыри», что церковноприходские школы не поддерживаются дирекцией народных училищ губернии.

Эти голоса были услышаны. Губернская земская управа на одной из своих сессий 1882 года заявила: «Пора увлечений миновала, и есть основание полагать, что преподавание в школах будет поставлено в более правильное отношение к потребностям русского народа».

Консерваторы считали время становления народной школы всего-навсего «порой увлечений». Местное духовенство не хотело признать прав инспекторов народных училищ, утверждало, что они препятствуют преподаванию закона божия и «священной истории» в школах. «И вообще набрасывают на нас такие тени, от которых может не поздоровиться всем нам в настоящее время», — сообщал один из инспекторов в частном письме.

Отношения Ильи Николаевича со сторонниками курса «народного затемнения» становились все напряженнее. В городе даже начали поговаривать о скором его удалении со службы.

Не оставлял своих нападок протоиерей Баратынский. Редактору «Московских ведомостей» Каткову он послал статью, в которой рассказывал о «печальной истории несостоявшегося открытия церковноприходской школы» в одной из деревень из-за «антагонизма симбирского училищного совета».

Илья Николаевич чувствовал, что мнение некоторых влиятельных лиц о нем меняется. Для них он становился нежелательным работником.

«Об Илье Николаевиче, — писал из Симбирска инспектор народных училищ Аммосов в апреле 1882 года своему другу Фармаковскому, — не знаю, что сказать. Циркуляр Сабуровский совершенно презирается им, что выходит иногда дико». Инспектор имел в виду то, что Илья Николаевич игнорировал требование министра — не допускать никого к учительству «без предварительного сношения с местными губернаторами», то есть без подтверждения политической благонадежности будущих педагогов. Это означало: директор народных училищ не считается с властями, самоуправничает.

Да, он, случалось, сквозь пальцы смотрел на конфиденциальные циркуляры. В 1882 году он хотел выдать учительское свидетельство бывшему воспитаннику Порецкой семинарии Алексею Кульчихину, который был исключен из нее по политическим мотивам. Кульчихин сдал необходимые экзамены экстерном. Но вмешался губернатор. «Я знаю, — писал он директору народных училищ в особом отношении, — что с Кульчихина теперь снято обвинение в политической неблагонадежности, но он ведь и учился неудовлетворительно в семинарии». Однако Ульянов ответил губернатору, что Кульчихин после исключения из Порецкой семинарии основательно подготовился и успешно сдал установленные экзамены. Губернатор воздержался от прямого запрета допустить Кульчихина к педагогической деятельности, но не забыл в следующем письме к директору народных училищ выразить сомнение, что «хоть в какой-нибудь степени полезны для начальных школ подобные учителя». Он требовал, чтобы при подборе учителей Ульянов учитывал отзывы полицейских чиновников о бывших поднадзорных.

Начиная с 1882 года стычки Ильи Николаевича с духовенством, губернскими властями и консервативной частью земства становятся чаще и острее. И как могло быть иначе? Ведь это было, по выражению В. И. Ленина, время «разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции». В области просвещения наступление реакции началось с известным упреждением. Причем правительство еще побаивалось урезать университетскую автономию или вводить сословные ограничения в гимназиях — эти меры затронули бы в первую очередь интересы привилегированных слоев общества. Вот почему Александр III нанес удар прежде всего по начальному образованию.

Борьба за семинарию

Губернское начальство старалось указать Ульянову на малейшее упущение в работе — в том числе и мнимое. Объектом неприязни становилась Порецкая семинария.

Началось с того, что некоторых ее воспитанников и преподавателей уличили в атеизме, политической неблагонадежности и попытках вести революционную пропаганду среди крестьян. Обвинения были серьезными. Начальник симбирского жандармского управления генерал фон Брадке доносил: «Преподаватель Порецкой семинарии В. Муратов вселял воспитанникам вредные идеи…» В богохульстве и вольнодумстве обвинялись также другие педагоги и воспитанники.

Невзлюбил семинарию протоиерей Баратынский. В статье, опубликованной в «Симбирской земской газете» еще в августе 1879 года, он сетовал, что несколько лет назад привлекались «к учительству» студенты духовной семинарии, и это было хорошо, а ныне предпочтение отдается выпускникам Порецкой семинарии, и это плохо. Священник писал, что поэтому и религиозности в начальных училищах становится меньше и меньше.

Учителя-ульяновцы в обиду себя не дали. В той же газете преподаватель А. И. Анастасиев убедительно доказывал: Баратынский отстаивает лишь свои сословные интересы. Анастасиев критиковал выпускников духовных семинарий за то, что они смотрят на службу в сельских школах как на занятие временное, «часто пользуются учебным временем для посторонних делу личных целей, например, на разъезды по окрестным местам, смотренье невест и обычные при этом попойки». Он заявил, что выпад протоиерея против учителей при «нынешнем возбужденном умонастроении» имеет «в общественном мнении значение доноса».

Баратынский был неодинок. В декабре 1879 года земская газета опубликовала анонимную статью, автор которой упрекал народные школы губернии в том, что там совсем мало говорится о «великих реформах Александра II». Другой аноним писал, что до недавнего времени обучение в школах «шло рука об руку с религией», а теперь «благодаря людям, посвятившим себя народному образованию», союз этот ослаб. Он призвал принять меры, чтобы сельская школа «не отвлекала воспитывающееся поколение от отцовских и дедовских занятий». «Из Порецкой семинарии, — доносил попечителю Казанского учебного округа алатырский предводитель дворянства, — выходят нигилисты, атеисты и вообще неблагонадежные в политическом отношении». И заявлял, что он как председатель уездного училищного совета и на порог школы не допустит таких учителей.

Порецкая семинария в числе других была официально проверена Казанским учебным округом. Проводил проверку тот самый А. В. Тимофеев — учитель Ульянова в Астраханской гимназии, затем его начальник по службе в Пензе и Нижнем Новгороде. Он пришел к выводу, что учебно-воспитательный процесс в семинарии не лишен недостатков.

Некоторые гласные губернского земского собрания заявили, будто бы затраты на содержание учительской семинарии чрезмерно велики, а отдача, напротив, мала, а посему, мол, нужно ликвидировать стипендии в ней.

Таким образом, на семинарию нападали сразу с трех сторон. Духовенство обвиняло ее выпускников в безбожии, губернская администрация видела в ней рассадник «возмутительства», а земская управа считала, что много тратит денег на семинаристов.

Было над чем призадуматься.

Илью Николаевича больше всего тревожила позиция земства. Оно субсидирует семинарию; если гласные сочтут, что этого делать не следует, то учебное заведение окажется под угрозой закрытия. Тем более кое-кто из гласных пытался доказать, что учителя из Порецкого и по уровню профессиональной подготовки слабы.

Илья Николаевич знал, в чей огород летят эти камешки. Он все время добивался, чтобы народные учителя преподавали по усовершенствованным руководствам Ушинского, Корфа, Водовозова, всемерно расширяли кругозор детей. Нетрудно было понять, что недовольство семинаристами было в то же время и осуждением взглядов директора народных училищ на методы обучения и воспитания.

К счастью, в губернии имелись сторонники и защитники новой земской школы. Гласный от крестьян Сборщиков, выступая на сессии губернского земского собрания 1882 года, заявил, что крестьяне хотят, чтобы их дети получили в школе разнообразные знания и смогли продолжать образование в средних и высших учебных заведениях.

В поддержку Порецкой учительской семинарии выступали земские деятели — Белокрысенко, Анненков, Знаменский и другие сторонники Ульянова. Так, гласный Федоров решительно возразил против предложения о прекращении субсидий Порецкой семинарии, заявив, что ее выпускники «более приготовлены к учительской деятельности, чем остальные учителя».

Ликвидировать земские стипендии будущим учителям или сохранить? Этот вопрос обсуждался во всех восьми уездных училищных советах. Мнения разделились поровну. Дело кончилось тем, что стипендии временно оставили.

Доказывая, агитируя, убеждая, Илья Николаевич всеми силами отстаивал семинарию. И наконец решил изложить свои взгляды в специальной «Записке об учительских семинариях и училищных советах», которую отправил в министерство народного просвещения в октябре 1883 года.

«Существование учительских семинарий, по моему мнению, неразрывно связано с существованием начальных училищ, если только последним предполагается дать прочную и плодотворную организацию, — писал он. — В самом деле, можно ли утверждать, что начальное обучение, понимаемое даже в скромных размерах сознательной грамотности, не нуждается в преподавателях, специально подготовленных к своему делу? Полагаем, нельзя, и даже самый вопрос пора считать общим местом, оспаривать которое значит утверждать, что будущему врачу нет нужды изучать медицину, садовнику — садоводство и т. п.».

Заявив, что считает вопрос о существовании учительских семинарий бесспорным, Илья Николаевич заметил, что выпускники Порецкой семинарии по уровню своей подготовки и результатам практической работы стоят выше прочих учителей. «Дорого также и то, — говорилось далее в „Записке“, — что подготовленные учителя настроены на более или менее возвышенный тон в своих отношениях к школе, и, очевидно, благодаря преимущественно этому настроению, вложенному в них педагогическим учебным заведением, их воспитавшим, они строго относятся к обязанностям и ведут себя прилично званию».

В заключение он обращал внимание на еще одну важную черту своих воспитанников: они считают педагогическую работу главным занятием в жизни, тогда как учителя, не получившие специальной подготовки, часто переходят «на должности, ничего общего с учительством не имеющие, как то: в волостные и удельные писаря, в акциозные надсмотрщики, приказчики, дьячки… Факт этот ясно определяет стремления тех и других, а равно их взгляд на учительское звание и отношение к последнему».

Не местом получения жалованья, не ступенькой в служебной карьере или к личному благополучию, а жизненным предназначением, внутренним долгом считал Илья Николаевич работу в сельской школе, «главным занятием в жизни». И не корысть или практический расчет, а зов души, убеждение должны были, по его мнению, вести учителя в класс. Именно в этом он видел главное достоинство учителя, именно об этом не уставал напоминать подопечным.

Выступления в защиту учительских семинарий вообще и Порецкой в частности были вызваны не только местными нападками. Летом 1882 года небезызвестный деятель Катков писал в своей газете, что в земских школах «задают тон полуграмотные верхогляды, просидевшие после сохи три года в так называемых учительских семинариях и трактующие свысока священника».

Директор народных училищ Ульянов доказывал, что основательность профессиональной подготовки — главное преимущество выпускников семинарий. Его аргументация была во многом созвучна высказываниям известного деятеля народного образования барона Корфа. Ведь он в «Вестнике Европы» тоже писал, что «педагогика не может не составлять главного предмета для учителя», что «ее надо изучать так же тщательно, как бухгалтеру — бухгалтерию, сельскому хозяину — сельское хозяйство, врачу — медицину».

Порецкая семинария, несмотря на все попытки расправиться с ней, продолжала пополнять ряды отлично подготовленных учителей. После выпускных экзаменов, перед отъездом в отдаленные уголки губернии молодых учителей всегда напутствовал директор народных училищ.

«Во время акта Илья Николаевич обратился к нашему выпуску с вопросом — куда мы хотели бы идти работать, — вспоминал учитель А. А. Волков. — Мы, все 22 человека… ответили хором, что в город. Илья Николаевич посмотрел на нас укоризненно и сказал, что этого, во-первых, и сделать невозможно, во-вторых, в городе культурных сил и без нас много. А потом он нам развил перспективу, показал, что мы такое, что ожидает нас в будущем, какое отрадное и великое дело быть учителем: надо стремиться идти в глушь, где тьма. И вот по окончании курса он назначил меня в село Ибреси Алатырского уезда. А я уже туда заранее съездил, увидел, что там ужас один, одни голые стены, ни парт, ни досок, даже шкафа не было. Я пишу Илье Николаевичу, что туда не пойду. Он во время вакации был в Алатыре. Вызвал меня и говорит: „Я знаю, что гаже этой школы мир не создавал, но вы покажите себя, к чему вы готовились, и сумейте сами школу поставить, как школу“».

Чтение — лучшее учение

…Как-то вечером Анна с несколько таинственным видом пригласила родителей в гостиную. Когда все расселись, появился Александр и торжественно положил на стол большую папку, на обложке которой было крупными буквами выведено: «Субботник». Так назвали журнал, который решили выпускать дети. Предстояла коллективная читка первого номера. Затея была предпринята по предложению Александра.

Выпускали журнал «как настоящий» — со всеми разделами и рубриками «толстого» издания. Рассказы, стихи, критические статьи и карикатуры — все оказалось в папке. В роли главного редактора выступал Александр, а критический отдел вела Анна. Подражая Белинскому, она довольно язвительно раскритиковала первый рассказ Володи. Он сосредоточенно и внимательно, не без тени обиды, слушал столь неожиданный для него разбор.

Субботу ждали всегда. Уроки в этот день можно было отложить на воскресенье, не спеша почаевничать. И вот теперь и без того желанные вечера стали еще дороже: чтение нового номера журнала, обсуждение детских произведений делало их такими интересными, такими радостными!

Часы досуга в семье — это, как правило, были часы чтения. Книгу ценили и любили все. С годами составилась большая библиотека. Кроме того, и у каждого из детей было свое, личное собрание книг — учебники, издания, полученные в награду за отличную учебу, подарки ко дню рождения, томики, приобретенные на карманные деньги.

Гимназический курс российской словесности тех лет был весьма куцым. О Тургеневе, Некрасове, Льве Толстом, Салтыкове-Щедрине, не говоря уже о Чернышевском, Добролюбове и других революционных демократах, не слышали в стенах гимназий ничего. А «дозволенные» писатели изучались так, что воспитанникам оставались неведомыми антикрепостнические, свободолюбивые стороны их творчества.

Книжная торговля в Симбирске была развита слабо. Научную и художественную литературу Илья Николаевич обычно выписывал у известных книгопродавцев столиц и Казани. Из-за крайней дороговизны книг на скромное жалованье не всегда можно было выписать собрания сочинений классиков или новинки литературы. И все-таки книг в доме было много. Старшие передавали младшим журналы «Детское чтение», «Родник», «Детский отдых», сборники сказок и поэм Пушкина, стихов Лермонтова, Кольцова, Никитина, басен Крылова, популярные детские повести. Особым успехом пользовалась «Хрестоматия для всех» («Русские поэты в биографиях и образцах») Н. В. Гербеля. Ею наградили Ольгу в гимназии за успехи. Этот сборник перечитывали, заучивали наизусть отрывки из него.

Книга в доме Ульяновых никогда не была лишь развлечением — она пробуждала мысль и обостряла чувства, звала к действию.

Стремясь дать детям полное представление о родной литературе, о русской общественной мысли, отец старался с раннего возраста приохотить их к чтению серьезному. Не романы модных беллетристов, а лучшие творения русских писателей советовал он читать. «Всех русских классиков мы прочли в средних классах гимназии. Отец рано дал их нам в руки, и я считаю, что такое раннее чтение сильно расширило наш горизонт и воспитало наш литературный вкус. Нам стали казаться неинтересными разные романы, которыми зачитывались наши одноклассники», — заметит в своих мемуарах Анна Ильинична.

Став старше, знакомились с публикациями в журналах «Современник», «Отечественные записки», «Вестник Европы». У каждого были свои любимые поэты и писатели, среди них — Писарев, Тургенев, Гоголь, Лев Толстой, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Лермонтов и, конечно, Пушкин.

Ульяновы постоянно пользовались Карамзинской общественной библиотекой. Илья Николаевич состоял членом комитета этой одной из лучших в России провинциальных библиотек. Он участвовал в комплектовании ее фондов, внимательно следил за новинками и, конечно, тут же приносил стоящую книгу домой. Александр и Владимир в читальном зале библиотеки регулярно знакомились со свежими номерами газет.

Карамзинская библиотека для одних была источником высоких мыслей и чувств, для других — причиной беспокойства. Много волнений испытывал директор гимназии Федор Михайлович Керенский: воспитанники не столько интересовались литературой, собранной в гимназической библиотеке, сколько книгами Карамзинской. А имеющаяся там «обличительная» литература могла дурно повлиять на гимназистов. Но противостоять этой тяге было трудно. «К сожалению, — сетовал директор гимназии в донесении попечителю учебного округа, — вполне строгий контроль над ученическим чтением невозможен потому, что многие ученики берут книги не из гимназической только библиотеки, но также из общественной Карамзинской через посредство родственников или других лиц».

Не зря тянулась молодежь в публичную библиотеку. Ведь ученическая библиотека насчитывала лишь около 900 названий. Далеко не каждый мог получить здесь даже ту книгу, которую рекомендовал учитель. А новинки, затрагивавшие злободневные общественные вопросы, вообще сюда не поступали.

Время от времени производились в Карамзинской библиотеке чистки. Изъяли из общественного пользования «Капитал» К. Маркса. В число вредных произведений попали и «Основы химии» Менделеева, «Рефлексы головного мозга» Сеченова.

Но — как это часто бывает — запрет лишь обострял желание прочитать именно запрещенное. И многие брали такую литературу у знакомых или родственников.

В гимназические годы Александр и Анна буквально «заболели» Писаревым. Отец знал, что у доктора Покровского есть Полное собрание сочинений этого писателя, и попросил дать его почитать детям. Все тома были «от доски до доски» прочитаны. И когда закончили чтение, даже приуныли — грустно было расставаться с полюбившимся автором, хотелось иметь его произведения под рукой всегда.

Илья Николаевич решил порадовать Анну и Александра. В августе 1881 года он выписал из Петербурга сочинения Писарева в шести томах. Это издание 1872 года, правда, заметно «похудело» из-за вмешательства цензуры. В нем, в частности, не было таких важных статей, как «Генрих Гейне» и «Мыслящий пролетариат» (о романе «Что делать?» Чернышевского). Поэтому Владимиру, по примеру брата и сестры, тоже пришлось прочесть писаревские томики у Покровского.

Одним из самых почитаемых поэтов был Некрасов. Илье Николаевичу особенно близки были гражданские мотивы в его произведениях, созвучные собственным его идеалам. Он знал наизусть множество стихотворений поэта, часто читал их вслух. С них и начиналось знакомство детей с некрасовским творчеством.

Иногда отец доставал из своего книжного шкафа томик «Стихотворений» Некрасова издания 1863 года, приобретенный еще в Нижнем Новгороде. Это была семейная реликвия. Томик читался и перечитывался всеми. Кое-кто не выдерживал запрета не портить книги помарками и отмечал точками и «птичками» в оглавлении книги особенно полюбившиеся стихи.

Эпизод из воспоминаний Анны Ильиничны: «Помню, что одиннадцатилетним мальчиком, в третьем классе гимназии, Саша обратил мое внимание в этой книжке на „Песню Еремушке“ и „Размышления у парадного подъезда“. „Мне их папа показал, — сказал он, — и мне они очень понравились“. И, не охотник до декламации вообще, Саша эти любимые свои стихотворения читал с большой силой выражения».

Глубоко опечалены были все вестью о кончине любимого поэта. Анна Александровна Веретенникова — сестра Марии Александровны — откликнулась стихами:



Скорбь непробудная, скорбь безысходная,
Скоро ль вам будет конец?
Знаешь ли, русская масса народная,
Умер твой дивный певец?
Умер!.. Повсюду молчанье могильное…
Где нам, соколик, то знать…
Хлеба с бересточкой вдоволь хватило бы,
Где уж нам книжки читать!



Илья Николаевич приобрел для домашней библиотеки четырехтомное посмертное издание стихотворений Некрасова. Стихи постоянно декламировали, даже напевали.

В семье читали все, что появлялось на страницах «Отечественных записок». Это был один из любимых журналов. Возглавлял его Салтыков-Щедрин. Интерес молодежи к творчеству Салтыкова-Щедрина, в том числе и детей Ильи Николаевича, был велик. Им была близка позиция гениального сатирика в области народного образования. Ульяновы-то хорошо знали, насколько прав писатель, говоря, что у мракобесов типа Победоносцева, Каткова и Мещерского «не стремление к распространению знания стоит на первом плане, а глухая боязнь этого распространения». Знали они и о том, что многие произведения Михаила Евграфовича занесены в списки запрещенной литературы.

Почитали в доме и Тургенева. В ноябре 1882 года Илья Николаевич отправил в петербургский книжный склад М. М. Стасюлевича письмо такого содержания: «Покорнейше прошу выслать по почте 1 экз. полного собрания сочинений И. С. Тургенева, с его портретом, в 10 томах в роскошном — коленкоровом переплете и 1 экз. сказки „Мурка“ Шмидта, изд. СПб. Фребелевского общества, по следующему адресу: в Симбирск, директору народных училищ И. Ульянову. Деньги будут высланы немедленно по получении книг и счета». Сказка предназначалась для четырехлетней Маняши, а произведения Тургенева — для старших. Вначале их прочли родители, затем Анна и Александр. Через год-другой наступил черед второй пары детей — Владимира и Ольги. Владимиру очень понравился рассказ «Андрей Колосов».

Илью Николаевича радовало, что дети тонко чувствуют красоту слова, что в них развивается искреннее и глубокое понимание замыслов писателя. Он знал: дружба с книгой — одна из самых значительных сторон человеческого существования, она определяет характер и мировоззрение, и ненавязчиво помогал детям разобраться в непростом мире литературы, выработать взыскательность и вкус. Он понимал, что не сразу, не в один день складываются взгляды, привычки, характер. Но каждая новая страница, каждая новая мысль неизбежно остаются, запоминаются, проявляют себя в жизни и судьбе детей… Он любил прислушиваться в своем кабинете к страстным спорам, разгоравшимся в гостиной между старшими детьми после прочтения очередной литературной новинки; его несколько огорчал рационализм Александра, умиляла восторженность Анны, вызывала уважение сдержанная непреклонность Владимира. Илья Николаевич предпочитал не вмешиваться в эти горячие юношеские дискуссии, справедливо полагая, что истина, добытая в споре, всегда дороже.

Родители старались доходчиво объяснить детям даже самые сложные нравственные проблемы. В противовес официальной педагогике, полагавшей, что надо всячески оттеснять молодежь от общественных проблем, Илья Николаевич воспитывал в детях гражданские чувства. Нередко он вспоминал слова Н. Г. Чернышевского: «Лучше не развиваться человеку, нежели развиваться без влияния мысли об общественных делах, без влияния чувств, пробуждаемых участием в них. Если из круга моих наблюдений, из сферы действий, в которой вращаюсь я, исключены идеи и побуждения, имеющие предметом общую пользу, то есть исключены гражданские мотивы, что остается наблюдать мне? в чем остается участвовать мне? Остается хлопотливая сумятица отдельных личностей с личными узенькими заботами о своем кармане, о своем брюшке или о своих забавах».

Сам искренне и глубоко сочувствовавший нелегкой жизни народа, его сложной исторической судьбе, отец и в детях хотел видеть патриотов, достойных граждан Отечества. Некрасовские строчки:



Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой… —



не без умысла частенько произносил он при детях…

«Чтение — вот лучшее учение». Этот пушкинский афоризм был повседневным правилом в жизни Ульяновых. Не только художественная литература заполняла полки домашней библиотеки. Тут были тома и с такими притягательными названиями, как «Космос для юношества», «Метеорологическое обозрение России», «Беседы о земле и тварях, на ней живущих», «Жизнь европейских народов». Часами можно было листать их, узнавая так много интересного, полезного! А наглядные пособия по физике, химии, естествознанию, которые отец выписывал из Петербурга?! С нетерпением ждали дети того часа, когда отец поведет их в физический кабинет, на телеграф или метеостанцию, расскажет о том, как работают сложные приборы, назовет имена их создателей.