Но было уже поздно: вонь усилилась так, что не помогали и противогазы, а затем быдло сползло с берега, перешло реку и широкой полосой двинулось на войско Бегонии. Зрелище было ужасным: казалось, будто встала дыбом земля и волной катится по равнине. Этот земляной вал достиг пушек, смял их и продолжал наступать, неотвратимый, как ход небесных светил. Пушки и повозки кувыркались в нем, как игрушечные кораблики в штормовой волне. Бегонские войска в панике бежали прочь. Принц Евгений, рыдая, поймал за уздечку лошадь и бежал впереди всего войска. Еще раньше бежал принц Агафон. А быдло поднялось на холм, где была ставка Евгения, и тут наконец очнулось. Как сквозь пелену оно видело равнину и удирающее в беспорядке войско противника. Их уже преследовали казаки. Быдло огляделось вокруг и заметило среди обломков снаряжения тела бегонских солдат, затоптанных в панике своей же конницей.

Римские понтифики тоже приобретут восточный уклон в связи с растущим интересом византийских императоров к тому, кто именно занимал престол святого Петра. Будучи выборной монархией, папство уже являлось институтом, находившимся под растущим влиянием римского общества. В течение столетий способы избрания пап претерпевали изменения. Бывало, епископы Рима сами назначали себе преемников. В иные времена разыгрывалось соревнование. При готском короле Аталарихе (525–534 гг.) предпринимались кое-какие попытки обуздать коррупцию: попали под запрет тайные сговоры, были введены пределы трат в выборный период [21]. Когда возобладала Восточная империя, византийские императоры стали часто навязывать свои кандидатуры или по меньшей мере требовать для себя право вето. Ушла независимость Рима при выборе своего понтифика, папам приходилось заручаться одобрением Константинополя. В 678 году, с избранием Агафона (678–681 гг.), сицилийского грека, началась линия грекоговорящих пап. Многие из них выбирались по признаку своей способности тесно сотрудничать с императором [22]. Пока в Риме доминировали императоры Востока, они либо выдвигали в папы своих людей, либо принуждали пап действовать в русле политики Востока.

- Много крови,- опечалилось оно.

Когда же понтифики восставали против Константинополя, последствия бывали серьезными. Сильную руку Византии чувствовали даже папы с императорской поддержкой. Папа Теодор I был греком, его избрание поддержали экзархи. Однако, когда он выступил в 640-х годах против восточной интерпретации сущности Христа, империя не стала скрывать свою силу. Византийцы ворвались в его сокровищницу в Латеранском дворце, изгнали его соратников из Константинополя и осквернили главный алтарь папской резиденции в городе. Преемник Теодора Мартин I (649–653 гг.) ввязался в те же самые споры и умер пленником императорских солдат, сосланный на берег Черного моря [23]. В 654 году на папский престол взошел Евгений I (654–657 гг.), более склонный подчиняться императору, но и с его коронацией конфликт не завершился.

Быдло пошло обратно, перешло реку и поднялось на свой берег. Там оно увидело генерала Голованова. Он сидел прямо на земле и плакал, уткнув лицо в рукав.

- Потап Алексеевич, ты что? - удивилось быдло.

В 708 году папа Константин I (708–715 гг.) станет первым понтификом, назвавшимся именем первого императора этого восточного города. Он же окажется последним папой, побывавшим в Константинополе до 60-х годов XX века. И снова вспыхнули волнения из-за учения Церкви. Император Востока упорно, не гнушаясь даже кровопролитием, навязывал свою волю. В 692 году многие в Риме возмутились, когда собор в Константинополе осудил действия, считавшиеся у них нормой. Христиане Рима постились по субботам в Великий пост, женатых мужчин не рукополагали в священство, если они не отказывались от жен. В 692 году так называемые Трулльские эдикты «Пято-шестого» собора покончили с тем и другим, наряду с игрой в кости, подношением меда, винограда и молока на алтаре, а также трансвестизмом, процветавшим, по всей видимости, на факультете права Константинопольского университета [24]. Рим выступил против этих эдиктов. Но в 710 году император Юстиниан II (685–695, 705–711 гг.) напомнил об их обязательности и вызвал папу Константина в Константинополь, чтобы потребовать раз и навсегда признать эдикты [25]. Воспитанный в Тире (нынешний Ливан), Константин являлся порождением восточной культуры и, казалось, должен был пойти на компромисс с Востоком. Тех в Риме, кто и дальше упорствовал бы в сопротивлении, император покарал бы с примерной жестокостью. По пути папа Константин остановился в Неаполе, где встретился с экзархом Равенны Иоанном Ризокопусом. Тот находился на пути в Рим, отправленный туда императором с приказом перебить всех папских соратников, кто воспротивится его воле [26].

- Смерти всем ждал,- отвечал Голованов.

* * *

- Ну вот еще,- смерти! - сказало быдло. - Жить лучше.

Генерал вытер слезы и поднялся на ноги.

Сколько ни рассказывай об этом непрекращающемся конфликте и об этих вспышках варварства, еще поразительнее живучесть папства. Императоры, пытаясь разделаться с независимостью пап, проливали реки крови, но их старания давали лишь кратковременные результаты. Всего за год до возведения на форуме статуи императора Фоки папа Бонифаций III (607 г.) потребовал от императора признания Рима – а не Константинополя – центром христианской Церкви [27]. Папы знали, что в самом городе Риме они обладают более прямой властью, чем император, при всех громогласных заявлениях Константинополя. В важнейших местах города папы часто доказывали свое преобладающее влияние на Церковь и на мирскую жизнь, хотя официально там распоряжались император и его экзархи. В 609 году папа Бонифаций IV (608–615 гг.) якобы превратил Пантеон в христианскую церковь Девы Марии и Мучеников, свезя туда 28 телег выкопанных из катакомб мощей [28]. Часто можно прочесть, что это преобразование Пантеона, посвященного римским богам, символизировало триумф христианства над языческой религией. Но к VII веку христианство и так какое-то время уже преобладало в религиозной сфере Рима. К моменту этой трансформации Пантеон уже был не языческим храмом, а светским зданием, использовавшимся для юридических процедур [29]. Поэтому жест Бонифация не столько символизировал торжество христианства над язычеством, сколько был смелым заявлением о доминировании папы над светской властью императора в Риме. Даже если бы Бонифацию требовалось разрешение императора Фоки (как можно заключить из некоторых исторических сводок), вряд ли император смог бы помешать папе захватить здание, если бы тот этого захотел. Через два десятилетия папа Гонорий I (625–638 гг.) создаст церковь Сант-Адриано-аль-Форо на развалинах здания сената, построенного самим Юлием Цезарем. Некоторые камни Рима могли бы заговорить на греческом, языке Византии, но другие хранят память о решительном гласе римского понтифика.

- И то верно, лучше.

В это время казаки пригнали в лагерь трофей: золоченую карету императора Бегонии. В ней принц Евгений собирался увезит Настасью.

Дерзость некоторых пап особенно явственно проявлялась в церквях Рима. Когда император Лев Исавр (714–741 гг.) решил в 726 году запретить поклонение иконам, папа Григорий III (731–741 гг.) рискнул жизнью и не стал выполнять его повеление. В Риме и в Равенне оно вызвало взрыв возмущения верующих, потому что объявляло вне закона прекрасные священные изображения и требовало их удаления [30]. Тысячи простых людей стекались в базилики и соборы Рима для поклонения иконам Иисуса, Марии и других святых. Среди жизненных тягот и забот религиозное искусство врачевало души, суля небесное блаженство. Папа Григорий II (715–731 гг.) был в этом заодно со своим народом. Его преемник Григорий III пойдет еще дальше. Мало того что он воспротивится императорскому эдикту, он еще и сделает свой бунт публичным. Полученные от императорского экзарха в Равенне Евтихия шесть колонн из замечательного черного оникса для святилища базилики Святого Петра папа использует как подставки для икон [31].

- Вот, дядюшка, новая коляска тебе! - сказали казаки.

Григорий III исходил из своей религиозной убежденности и из солидарности с паствой. Знал он и о том, что папский авторитет опирается на религиозные традиции и на священные места Рима. К началу раннего Средневековья истории Петра и других мучеников, а также их мощи превратили город в могущественный духовный центр [32]. Верующих влекли туда не только иконы, но и облачения, скелеты, части тел христианских святых. Все это служило им не только напоминанием о нелегком прошлом их Церкви. То были инструменты святости, исцеления, даже прозрения. Представ перед душевнобольным дипломатом, Иоанн XIII – тот папа, который в 966 году подвергнет унизительным издевательствам префекта Рима, – дотронулся до него цепями, в которые якобы был закован святой Петр. Для всех присутствовавших в комнате в тот момент эти цепи обладали реальной врачующей силой, ибо касались почти за тысячу лет до этого кожи Петра. Христиане – от первых верующих на могиле Петра до императрицы Елены, раскопавшей в Иерусалиме Святой Крест Иисуса, – верили в святость и во все из нее проистекающее, что передается через конкретное место, близость и прикосновение. В Риме мощи святых мучеников, усеивавшие землю под ногами и во все большем количестве перемещаемые в храмы, наделяли папский престол ни с чем не сравнимой духовной силой.

Повсюду, от земель лангобардов до Британских островов, люди обращали взоры к Риму, его Церкви и истории, видя в том путь к обогащению своей духовной жизни. Еще в 631 году группа выходцев из Манстера на юге Ирландии потрясала святыми останками, затеяв спор о дате Пасхи. То были мощи из Рима, почитаемого ими как «главный город», где позднее они обсуждали ту же тему с греком, иудеем, египтянином и скифом на постоялом дворе близ базилики Святого Петра [33]. В ее тени собиралось много чужестранных паломников, не боявшихся частого падения черепицы с крыши. Для ирландцев Рим служил источником непререкаемого авторитета. Отстаивая истину, они клялись потом на святых мощах, привезенных домой, на свой овеваемый всеми ветрами западный остров. Увидев, как «совсем слепая девушка открывает благодаря этим мощам глаза, как парализованный начинает ходить и как демоны бегут без оглядки», богомольцы поняли, что мощи настоящие и, главное, что они установили правильную дату празднования Пасхи [34].

- Годится! - отвечало быдло. - Спасибо, ребята!

Итак, священные останки служили критериями истины. Им приписывали сверхъестественную силу очищения от греха и исцеления от хворей. Многие считали их особенно целебными, когда недуги вызывались грехом. Так произошло с немощью и с сыпью у прихожан епископа Григория Турского, выпекавших хлеб, собиравших сено и чинивших заборы по воскресеньям [35]. С распространением христианства по Европе верующие потянулись в Рим за священными предметами для алтарей своих церквей. В середине VII века Уилфрид, молодой аристократ из Нортумбрии, прервал религиозные штудии в аббатстве на острове Линдисфарн и подался в Рим. По пути на юг он ненадолго задержался в Кенте, потом переплыл во Францию и двинулся дальше, в Италию [36]. Вскоре после возвращения в Англию он станет епископом, а потом и важным английским святым. В начале своего пути Уилфрид являлся молодым человеком 20 с небольшим лет из мест, где христианство было еще относительно внове. Совсем недавно, в 595 году, папа Григорий I (590–604 гг.) повелел группе монахов с Целийского холма обратить язычников острова в христианство. Некоторое время в Англии не было своих святых, поэтому искать священные мощи приходилось в Риме. Там Уилфрид развернулся: он «каждый день бывал в храмах святых для молитв… и так много месяцев», заодно собирая священные останки [37]. Вернувшись в Рим уже как епископ в 680 году, Уилфрид занялся тем же самым – он «посещал святые места» и встречался с «особенными людьми», у которых купил «великое множество священных останков» [38]. Он подходил к делу вдохновенно, сознавая всю его значимость: снабжал каждое приобретение этикеткой с пояснением, «что это и какому святому принадлежало» [39].

- Тебе спасибо, дядюшка!

Генерал Голованов сказал,

Для Уилфрида и других христиан реликвии из Рима были важны и могущественны. Языческие храмы в ветреной северной Англии становились христианскими в силу одного их появления там. К IX веку император Священной Римской империи Карл Великий повелит, чтобы реликвии имелись в каждом алтаре каждой церкви всего христианского мира [40]. В Риме вырос бойкий рынок конечностей, внутренних органов, волос, зубов и ногтей, обеспечивавший ширящийся спрос. Реликвии, расползаясь по Европе, несли в себе частицы авторитета, присущего папскому Риму [41]. То была магнетическая сила. Многие выдающиеся деятели готовы были все отдать ради того, чтобы испустить дух на земле Рима. В 688 году 30-летний английский король Кэдвалла отказался от трона, покинул родной Уэссекс и отправился в Рим, на крещение к папе, вскоре после которого скончался. Молитвы Кэдваллы были услышаны: он умер всего через десять дней после прибытия в Рим и превращения в христианина. Кэдваллу, принявшего имя Петр, похоронили в базилике Святого Петра, облачив его в крестильную рубашку [42]. Преемник Кэдваллы на троне Уэссекса король Ине пойдет по его стопам: откажется от мирской власти, отправится для крещения в Рим и после этого будет мирно доживать свой век.

- Знаешь что, князь: этих-то я уж до границы и сам провожу. А тебе здесь больше делать нечего: ступай с ополчением в столицу, чего мужиков держать, им сейчас самая работа.

Однако святость Рима не препятствовала другим державам вторгаться в город. Папы и императоры того периода, может, и спорили на богословские темы, но у них был общий враг – лангобарды. Как писал лангобардский историк VIII века Павел Диакон, его народ пришел с холодного юга Скандинавии, через нынешнюю Германию, Австрию и Словакию [43]. К середине VI века они сместились еще дальше на юг. Зайдя в Италию, они потеснили и византийцев, и готов. Те продолжали воевать друг с другом, пока не оказались под пятой общего врага. К 571 году лангобардам уже принадлежала полоса земли на севере Италии от Турина на западе до Удине, включавшая нынешнюю Ломбардию. Они также захватили территорию от Сполето к северу от Рима до Бари у самого итальянского «каблучка». Иными словами, в их руках оказалась большая часть Апеннинского полуострова, хотя во власти Византийской империи оставались периферийные земли на севере и на юге, а также Равенна и Рим [44].

Быдло согласилось, село в карету и поехало домой. Ополчение по пути расходилось по деревням. Быдло вгляделось в местность и узнало родимые места: здесь оно проезжало с Ефимом Кулагиным. Да вот и сам Ефим - увидело быдло - идет рядом с каретой.

Рим и Константинополь часто объединялись для обороны этого укрепленного приграничья. При этом у папства не было, в отличие от империи, вооруженных сил, а власти Константинополя и Равенны часто направляли свои ресурсы на другие цели [45]. В 728 году, когда власти Востока все еще переживали волнения иконоборчества, лангобарды перешли в наступление на Рим. Папе Григорию II, тому, кто смело воспротивился императорскому эдикту, пришлось действовать дерзко: он потребовал встречи с самим королем лангобардов Лиутпрандом (712–744 гг.). На золотых монетах Лиутпранда красовался монарх в величественном одеянии и в диадеме, воплощении славы, которую он стремился распространять все дальше и дальше. Этого безжалостного вояку и решительного вождя папа Григорий не мог пригласить в Рим, поэтому их встреча произошла севернее, среди холмов, в городке Сутри.

Быдло высунолось из окна и окликнуло:

При переговорах с глазу на глаз с этим бичом Апеннин папа не мог положиться ни на оружие, ни на традиционную дипломатию. Его сила проистекала только из авторитета епископа престола святого Петра, и ее хватило, чтобы потребовать ухода Лиутпранда с земель, откуда он угрожал Риму. Король лангобардов совершил неожиданный поворот и согласился. Он был готов отдать завоеванные земли папе, лишь бы не императору Константинополя. Технически Сутри не был частью владений Церкви, а папа был подданным Византийского императора. Но для Лиутпранда притязания императора ничего не значили. Он изъявил готовность отдать территории только в качестве «дара благословенным апостолам Петру и Павлу» [46].

- Эй, Ефим, будь здоров! Узнаешь?

- Как не узнать, дядюшка! И тебе здравствуй, - отвечал Ефим.

На одной стороне монеты Лиутпранда был изображен светский завоеватель, зато на другой – святой архангел Михаил со щитом и крестом. Этот святой приветствовал Григория Великого и его паломников с верхушки мавзолея Адриана. Во времена Григория лангобарды являлись арианами, как и готы. Но ко временам Лиутпранда они уже стали католиками, единоверцами Римской церкви. Сам Лиутпранд был глубоко религиозен, во всех землях лангобардов он неустанно украшал церкви и насаждал религиозное благочестие [47]. Но у Григория II все равно не было уверенности, что набожность лангобардов приведет их в лоно папства. Рискнув в Сутри, он убедился, что недосягаемое величие его первоапостольского сана позволяет преодолевать привычную политическую динамику, вытекающую из силы большинства, и заключать новые союзы на основании уникального положения наследника святого Петра.

- Помнишь, как вез меня? - спрашивало быдло. - На огород хотел, вот тебе и огород! Видишь, в какой карете нынче еду?

* * *

Мировое значение Рима предоставляло Григорию II и другим папам рычаги для переговоров с такими державами, как лангобардская, даже там, где терпели поражение императоры и их посланники. В конце VIII века это же позволит папам нанести поражение армиям лангобардов. На этой почве произрос союз, сделавший папство небывало могущественным.

- Как не видать!

Папа Стефан II (752–757 гг.) пойдет по стопам Григория, отправив послов для переговоров с лангобардами, занявшими Равенну и опять продвигавшимися к Риму. На переговорах с папой король лангобардов Айстульф быстро раскрыл свои намерения. Он был готов обсуждать судьбу Рима, но не Равенны. Для Айстульфа, как и для Лиутпранда, Уилфрида, Кэдваллы и многих других, Рим был особым случаем, священным городом, которому в дипломатических целях можно грозить, но не захватывать. К Равенне допустимо было относиться совершенно по-другому, просто как к городу. Папа Стефан попробовал заступиться за свою «заблудшую овцу», но безрезультатно [48]. Он даже не мог положиться на помощь императора Константина V (741–775 гг.), официально считавшегося его светским владыкой. Император увяз в более насущных проблемах у себя в Константинополе, воюя с тюрками-болгарами и с исламским Аббасидским халифатом [49]. Отвернувшись от взбаламученного Востока, папа Стефан стал искать помощи на Севере. Его взгляд упал на Франкию, королевство, раскинувшееся на территориях современной Франции, Германии и Центральной Европы.

- А видел, как я нынче бегонского принца умыло? Поди, наложил в штаны-то, засранец! Так-то я их! - хвастало быдло.

Ефим как-то старнно кривился и не отвечал.

15 ноября 753 года, когда уже начиналась зима, Стефан II пошел на штурм опасных горных перевалов в Альпах. То, чего он добьется, достигнув королевства франков и встретившись с их королем Пипином Коротким (751–768 гг.), преобразит историю Рима и всей Европы. Исторические хроники противоречат одна другой, рисуя поворотные переговоры: неясно, кто перед кем простерся первым [50]. По некоторым свидетельствам, Пипин отправил вперед своего 12-летнего сына Карла, чтобы тот, преодолев сотню километров, встретил папу и проводил его в их дворец в Понтьоне на северо-востоке Франции [51]. Ныне от этого большого дворца не осталось ничего, кроме одинокого указателя в пустом поле, зато юноша, приведший туда Стефана в декабре 753 года, вошел в мировую историю как Карл Великий. В течение без малого 50 лет Карл Великий (768–814 гг.) будет первым и самым прославленным императором Священной Римской империи. Зерна его взлета будут посеяны во время визита Стефана. В то время судьба сына Пипина вряд ли была самой насущной заботой папы: ему предстояло тягостное ожидание решения Пипина в Понтьоне, а потом в Сен-Дени. Наступила весна, снег уже давно сошел, когда Пипин согласился наконец вступить в войну против лангобардов в Италии. На сей раз защитниками Рима и наследия святого Петра окажутся франки. Они же передадут Святому престолу бывшие территории византийцев и лангобардов до Равенны и далее, превратив пап раннего Средневековья в хозяев земель небывалых прежде размеров.

- Ты что молчишь-то? - спросило быдло.

- На огород бы тебя,- помявшись, отвечал Ефим.

Вместе с землями приходит власть. Римским папам это было слишком хорошо известно. Когда император Лев Исавр решил в 732 году наказать Григория II за непокорность, то с целью урезать папскую власть он лишил Святой престол влияния в итальянских областях Реджо, Сицилия и Сардиния, а также в Греции: в Афинах, на Крите, в Никополе, Патрах и Салониках [52]. Теперь, спустя 20 с небольшим лет, папа Стефан II порвал с Византийской империей, где правил Лев, и заменил прежний восточный союз пап новой сделкой с франками. Благодаря этому папы получили земли, а с ними новую власть. Когда Пипин после года военных действий и дипломатии одолел наконец короля лангобардов Айстульфа, в руках у пап оказалось то, из чего потом вырастет Папская область [53]. Протянувшись от римского порта Остия до Анконы на восточном побережье Италии, эти территории обеспечат папе безусловный политический статус. Они послужат основой переговоров между папой и политическими властителями, от Пепина и Карла Великого в VIII веке до фашистского диктатора XX века Бенито Муссолини (1922–1943 гг.).

Быдло обиделось, откинулось на сиденье и задернуло шторки. Мало-помалу оно начало яриться. Но странным образом его злость направилась не на огородника Ефима, а на императора Гордея. Быдло распалялось все сильней и, когда въехало в столицу, дошло уже до последней точки кипения. Подъехав ко дворцу, быдло заметило в одном из окон бледное лицо царя Гордея и, еще наполовину только вывалдившись из кареты, неистово завопило:

При этом у папы была козырная карта, которой он побивал их всех: его власть над своими землями была не только мирской, но и религиозной, первоапостольской, небренной. Папа Стефан сразу это понял и пошел с козырей, чтобы сцементировать новый союз и придать ему блеска. В 754 году, еще до того, как ему гарантировали Рим и другие территории, Стефан выразил свою признательность Пипину тем, что миропомазал его королем франков и объявил патрицием римлян. Второй титул, несколько туманный, говорил о Пипине как о протекторе прославленного древнего города. После смерти Пипина в 768 году мантия и корона перешли к Карлу Великому. В Рождество 800 года папа Лев III прибегнет к своему первоапостольскому авторитету и преподнесет Карлу Великому еще один, небывалый, дар. Под сводами базилики Святого Петра он миропомажет короля франков наследником великих августов – первым императором Священной Римской империи. Тот в благодарность передаст папе дополнительные земли на Апеннинском полуострове.

- Холуина плешивая! Меня на смерть послал, сам во дворце отсиживаешься! Если бы не я, тебя бы за яйца на воротах повесили, твою бы Таську солдатня во дворе е...ла!

Император отпрянул от окна, а польщенная вниманием Таисья замахала с балкона платочком. К быдлу поскорее вытолкали Ванятку.

Теперь Рим и вправду воссиял папским престижем. Воздвигнутая в конце VIII века по повелению папы Адриана I церковь Санта-Прасседе служит монументальным подтверждением этого значимого перехода. Ее фундамент, как всегда, омыт кровью мучеников: церковь задумывалась как святилище священных мощей Пуденцианы и Пракседы, сестер, замученных в II веке. Считается, что они были дочерями римского сенатора Пуденса, первого римлянина, обращенного святым Петром в христианство. В XVII веке церковь в честь Пуденцианы неподалеку от Санта-Прасседе украсят мраморными изображениями губок, которыми сестры промокали кровь римских мучеников. Вера Пуденцианы стоила ей в правление Антонина Пия жизни – традиция гласит, что Пракседа не выдержала насилия и страданий.

- С победой, дядюшка быдло! - поздравил Ванятка, протягивая быдлу букет гвоздик.

20 июля 817 года папа Паскаль (817–824 гг.) начал новый проект: к останкам сестер, покоящимся в древних римских саркофагах в недрах Санта-Прасседе, должны были добавить кости других святых. Раскопав захоронения епископов, дьяконов, священников и простолюдинов, умерших за свою христианскую веру, Паскаль достал из катакомб приблизительно 2300 скелетов и захоронил их в стенах новой церкви. Теперь, полная мощей, озаренная свечами, мерцающая золотыми, лазоревыми, оранжевыми и зелеными мозаиками, Санта-Прасседе провозглашала триумф Церкви мучеников, а также Церкви – современницы Паскаля. Христианские здания, построенные на средства императоров Священной Римской империи, отображают период напряженного творческого обновления, которое получит название Каролингского возрождения, по имени Карла Великого. Церковь Санта-Прасседе свидетельствовала как о пышном материальном и культурном богатстве, так и о могуществе папы. На мозаике в ее апсиде Паскаль держит в руках модель церкви, стоя плечом к плечу с Петром, Павлом, Пуденцианой и Пракседой. Над ними, в небесах, значится его имя, Паскаль, вписанное в вечность.

Быдло растрогалось:

* * *

- Только ты умеешь меня понять...

После этой победы положение быдла в государстве упрочилось непререкаемо. Все забросили императора и со всяким делом шли к быдлу. Калдин, Ерошка и князь Песков осаждали быдло, предлагая осуществить реформы правления. Посол Калдин предлагал ввести начала народоправства, чтобы ограничить на будущее самовластье императора.

Альянс со Священной Римской империей сделал папский сан небывало завидным. Подобно императорам Востока в прошлом, императоры Священной Римской империи принимали теперь участие в решениях о том, кому занимать трон римского папы. На протяжении целой эпохи они утверждали новых понтификов и вмешивались, когда имели предпочтительного кандидата. Система была недурна до тех пор, пока в самой империи не наметились линии раскола. При Карле Великом его владения хорошо управлялись, были зажиточными и, самое главное, едиными. Но не прошло и двух поколений после его смерти в 814 году, как империя распалась [54]. На месте Священной Римской империи возникли Средняя, Западная и Восточная Франкии, а также отдельное Королевство Италия. Теперь корона Священной Римской империи стала выборной. Ослабление и раскол Священной Римской империи позволяли римлянам проявлять больше самостоятельности при выборе нового папы. В прошлом в выборе периодически участвовал народ Рима. Даже в период византийского влияния папа Иоанн V (685–686 гг.) был якобы выбран «всем населением» [55]. Теперь могущественные римляне занимались манипуляциями и откровенно игнорировали имперское вмешательство. Вскоре соревнование за престол святого Петра погрязло во мздоимстве и интригах.

- Что ты говоришь мне, Калдин,- с досадой отвечало быдло,- как будто я само не знаю. Да будь Ванятке хоть на восемь годков побольше, я бы давно плешивого холуя в золотари отправило!

Даже мертвым нельзя было уклониться от амбиций и тщеты, в которых тонул папский двор. В 897 году тело папы Формоза I (891–896 гг.), скончавшегося семь месяцев назад, выкопали из могилы, усадили в кресло и подвергли суду в Латеранском дворце [56]. Председательствовал на допросе папа Стефан VI (896–897 гг.); мертвое тело обвиняли в узурпации «римского престола из честолюбия» и в захвате папского трона ради личной выгоды [57]. Честь безмолвного смердящего трупа защищал дьякон. Никто не удивился, когда суд признал обвинения обоснованными, мертвого папу – виновным. С него сорвали одежду, пальцы, которыми он благословлял римлян, отрубили, все его действия в качестве папы объявили отмененными.

- Быдло отлично знало, что царь Гордей, зеленея лицом, подслушивает в соседней комнате.

Так повелось, что теперь почти все государственные дела решались по вечерам в детской у Ванятки. Ванятка отвечал Настасье уроки, быдло слушало, а государственные мужи гоняли чаи, иногда пропуская по маленькой, и вперемежку с шахматами и картами толковали политику. Составился кружок из шута Ерошки, посла Калдина, епископа Павсания, князя Пескова, генерала Голованова, купца Терентьева, который переселился в город, и иногда заходил Карл Федорович или кто-нибудь еще. В шахматы лучше всех играл купец Терентьев, за ним Павсаний, за ним Ерошка, потом посол Калдин, потом генерал Голованов и хуже всех князь Песков. Зато в карты лучше всех играл купец Терентьев, потом Кадин, за ним князь Песков, за ним генерал Голованов, и хуже всех играл Ерошка, а епископ в карты не играл. Быдло иногда тянуло душу с Ваняткой, но Ванятка мухлевал, подсовывая под туза второго туза, и быдло всегда проигрывало.

Суд над Формозом и его наказание являлись невероятной крайностью. Однако вряд ли он был неповинен в политиканстве. Служа с 864 года епископом Порто-Санта-Руфина, он старался избраться епископом Болгарии, для чего попытался добиться расположения короля страны Бориса I, находясь там с визитом [58]. Тогдашний папа Николай I (858–867 гг.) также замечал притязания Формоза на Святой престол. Обвинение было тяжким, ибо подразумевало циничное стремление Формоза к сану и, что еще хуже, возможность узурпации. Завоевав в 891 году папскую тиару, он короновал князя Сполето Ламберта как соправителя Священной Римской империи на пару с его отцом Гвидо [59]. Вскоре после этого, выстраивая еще более удобный альянс, Формоз короновал той же самой императорской короной Каролинга, Арнульфа Каринтийского. В 896 году он подбил своего нового союзника вторгнуться в Италию ради получения обещанного приза [60]. По мнению некоторых, так называемый Трупный синод преследовал цель посмертного наказания Формоза за измену и подтверждения прав Ламберта как законного императора. Независимо от цели, макабрический суд указывал на то, что политическая власть пап может как возвеличить, так и дискредитировать папский сан. Пап – как живых, так и мертвых – можно было превращать в подспорья для достижения политического статуса как внутри иерархии Римской церкви, так и вне ее.

Каждый день к быдлу с чем-нибудь приходили:

- Надо улучшить дороги, чтобы процветала торговля,говорили Терентьев и Калдин.

К X веку семьи римской элиты стали проявлять все больше заинтересованности во влиянии папства. Кланы, такие как Крессенци и Теофилатти, яростно сражались за престол Петра. При этом растущая светская власть пап означала рост их важности для обыкновенных людей. Именно по этой причине римляне часто брали ситуацию в собственные руки, поддерживая таких людей, как префект Петр, которого Иоанн XIII водрузил на осла в 966 году. Из поступков Иоанна следовало, что рост интереса к папскому сану может иметь развращающий эффект. Современники кричали о тлетворном влиянии таких аристократов, как Феодора, жена Теофилакта, графа Тускула, области близ Рима. Теофилакт и Феодора являлись, конечно, политическими манипуляторами [61]. В первые десятилетия X века они присвоили себе древние титулы «консул» и «сенатрикс» и сотрудничали с герцогом Сполето Альберико I с намерением возглавить политическую и церковную власть в Риме. В 904 году они усадили на престол святого Петра своего кандидата, Сергия III (904–911 гг.), насильственно навязав свою волю при выборах и занимаясь тем же самым впоследствии.

- Ну, так улучшайте,- отвечало быдло.

- Но в кажне нет на это шредштв,- возражал Карл Федорович.

В арсенале элиты грубая сила сопровождалась, судя по всему, таким оружием, как секс. Повествуя о тех временах, церковный деятель Лиутпранд Кремонский поносил Феодору как «совершенно бесстыжую проститутку», принуждавшую одного из пап «совокупляться с ней снова и снова» [62]. Схожие обвинения предъявлялись ее дочери Марозии. Лиутпранд обвинял ее в соблазнении Сергия III и в рождении от него сына, который в дальнейшем сменил своего отца в качестве папы Иоанна XI (931–935/936 гг.) [63]. Неудивительно, что историки, ссылаясь на труды Лиутпранда, называют те времена «порнократией» или «царством шлюх». Но, как ни захватывающе он писал, верить ему необязательно. Как многие вовлеченные в тогдашнее политиканство вокруг пап, он исходил из далеко не чистых побуждений. У него был личный и политический интерес очернять семью Теофилатти, ища благосклонности императора, с которым те соперничали.

- Надо взимать пошлину за проезд по дорогам, и расходы с лихвой окупятся,- предлагал шут Ерошка.

Политический переворот в Италии приведет к неудаче некоторых пап-политиканов, но сначала ситуация должна будет достигнуть точки перелома. В 962 году Рим опять оказался под угрозой нападения вооруженного врага. На сей раз это был Беренгар II (950–964 гг.), король Италии и маркграф Ивреи, области в гористом северо-западном углу Апеннинского полуострова. После смерти прежнего короля Италии в 950 году Беренгар приспособил корону себе на голову, хотя не носил императорского титула, часто сопровождавшего королевский. В 959 году он взялся расширять свои владения, посягая на Папскую область [64]. Папа Иоанн XII (955–964 гг.) взывал о помощи из-за Леониновой стены, возведенной вокруг базилики Святого Петра после нападения сарацин. По свидетельству Лиутпранда, Иоанн слал отчаянные мольбы королю германцев Оттону I, прося его «уберечь самого папу и его оплот, Римскую церковь, от клыков тирана» [65]. В феврале 962 года Оттон освободил папу и Рим от армии Беренгара. После столетия с лишним власти раздробленных франков Оттон был коронован короной Священной Римской империи в базилике Святого Петра. Его правление продолжится до 973 года. Как и императоры до него, Оттон объединил территории и расширил земные владения папы. В обмен он требовал, как обычно, присяги на верность и решающего голоса при выборах папы. Однако золотой век Карла Великого ушел в прошлое, в Риме многое изменилось. Папы тех времен были достойными переговорщиками, теперь же они превратились в бессовестных политиканов. Иоанн XII, напуганный требованием императора, вообще отказался предоставить ему право голоса при выборах папы. После этого он пошел на подлую измену, заключив сделку с посланниками Беренгара II, ради сокрушения которого раньше призвал Оттона [66].

- Ну, так взимайте,- говорило быдло.

Шут Ерошка особенно досаждал быдлу, постоянно предлагая различные нововведения. Быдлу это так надоело, что оно назначило Ерофея секретарем в государственный совет:

На этот раз папа зашел слишком далеко. Иоанн XII падет жертвой собственной алчности. Оттон изгонит папу из Рима и усадит на его место нового понтифика, Льва VIII (963–965 гг.) [67]. Иоанн не отступал: он вернулся, чтобы прогнать из города своего преемника, но вскоре после этого умер – по словам Лиутпранда, от ран, нанесенных ему в постели замужней женщиной. Хроникеры того времени нисколько не были удивлены недостойной кончиной Иоанна. Этот папа был как-никак внуком Марозии, скандальной дочери Теофилакта и Феодоры, якобы родившей от папы Сергия III папу Иоанна XI.

- Будешь совет вместо меня вести, а то бегаешь тут со всем!

Калдин и Павсаний одобрили:

Данное семейное древо взрастило и других пап. Соперничающие аристократические кланы проталкивали собственных кандидатов. Под шумок распри Оттона и Иоанна одна из римских фракций положила глаз на кардинала Бенедикта, примерив его на престол Петра. После смерти Иоанна его спешно избрали, но так же быстро изгнали, чтобы Оттон мог снова усадить на папский трон своего союзника Льва VIII [68]. Римляне, поддерживавшие Бенедикта, пришли в неистовство. Ведь аристократические партии Рима уже привыкли оказывать некоторое влияние на судьбы Церкви. В конце концов, именно прозвучавшие по всей Италии громкие голоса привели к отмене решений Трупного синода и к достойному погребению Формоза в базилике Святого Петра. Они же покарали папу, взявшегося судить труп. Стефан VI был похищен, брошен в застенок и летом 897 года задушен [69]. Казалось, что с вмешательством императора Оттона в конце X века эти мрачные времена подошли к концу. Но при выборах каждого папы на кону стояло столь многое, что мраку еще рано было рассеиваться.

- Ерофею Ивановичу давно пора.

* * *

Генерал Голованов занялся устроением армии и приставал к быдлу, уговаривая сходить походом на Турцию.

- Те земли - наши исконные вотчины.

В папской истории Средневековья встречались не только черные страницы. Некоторые папы пытались всерьез бороться с разложением Церкви. К середине XI века папа Григорий VII (1073–1085 гг.) предпринял ряд мер, получивших название «реформы папства»: то были усилия по восстановлению достоинства и чистоты Церкви как таковой [70]. Используя синоды, диспуты и даже диктат, Григорий боролся со злоупотреблениями в Церкви, пытаясь вернуть ее к идеалам монашества и заодно реформировать сами монастыри [71]. Первостепенное значение имело его неприятие манипуляции церковной властью со стороны светских деятелей: должности больше не могли покупаться, священники больше не могли жениться, императоры больше не могли выбирать пап. Возможности императоров при выборе пап были сведены к минимуму уже в 1059 году, когда процесс был передан в руки могущественных кардиналов [72]. Со временем монархов отстранят даже от выбора собственных епископов. Взявшись за дело с энергией и решимостью, Григорий стремился нарушить связи между светскими властями и Церковью Иисуса Христа. Его реформа имела целью излечить Рим от низости и политиканства. Но, как ни парадоксально, он мало что сделал для уменьшения вовлеченности в политику самих пап. Фактическим подрывом влияния светских деятелей, способных умерить амбиции пап, его реформа только усилила могущество и независимость последних.

Праздник святой Пракседы в 1118 году папский Рим встретил почти не изменившимся – в городе было два папы: Григорий VIII, сидевший в Латеранском дворце, и Геласий II, служивший мессу в церкви Санта-Прасседе [73]. Такая ситуация высвечивала проблему, столетиями преследовавшую Рим. Папу Григория усадил на трон Генрих V, выбранный императором Священной Римской империи, его поддерживала римская семья Франжипани, достаточно могущественная, чтобы устроить себе цитадель на двух этажах Колизея [74]. Когда в Риме единогласно выбрали не Григория, а Геласия, Франжипани прибегли к силе оружия. Захватив Геласия, они погрузили его на повозку и отправили в заточение. Узнав об этом, враждебные Григорию римские аристократы возмутились и освободили Геласия. Он был их папой. Но история далеко не закончилась: узнав, что Геласий служит мессу в Санта-Прасседе, церкви, выстроенной на их территории, Леоне и Сенсио Франжипани обнажили мечи и поспешили туда по узким улицам.

- Исконные - это как?

Однако в Риме все еще могло возобладать чувство единства. В 1118 году в Санта-Прасседе оно оказалось превыше распри из-за папы Геласия и императорского понтифика Григория VIII. Прибежав туда, Франжипани вступили в бой с Крессенти, сторонниками Геласия. В разгар схватки Геласий нырнул в темный ближний проулок. Поняв, что их ставленник улизнул, Крессенти предложили Франжипани перестать драться, коль скоро папа, из-за которого вспыхнул весь сыр-бор, сбежал, а они сильно утомились. Неважно, за кого римляне – за папу Геласия или за прислужника императора Григория, – в конечном счете «все они, так сказать, родственники» [75].

- А так, что пятьсот лет назад под нами были.

- А до этого?

Спустя пару-тройку десятилетий, в 1143 году, единство римлян и их усталость от папских интриг достигли вершины. В том году римляне поднялись против произвола самого папы, учинив бунт. Грабя башни, где жили аристократы и некоторые кардиналы, и штурмуя Капитолийский холм, они устроили настоящую народную революцию. Власть над городом временно стала коллективной, принадлежа, как в Древнем Риме, сенату из 56 человек. Его предводителем стал Джордано Пьерлеони, аристократ, семейство которого соперничало с Франжипани. Это он повел бунтующие массы из Рипа и Трастевере на берегу Тибра [76]. Народ, уставший от продажности пап и интриг аристократических фракций, добился, чтобы у папы больше не было политической власти. Переломный момент наступил тогда, когда политические цели папы Иннокентия II (1130–1143 гг.) вошли в противоречие с планом римского народа захватить городок Тиволи среди холмов по соседству [77]. Предвидя поражение, жители Тиволи принесли клятву верности папе. Тот в ответ подчинил городок себе. Папа Иннокентий использовал свою мирскую и духовную власть для удовлетворения собственной алчности, подрывая при этом силы народа и возможности секулярных кругов Рима. Когда бунтовщики учредили на Капитолийском холме новый сенат, Иннокентий от шока слег и вскоре скончался. Восстановив полномочия старинного сената и народа Рима (SPQR) как более представительной власти, римляне праздновали возрождение древней республиканской эры.

- А до этого... То ли хазары жили, то ли печенеги, шут их знает!

* * *

- Так что же ты предлагаешь, Голованов: сейчас мы эти земли отберем, а завтра печенеги придут и скажут: раньше мы тут жили.

- Да они же вымерли!

К XII веку уже казалось, что амбиции папы могут зиждиться только на воле народа Рима, выраженной предводителями аристократии или плебейской массой. После революции 1143 года потребуется 45 лет, чтобы в Риме опять появился понтифик. Много десятилетий пап выбирали, но они не заходили в город. После смерти Иннокентия новый папа Луций II (1144–1145 гг.) попробовал было взять Рим военной силой. Его войско было разбито, а сам он погиб от ранения камнем в голову. Преемник Луция Евгений III (1145–1153 гг.) сумел сговориться с республиканским режимом, или Римской коммуной. В Рождество 1145 года он вступил в город, но к весне его там уже не было. Он не возвращался три года и появился опять только для отлучения от церкви Арнольда Брешианского, сменившего Пьерлеони в роли предводителя римского бунтарского движения [78]. Папа Адриан IV (1154–1159 гг.), единственный в истории папа-англичанин, тоже, надев тиару, попытается вернуть себе город. Как часто бывало раньше, ему понадобится для этого помощь светской власти. В 1154 году на императорский трон метил германский король Фридрих Барбаросса, прозванный так за ярко-рыжую бороду. Как многие до него, он был готов оказать военную поддержку в обмен на коронацию императором в Риме. Но альянс получался неуклюжим. Средневековое папство было замарано разложением. Императору не захотелось следовать обычаю – смиренно держать поводья папского коня. Но в конце концов Барбаросса согласился поступить в традиции римского первоапостольского наследования: он подержит поводья, только не для папы Адриана, а «для святого Петра» [79]. Вместе папа и Барбаросса будут судить, приговорят к казни и сожгут Арнольда Брешианского, чей пепел будет затем высыпан в воду Тибра. То была символическая победа, не вернувшая Адриану IV чаемый престол. Стоило ему возложить императорскую корону на голову Барбароссы в базилике Святого Петра, как улицы опять содрогнулись от бунта, вспыхнувшего на сей раз из-за казни Арнольда Брешианского.

- А если воскреснут? Ты что, Потап Алексеевич, крови хочешь?

- Да какая кровь,- ты же с нами будешь!

В конце концов папа будет навсегда водворен в Рим, но только на народных условиях. По Пакту о согласии от 1188 года римляне воссоединялись со своим понтификом, теперь это был Климент III (1187–1191 гг.). Тот снова становился хозяином в своих владениях. Однако власть его была ограниченной: папа мог править при наличии сената; никогда уже понтифику не помешать римлянам взять Тиволи [80].

- А если не буду? - глянуло на него быдло.

Можно спросить, зачем римляне согласились принять папу обратно после всей смуты и гниения предыдущих веков. Они гордились своей республиканской системой и наследием Древнего Рима. Это было заметно на улицах города, где выросли такие огромные здания, как Каса-ди-Крессенцио – коллаж из капителей, статуй и надписей, собранных на древних развалинах. Однако Климент был исполнен решимости, да и народ уже настрадался без предводителя с настоящим авторитетом. Провал протяженностью в века усложнил учреждение действительно сильного республиканского строя. Вожди, подобные Пьерлеони и Арнольду Брешианскому, могли возвышаться и низвергаться благодаря своим личным свойствам. Как написал тогдашний хроникер, «народ передавал им собственную власть» [81]. С папами все было иначе. Сплавленный с городом благодаря своей первоапостольской сущности, поддерживаемый деяниями и гибелью святых прошлого, папский сан имел опорой куда более твердую почву, хотя отдельные папы могли ее не иметь. В конце концов римляне признали, что город и папство находятся в неразрывной связи. В предстоящие века они еще острее ощутят крепость этой связи. Город столкнется с экзистенциальным кризисом, почти на 70 лет оставшись без своих пап. Но что такое папство и Рим друг без друга?

И быдло сказало:

к нам отойдут, а если лучше, то чего же тягать их на горе.

5

- Не время, значит,- понял генерал.

Между Авиньоном, Вавилоном и Римом

Как-то в это время быдло спросило Калдина:

- Калдин, а вот эта вся наша знать - не бездельники ли? Даромедов зачем держать?

7 апреля 1378 года для 16 кардиналов выдалась бессонная ночь в базилике Святого Петра. Назавтра им предстоял тяжкий труд: папа скончался, и они должны были выбрать наследника. Это часто оказывалось противоречивой задачей, но в этот раз им было особенно трудно. Рим за пределами Ватикана был неспокоен. Систерский аббат нарисовал неприглядную картину города, в котором везде где ни попадя, даже у базилики Святого Петра, размахивали «топорами, мечами и прочими палаческими инструментами» [1]. Символы смертной казни были призваны удерживать толпу в узде. Однако у входа в зал конклава все равно колыхалась грозная толпа, пытавшаяся оттолкнуть поспешно собранную разношерстную стражу из аптекарей, лодочников и возчиков [2]. Сначала стража держалась, потом рассыпалась, и двери рухнули от натиска толпы, которая бросилась разорять склады, давиться на бегу мясом, жевать овощи, напиваться. Под ноги бегущим хлынуло разлитое вино. Даже кардинальские кельи не избежали разграбления [3]. Однако, вопреки видимости, люди, бежавшие по конклаву, не являлись безумной толпой. Кардиналы, испуганно забившиеся в кельи, слышали ясное послание: «Мы хотим римлянина, по крайней мере итальянца, не то, клянемся ключами святого Петра, мы перебьем, изрежем на куски этих французов и иностранцев, начиная с кардиналов» [4]. В 1143 году римляне свергли понтифика, а теперь им понадобился свой папа. Главное, им был нужен папа, преданный городу Риму.

- Не совсем так, ваше превосходительство,- отвечал посол. - Конечно, они не работают в поле или мастерских, но, будучи освобождены от тягот низкого сословия, составляют среду, в которой поддерживается просвещение.

- То есть?

Крики в пользу папы, раздававшиеся ночью 7 апреля 1378 года, могут шокировать, если помнить, сколько гнева было излито на понтификов в революцию 1148 года. Более того, за несколько лет до конклава некоторые из самых убедительных уст и перьев Италии обрушивали громы и молнии на престол Петра, кляня пап как погубителей Рима. Тосканский поэт Петрарка гневно клеймил понтифика, называя его «вавилонской блудницей». В 1341 году Петрарку произвели в почетные граждане Рима, увенчав лаврами во Дворце сенаторов на Капитолийском холме. Были и другие бесстрашные критики. Данте Алигьери тоже проклинал ненасытность пап, которым вечно не хватало личной и политической власти. В своем «Раю» он бичевал папство устами самого святого Петра. Из-под пера Данте выходили инвективы основателя Церкви в адрес действующего понтифика Бонифация VIII (1294–1303 гг.), узурпатора, превратившего кладбище в базилике Святого Петра в «зловонную сточную канаву, полную крови» [5]. Для Данте Рим был теперь местом, где счастье было доступно одному дьяволу.

- Ну, вот Ерофей Иванович,- объяснил посол,- ездил за границу с принцем Агафоном. Агафон - оболтус был, оболтус и и остался, все так, но не было бы принца, не было бы и заграницы для Ерофея Ивановича, и где бы он всего набрался? Или князь Песков. Скажу по совести, и при европейских дворах трудно сыскать столь обходительного вельможу. Теперь его слуги смотрят на своего господина и усваивают себе, каковы должны быть правила благородного человека. Из подражания и пересказов слуг понятия учтивости расходятся далее вниз, и это так заведено во всех странах: сначала просвещение появляется наверху, а после его усваивают низшие слои. Вспомните лаваторий: сперва его построили во дворце, потом переняли вельможи, а теперь Ерофей Иванович хочет оснастить им все присутственные заведения. Да, жизнь благородного сословия оплачивает простой люд и платит недешево, но такова необходимость: просвещение стоит дорого, но его отсутствие обходится неизмеримо дороже.

В XII–XIII веках предпринимались попытки повысить престиж папства. Соглашение 1188 года отчасти заделало дыру между папами и народом Рима, подорвав политическую власть понтификов и лишив их возможности препятствовать территориальным устремлениям их народа. Впрочем, еще раньше папа Григорий VII (1073–1085 гг.) провалил попытку унять циничную корысть папства. Он вычистил авгиевы конюшни мздоимства, олицетворяемые такими фигурами, как Феофилакт и Марозия. Но, подобно Гераклу, Григорий так и не дождался вознаграждения за свои труды, хотя удалил шлак, оставшийся после тысяч других. Дело в том, что, усилив власть папы в религиозных делах по сравнению с властью светских князей, Григорий расширил папскую власть над Римской церковью и почти во всех уголках христианского мира. После десятилетий разногласий даже император Священной Римской империи согласился, что папы обладают наивысшей властью при выборе предводителей Церкви.

- Вон оно как,- поняло быдло. - Ладно, пусть будет среда просвещения. Но только, Калдин, у наших придворных утонченности, по-моему, с гулькин хрен.

- Я на днях закончил перевод книги \"Правила обходительности\", где изложены все понятия благородных манер, - сказал посол. - По распоряжению господина секретаря ее уже переписывают (кстати, надо бы завести книгопечатание для таких случаев). Теперь с книгой следует ознакомить благородное общество.

Во всей Европе воздействие григорианской реформы стало глубоким и очистительным. Знатоки канонического права в монастырях и дворцах сочиняли хвалы папскому верховенству [6]. В новых университетах континента студенты развивали эти идеи в исследовательских работах. В переполненные города папскую доктрину несли доминиканцы и другие новомодные проповедники [7]. Люди, вдохновляемые их проповедями, платили налоги на Крестовые походы и сами записывались в крестоносцы, чтобы прогнать ислам с земель, по которым ступал Иисус [8]. Папы и дальше укрепляли главенство над Церковью, разрабатывали правила выборов пап и новые системы налогообложения, чтобы обеспечить средствами папскую власть с ее нарастающим централизмом. Папа Иннокентий III (1198–1216 гг.) формулировал свою власть напрямую, выразительными метафорами. Он владел двумя мечами, духовным и светским. Себя он мнил слепящим солнцем, озарявшим императорскую луну, способную лишь отражать чужой свет. Вместе с властью пап увеличивался размер и вес их головного убора. Именно тогда характерная яйцеобразная тиара, бывшая епископская митра, превратилась в две и даже в три короны [9]. Унизанные рубинами, изумрудами и сапфирами, рассыпанными по золотому кружеву, три венца тиары символизировали множественность папских царств.

- Непременно пусть каждый до корки выучит! - велело быдло.

На некоторых подобное действовало как красная тряпка на быка. К таким принадлежал Данте, хотя он возлагал вину не на Григория, а на императора Константина (306–337 гг.). Данте утверждал, что император превратил папство в чудище, поймав Церковь в капкан мирской власти [10]. Папская власть тревожила сердца не в одной Италии. В Англии философ и францисканский монах Уильям Оккам сочинил целую серию инвектив, обвиняя пап в «самых вопиющих грехах и беззакониях» [11]. Растущая власть пап над Церковью не избавляла их от столкновений со светскими властями, ведь теперь понтифики были призваны вмешиваться, когда светская власть пыталась воздействовать на вопросы, находившиеся всецело в папской юрисдикции. Более того, папы стремились формировать мир политики. Папы прошлого всего лишь совершали миропомазание уже избранных политических лидеров, а Иннокентий III всерьез управлял выборами императора Священной Римской империи [12].

Секретарь Ерофей, вникнув в государственные дела, нашел большие упущения в законодательстве. С послом Калдиным при участии Павсания они за неделю написали свод новых законов. Ерофей с ворохом бумаг явился к быдлу:

- Ознакомьтесь, ваше превосходительство! Новые законы на подпись.

- Ты, верно, меня замучать хочешь,- застонало быдло. Не буду я это читать!

- Надо, дядюшка! Ты - князь-правитель.

- Ерофей,- сказало быдло,- ты же в этом больше меня понимаешь. Как ты сам думаешь, нужны эти указы?

- Нужны.

В период, предшествовавший конклаву 1378 года, в политической борьбе преобладал конфликт с французским королем, втянувший римского понтифика в самую гущу суетности. Когда Петрарка, Данте и Уильям Оккам осуждали римского папу, он даже не жил в городе святого Петра. В то время он вершил свою первоапостольскую власть из Авиньона, города в королевстве Арелат[5], что в юго-восточном углу современной Франции. Пап заманило на север желание умиротворить французского короля Филиппа Красивого (1285–1314 гг.). Они пробыли в Авиньоне более 60 лет, так как возвращение в Рим, с его народными выступлениями и междоусобицами баронов, выглядело еще менее заманчивым. Тем временем критика пап нарастала: люди возмущались тем, что они пренебрегают Римом, центром христианского мира. Вымышленные князья Данте, пившие кровь верующих, подражали римским баронам, развязавшим в отсутствие пап жестокую войну за власть. Многие колкости были направлены на суетность пап, явно усилившуюся в Авиньоне. Для возмущенных авторов авиньонское папство явилось апофеозом разложения папского сана, последней ступенькой на длинной лестнице вниз.

- А правильно написаны?

- Правильно.

Накануне конклава 1378 года ситуация в Риме сложилась отчаянная. Люди не стали вдруг слепы к изъянам пап, многие относились к ним точно так же, как их самые непримиримые критики. Однако, подобно римлянам, подписавшим Пакт о согласии в 1188 году, даже они были убеждены, что только папа способен решить проблемы, созданные его предшественниками. Когда папство находилось в Авиньоне, центр христианского мира изнывал от отсутствия духовного лидерства. Однако папа превратил себя в пешку французского правителя, иностранца. Когда папство оказалось оторванным от престола святого Петра, расстояние очень быстро подкосило и город, и сам папский сан. Даже при обладании мирской и духовной властью положение папы по-прежнему опиралось на его роль епископа Рима. Зависимость была взаимной. Характер, экономика, общество и культура этого города развивались на античном фундаменте рука об руку с появлением пап. Церкви, ремесла и торговля, улицы, дворцы и учреждения находились в формирующей зависимости от иерархии, ограничений, догм приверженцев Церкви. Когда папу оторвали от ткани Рима, город содрогнулся. После 69 лет отсутствия папы не приходится удивляться тому, что люди надрывали глотки за стенами конклава, требуя вернуть им духовного кесаря.

- Так давай перо, и я подпишу.

* * *

- Нельзя, дядюшка! Как же - не читая? А вдруг мы там войну объявляем?

Жизнь папы вне Рима не являлась чем-то неслыханным. Народные волнения, личные предпочтения, эпидемии и «дурной воздух» часто гнали пап из Рима, но из этого, по-видимому, никогда не выходило ничего хорошего. Между 1100 и 1303 годами папы провели больше половины времени – примерно 122 года – вне Святого престола, часто скрываясь неподалеку, например в горном городке Орвието [13]. Городок – скопление желтых домиков на горе вулканического пепла – пришлось приспосабливать для частых визитов столь знатного гостя. После 1290 года в Орвието появился епископский дворец и высокий готический собор с позолоченными фигурами святых на фасаде и с цветными витражами. Орвието и другие города, дававшие приют странствующим папам Средневековья, входили в орбиту Рима ввиду их принадлежности к Папской области. До бегства в XIV веке папам случалось искать убежища еще дальше: во Флоренции, Неаполе, даже в Провансе. Но при всем том никогда не создавалось впечатления, что папы покинули Рим навсегда; за долгие десятилетия авиньонской ссылки впечатление сложилось именно такое.

Быдло даже захныкало от досады, но бумаги приняло. Оно пошло к Настасье:

По иронии судьбы, драма, заставившая папу покинуть Рим надолго, произошла не в папском городе Риме, а в Ананьи, одном из привычных убежищ пап в XII–XIII веках. Во времена империи Ананьи являлся прохладным безмятежным местом, настоящим раем для таких императоров, как Септимий Север (193–211 гг.) и Каракалла (198–217 гг.), – образцовый летний курорт, где приятно отдохнуть от жарких людных улиц Рима [14]. Еще в 400-е годы Ананьи обзавелся собственным епископством. К IX веку тамошний храм языческой богини земледелия Цирцеи снесли и заменили христианским собором. Римские аристократы тоже ценили чистый воздух и спокойные улицы Ананьи, по мощеным улицам которого перемещалось совсем немного народа по сравнению с густыми толпами у них дома.

- Настенька, помоги разобрать, что они тут сочинили!

Настасья стала читать.

К началу XIV века на город стал предъявлять претензии род Каэтани. Этот новый баронский клан состязался с кланами Колонна, Капоччи и Конти за дворцы и влияние в Риме [15]. В 1294 году Каэтани одолели своих более старых и почтенных соперников в борьбе за место на вершине общественной и политической иерархии Рима. Тогда представителя этой семьи, Бенедетто, выбрали папой, он принял тиару как Бонифаций VIII (1294–1303 гг.). На месте правителя Рима он проявил себя выдающимся религиозным лидером. Бонифаций объявил 1300 год первым Святым годом. Целый год по всей Европе сотни тысяч простых христиан, забывая о бремени болезней и нищеты, покидали свои дома и тянулись в священный город Рим. Дорога бывала долгой, тяжелой, часто оборачивалась бедой. Зато в своем официальном обращении, или булле, Antiquorum habet, папа пообещал им бесценную награду. Паломников, неважно, кем они были и откуда, ждало в Риме гарантированное «полное прощение всех грехов» на условии исполнения таинства исповеди и ежедневных молитв в базиликах святых Петра и Павла на протяжении 15 дней [16].

- Настоящим провозглашается равенство всех перед законом независимо от сословия, народности или веры. Обязанности подданных различны по их месту в обществе, но ответственность закону одинакова.

- Это зачем так, Настенька?

Торговец специями Гульельмо Вентура из Асти, что в северном Пьемонте, добравшийся до Рима в раннем декабре Святого (Юбилейного) года, был поражен разыгрывавшимися там сценами. Огромные толпы, рвавшиеся в главные соборы, затаптывали упавших, так велико было желание людей получить папское отпущение грехов. Некоторые паломники считали, что грехи и вину снимают мощи Петра и Павла, только если прикоснуться к ним на самом изломе века [17]. Римляне тем временем драли за ночлег на соломенном тюфяке астрономические деньги [18]. К 1450 году в городе насчитывалось более 1000 постоялых дворов [19]. Некоторые представляли собой чуланы при лавках, где просто бросали на пол тюфяк, чтобы получить максимальный доход [20]. На глазах у Вентуры и других зевак священнослужители уподоблялись «папским крупье», сгребая садовыми граблями монеты с пола базилики Сан-Паоло-фуори-ле-Мура [21]. Некоторых такие сцены превращали в циников, но поток паломников не ослабевал, ибо их сердца были переполнены благодарностью к Бонифацию – папе, предоставившему им шанс очиститься от греха.

- Верно, Ерофей Иванович хочет справедливого суда для всех сословий,- краснея, отвечала Настасья,- и уважения ими своего долга.

Римляне тоже были признательны папе Бонифацию. Как же иначе, если Юбилей оказался таким прибыльным? Барон Джакомо Стефанески вразумлял паломников «не задавать вопросов о цене товаров, когда приходите с благочестивой целью» [22]. Кроме того, Бонифаций одаривал Рим зерном и ученостью. Он поддерживал традиционное хлебное пособие (annona) запасами из сельских владений Рима и основал в 1303 году городской университет (Studium Urbis) [23]. Это неудивительно, ведь папа Каэтани был эрудитом, поощрявшим и заказывавшим создание и переводы огромного количества ученых трудов [24]. Благодаря этим богато иллюстрированным томам папская библиотека выросла в полтора раза. Как и все его семейство, Бонифаций был сильно привязан к Ананьи, где родился и провел большую часть жизни. Однако в Риме он неустанно трудился, чтобы снискать расположение горожан и гостей города, в чем достиг значительного успеха.

- А надо это писать?

- Вероятно, да,- смущаясь, объясняла Настасья, - наша страна обширна, и в ней много народов, пусть все знают, что отношение властей к ним равно.

Однако за пределами города Бонифаций не завоевал благосклонности сильных мира сего. Наследник Петра и таких пап, как Иннокентий III, он храбро отстаивал хрупкую власть, которую веками старались укреплять папы. Через два года после того, как в 1294 году стал папой, Бонифаций запретил светским князьям получать церковные доходы. В 1301 году им напомнили, что нельзя судить католическое духовенство в своих судах. В 1302 году Бонифаций еще отважнее замахнулся на светских владык: заявил в своей булле Unam Sanctam, что его власть выше королевской и что это королям следует служить ему [25]. Для властного короля Франции Филиппа Красивого эта булла оказалась равносильной объявлению войны. Один из современников писал о высокомерном Филиппе, что тот держал себя сразу как король, папа и император [26]. В то время налоги с духовенства и суды над ним были нужны французскому королю для финансирования войн с Англией[6].

- А ты что скажешь, Ванятка?

Чтобы умерить крепнущую власть французского короля, папа пригрозил Филиппу отлучением от церкви. Тот в ответ пригрозил Бонифацию свержением с папского трона. Его подручный Гийом де Ногаре отправился в Италию с суровым королевским повелением: принудить папу взять назад свою угрозу и после этого покинуть престол Петра. Во Франции королевские придворные выдвинули против папы для низложения того с престола обвинения в ереси и в половых извращениях[7] [27]. По пути в Ананьи французский посланник заручился поддержкой старых соперников Каэтани, включая семью Колонна [28]. 7 сентября 1303 года те захватили городок, папский дворец и самого папу [29]. Через месяц с небольшим Бонифаций испустил дух.

- Правильно, дядюшка быдло! - бойко отвечал Ванятка. Учитель истории рассказывал, что древний Рим тем стоял, что сделал римлянами все покоренные народы!

Ногаре и его приспешники не собирались убивать папу. Более того, люди из Ананьи успели отбить его у них. Недаром Бонифаций всю жизнь благодарил своих земляков за любовь и поддержку. В сентябре 1303 года многие из них высыпали на узкие улицы своего городка, они выкрикивали проклятия захватчикам и под шумок грабили местные лавки, мешая преданность папе с преступными поползновениями. За три дня жители городка освободили Бонифация из лап французских недругов. По утверждению хроникера, он умер «не столько от болезни… сколько от сердечной горечи» [30].

- Ну, значит, так тому и быть. Дальше что?

Бонифаций расстался с жизнью от унижения пленением, травлей и предположительно побоями, которым его подверг так называемый христианский король. В последующие годы оказался унижен и сам Рим. После смерти Бонифация нового папу даже не короновали в городе. После кончины Бонифация в октябре 1303 года и скорого ухода из жизни его недолговечного преемника Бенедикта X (1303–1304 гг.) папу Климента V (1305–1314 гг.) выберут в Перудже и поселят во французском городе Лионе. Новый папа, в миру Раймон Бертран де Го, был выбран конклавом после промедления в 11 месяцев, полных разногласий и нерешительности. Он стал компромиссным кандидатом враждующих итальянских и французских кардиналов. Не будучи ни кардиналом, ни итальянцем, Климент якобы был дружен как с бывшим папой, так и с французским королем и в политическом смысле устраивал всех [31]. Но его победа все равно была испорчена подозрениями в сговоре с Филиппом Красивым, совсем недавно свергнувшим великого князя Церкви Бонифация VIII.

Настасья зачитала:

- Государство не входит в дела веры, предоставляя решать вопросы веры церкви, пастве и каждому самому для себя. Церковь...

На короновании Климента в лионской церкви Сен-Жюст король Филипп явился далеко не единственным блистательным гостем. От напора ликующей толпы даже обвалилась старая городская стена, похоронив под собой 12 человек, включая герцога Бретонского Иоанна II [32]. Даже те коронованные особы, кто не смог там присутствовать, спешили выразить поддержку новому папе. Многочисленную делегацию с богатыми дарами прислал английский король Эдуард I, оставшийся по ту сторону Ла-Манша из-за неотложных дел, коими завоевал прозвище «Молот шотландцев» [33]. Многие жаждали благословения папы Рима, города, остававшегося центром и светочем христианского мира. Однако скоро стало ясно, что Климент не покинет Францию. Тому были практические причины: он намеревался провести переговоры о перемирии между Францией и Англией, чтобы они вместе приняли участие в его Крестовом походе, а также собрать собор для разбора обвинений, предъявленных Филиппом Бонифацию VIII [33]. В ожидании всех этих событий Климент расположился в Авиньоне, на землях анжуйского графства Прованс, у самой границы Франции.

- Подожди, подожди, Настенька. Не входит в дела веры это о чем?

- Верно, о том, чтобы не было принуждения властью к исповеданию веры.

Там, вдали от Рима, Климент оказался, как ни странно, в географическом центре христианского мира, на оси Испания – Италия. Обстановка была спокойная, благостная, его отношения с местным населением не имели давней истории и ничем не были отягощены. Письмо из Авиньона достигало Парижа за пять дней, Рима – за две недели [35]. Вскоре многие гонцы, готовые мчаться в Италию, обнаружили, что их услуги более не требуются, так как Климент перевел в Авиньон всю папскую курию и всех сотрудников: кардиналов, дипломатов, религиозных лидеров с семьями, как и всех тех, кто предпочитал не покидать экономическую и социальную орбиту папских милостей. Жители Авиньона видели, что их город полностью меняет лицо. В 1305 году, когда Климент стал епископом Рима, население города не превышало пяти-шести тысяч человек [36]. В 1371 году оно превысило 50 тысяч человек, причем многие из них имели прямую связь с папской курией[8] [37].

- Павсаний, поди, воспротивится? - спросило быдло.

Авиньон не только разросся благодаря папам и их окружению, но и укрепился и разбогател. Сложный механизм папской курии, не умещаясь в папской резиденции, выплескивался на улицы, в Авиньоне множились учреждения и библиотеки. Скоро на юге Франции проявились самые дорогостоящие атрибуты папства. Папы меняли друг друга на троне святого Петра, и одновременно с этим помещения украшались фресками, стены – гобеленами и коврами, по соседству с тенистыми и прохладными монастырскими клуатрами зеленели сады. Климент VI (1342–1352 гг.), ученый и эстет, особенно старался сделать из Авиньона постоянный Новый Рим. Собрав самых способных художников, он украсил стены своего кабинета красочными сценами охоты с оленями, собаками и раскидистыми деревьями; на эту живопись шли средства, которые так берегли его предшественники. Климент V и его наследник Иоанн XXII (1316–1334 гг.) жили простой жизнью в доминиканском монастыре. Последовавший за ними Бенедикт XII (1334–1342 гг.) и вовсе был аскетичным монахом-цистерцианцем. Но при нем в папской канцелярии золото лежало до самого потолка. Увидев просторный, но скромный епископский дворец, выстроенный Бенедиктом вокруг клуатра, Климент VI бросил: «Мои предшественники не умели быть папами» [38]. Он расширил этот дворец до истинно папских размеров, добавив высокую монументальную башню. Расстояние от двери его Большой капеллы до главного алтаря превышало 50 метров. Характерно, что огромный флигель папского дворца нарекут Римом, – кажется, папу не переставал преследовать его город.

- Нет, дядюшка быдло! - живо откликнулся Ванятка. - Я когда в монастыре жил, пропустил один раз молитву, и брат Игнатий дал мне подзатыльник, а владыка Павсаний его осудил, что в молитве не должно быть принуждения, и наложил на Игната эпидемию!

* * *

- Епитимью, Ванечка,- поправила Настасья.

В это время Ерофей и Калдин разыскивали быдло по какомуто делу. У дверей детской они услышали это обсуждение и многозначительно переглянулись. Вечером Калдин снова обратился к быдлу с предложением изменить правление.

Великолепие папской жизни в Авиньоне резко контрастировало с отношением к этому городу римлян. Петрарка заклеймил французский анклав пап «новым Вавилоном». В христианском мире Вавилон служил синонимом разврата, олицетворенного в библейском Откровении Иоанна Богослова распутной женщиной верхом на семиглавом звере с багровой шкурой и десятью рогами. Сам Петрарка хорошо знал, как красив Авиньон. Его отец, флорентийский нотариус, как очень многие, увез свою семью в Прованс следом за папой [39]. Однако Петрарка считал, что город сделали отталкивающим местом папы, бросившие Рим и отправившие «Церковь Христову в позорную ссылку» [40]. Климент VI и другие папы могли сколько угодно платить мастерам, архитекторам и живописцам, но превратить Авиньон в подлинную папскую столицу им было не дано. С точки зрения Петрарки, они преуспели только в создании извращенного, пустого чучела Рима, «пьяного от крови святых, от крови мучеников во имя Иисуса» [41].

- Ты, Калдин, прилип, как банный лист! - рассердилось быдло. - Я тебе сто раз говорило, что будь Ванятке хоть на восемь годков...

- Ваше превосходительство,- перебил посол, - зачем же ждать так долго? Ведь Анастасия Семеновна тоже наследница!

Критика, с которой обрушивался на папский Авиньон Петрарка, была безжалостной. Но порицался и оставшийся без пап Рим. В их отсутствие «царица городов, престол империи, цитадель католической веры» изрядно деградировала [42]. Некоторые даже утверждали, что и жители Рима переживают упадок вместе со статусом их дома. Бывший город Августов превратился в место, где требовалось восхвалять преступников как богов. В последнее время жизнь стала для римлян особенно жестокой. Когда в начале 1348 года через лежащий недалеко Неаполь к ним пожаловала Черная смерть, некоторое время Рим спасало отсутствие в городе путешественников, но к августу там уже вовсю свирепствовала страшная зараза [43]. На следующий год выжившие вдобавок пострадали от землетрясения в Апеннинских горах. По свидетельству Петрарки, город «тряхнуло с силой, какой не знали две тысячи лет и более, с самого основания города» [44]. Содрогнулась вся базилика Сан-Джованни-ин-Латерано. Обвалилась восточная стена Колизея. При падении колокольни базилики Сан-Пауло и половины Башни милиции римляне кинулись прочь из своих нехитрых деревянных и каменных жилищ и поселились в палатках [45]. Городской хроникер живописал народ «в великом отчаянии» [46]. «Не проходило ни дня без драк и грабежей. Девицы подвергались надругательствам, работники – грабежам… паломники – издевательствам и осмеянию» [47]. Римлянам все это наверняка казалось концом света.

И верно, все как-то забыли об этом!

- А правда, Настенька,- воодушевилось быдло, - давай-ка мы тебя царицей поставим! Хочешь?

Критики Авиньона и Рима по-разному расставляли акценты, но соглашались в том, что оба города пришли в упадок. Недруги обоих папских престолов сходились еще в одном: они криком кричали, что отсутствие пап превратило Рим из столицы мира попросту в «гниющий труп» [48]. Внутри римских стен упадок был особенно заметен. Достигнув пика – полутора миллионов – в II веке, население города неуклонно сокращалось и достигло низшей точки как раз во времена авиньонского папства. В XIV веке его численность колебалась между 18 и 30 тысячами [49]. Пережившие чуму и исход пап люди жили в крайней тесноте, сгрудившись на пятачке, получившем название abitato, – клочке земли площадью всего четыре квадратных километра на правом берегу Тибра [50]. Там выросли ряды домиков в один-два этажа, перемежаемых лавками, торговавшими вином, маслом, тканями. Некоторые жители abitato добывали пропитание на реке, зарабатывая рыбалкой или трудом на деревянных мельницах прямо на воде. Арендаторы, слуги и торговцы жались к более крупным постройкам и к баронским крепостям, высившимся на горизонте. Некоторые низшие чины войска селились близ искусственного холма Тестаччо, где гончары лепили свои сосуды в дополнение к горе потрескавшейся глиняной посуды, выросшей еще в поздней Античности. Некоторых все еще тянуло к намоленным местам – в базилики Санта-Мария-Маджоре, Сан-Джованни-ин-Латерано, Святого Петра. То был, правда, довольно тесный мирок, мастеровые и стряпчие узнавали друг друга и перекрикивались через рыночные прилавки в Порто-ди-Рипетта и на Капитолийском холме.

- Ах, нет, нет! - вся покраснев, отказалась Настасья. Дядя Гордей не переживет этого!

- Он-то не переживет! Оставим ему харчи да постель во дворце, да голубятню,- чего ему еще?

Остальные две трети города внутри Аврелиановых стен были населены не людьми, а одними развалинами. Вокруг них разгуливали коровы и овцы, щипавшие скудную траву. В средневековых описаниях это disabitato резко контрастирует с сельской местностью вокруг Рима, campagna. Там царили богатые бароны и прочая аристократия, жившая за счет своих castelli и casali [51]. Болотистое disabitato, где кишели комары, представляло собой опасную ничейную землю.

- Нет, я не могу,- отбивалась Настасья. - Государством править - это ваше мужское дело, а мое девичье дело - принца дождаться и замуж выйти!

- Какого еще принца? Евгения, что ли?

Папство сбежало из Рима, но там сохранился другой институт власти – коммуна, некогда возглавляемая Пьерлеони и Арнольдом Брешианским, но давно пережившая своих народных трибунов. Хотя большинство ранних документов коммуны пропало или было разворовано, известно кое-что из ее истории середины XII века. Ее возглавляли два сенатора, представлявшие собой верхушку иерархической системы, члены которой занимались обороной и ведали мирной жизнью Рима [52]. Самые лакомые места в Римской коммуне принадлежали, разумеется, баронам; городская аристократия была средним уровнем. Те и другие сталкивались с представителями простых римлян, особенно с предводителями гильдий торговцев, ремесленников, судей и нотариусов. Происходили также стычки с caporioni, сильными главами семей римских районов, rioni. В самом низу иерархии толпилось римское простонародье, сильно влиявшее на политику. Даже до миграции папства в Авиньон Римская коммуна была во многих отношениях типичной для городов-государств Италии [53]. Коммуны были пропитаны республиканским духом, тем не менее в каждой неминуемо выдвигался какой-то один вождь. Главным отличием Рима в те времена служило то, что его вождем был представитель Церкви.

- Не-ет,- отвечала Настасья,- Евгений чернявый, мне брат Агафон показывал портрет, а мой принц светлый, кудрявый, с голубыми глазами, в серебряном доспехе и с алым плащом за спиной,- я его часто теперь во сне вижу!

- Романтично,- сказал среди общего молчания князь Песков.

После 1309 года характеризовал Рим уже не его предводитель, а вакуум власти наверху. Требуя в 1378 году папу-римлянина, люди выражали тоску по былому городу, имевшему номинального главу. Связь между Римом и его папами была очевидной даже во времена авиньонского изгнания. Иоанн XXII, второй авиньонский папа, стал подумывать об отъезде вскоре после своего избрания в 1316 году. Однако при всей величине военных расходов ему до самой смерти в 1334 году так и не удалось надежно завладеть ни одним куском Папской области [54]. Аристократические и баронские семьи непрестанно вгрызались во владения друг друга, поэтому территории вокруг города находились в состоянии постоянной войны. По сравнению с этим Авиньон должен был казаться райским, безопасным местечком. Наследник Иоанна Бенедикт XIII тоже не забывал про Рим: он отправил людей и 50 тысяч флоринов для ремонта Латеранского дворца и базилики Святого Петра [55]. В молодости этот папа показал себя усердным гонителем еретиков во французской деревне Монтайю, но даже он не рискнул отправиться в Рим [56]. Его курия, состоявшая главным образом из французов, тоже туда не рвалась. Бенедикт переместил папские архивы из Ассизи в Авиньон – административное решение, как будто доказывавшее, что папы уже никогда не вернутся в Рим [57]. Сменивший Бенедикта экстравагантный Климент VI оказался практически антиподом своего предшественника. Однако по ключевому вопросу «Авиньон или Рим?» между ними не выявилось различий. Климент остался в Авиньоне вместе со своей курией, становившейся все пышнее и пышнее.

Все заметили, что при словах Настасьи о принце быдло омрачилось. Больше к этому разговору не возвращались.

* * *

Как-то раз на огонек в детскую заглянула Таисья Журавлева. Ей давно опостылел царь Гордей, Таисья дала ему отставку и теперь вечерами скучала. Князь Песков и посол Калдин оторвались от пульки и учтиво приветствовали фрейлину. Таисья провела в компании вечерок, и ей очень понравилось: мужчины играют в шахматы или карты, обсуждают что-то серьезное или рассказывают занимательное из жизни, владыка Павсаний это посвоему объясняет, тут же разливает чай лакей Никифоров, на правах старого слуги вступая в разговор, посол Калдин и князь Песков сравнивают впечатления от европейских столиц, горят свечи, светло, Ванятка с быдлом тянут душу, сидя на ковре, в камине на заморский манер потрескивают дрова, все так уютно, по-домашнему... Таисья стала заходить к ним. На следующий раз посол Калдин захватил с собой пару заграничных журналов. Настасья с Таисьей сели рассматривать и очень удивлялись европейским модам. Это занятие сблизило дам, и они подружились. Царевне тоже жилось одиноко, и она была рада найти подругу. Теперь дамы просто не расставались. То Таисья прибегала к Настасье:

После коронации в Авиньоне в мае 1342 года Климент VI мог бы почить на лаврах, наслаждаясь новым титулом «отца князей и королей, правителя мира». Однако один из народов мира, римляне, упорно требовал для себя особенной связи с папой. В тот же месяц римляне отрядили в Авиньон, к папе, свое посольство из 15 человек. Измотанные конфликтом баронов, они избрали популистское правительство из представителей низших и средних слоев, «Тринадцать добрых людей», благословения для которого делегация и испрашивала у папы [58]. Кроме этого, она приготовила папе предложение, обеспечивавшее его возвращение. Клименту сулили «полную власть над правительством Рима», лишь бы он туда вернулся [59]. Знаковый момент: призыв должен был быть вручен папе не кем-нибудь, а Кола ди Риенцо. Это был нотариус 29 лет от роду, сын хозяина постоялого двора в rione Регола на берегу Тибра, бравшего с постояльцев от трех до шести динариев [60]. Возможно, Кола не катался как сыр в масле, зато отличался умом. Он вырос в Ананьи и в Риме, впитал историю Вечного города, читал труды его величайших древних поэтов и ученых мужей. Он осязал надписи древних времен на камнях, изучая великое прошлое Рима. Сочетая реализм с романтическими мечтаниями, он утверждал, что рожден в небывалой любви. По уверениям Риенцо, у его матери был роман с императором Священной Римской империи Генрихом VII, прятавшимся на их постоялом дворе от разъяренной римской толпы [61]. При всем блеске своего воображения скромный чиновник мог бы затеряться среди блестящих членов посольства, в которое входили Стефано Колонна-младший и Франческо ди Вико, сын римского префекта. Сам Петрарка снабдил послов текстом своей поэмы, чтобы очаровать папу и заманить его обратно на престол [62]. Было бы неудивительно, если бы голос Риенцо слабел на фоне голосов таких грандов.

- Настенька! Я придумала устроить у нас бал-маскарад! Вестландский посол говорит, что мне пойдет нарядиться цыганкой!

Тем не менее, лишь только на мраморных полах роскошной консистории Климента раздались шаги римской делегации, папа не смог смотреть ни на кого, кроме Риенцо. Молодой человек был rara avis – «красавчик» со «странной улыбкой», якобы «вскормленный истинным молоком красноречия» [63]. Стоя в огромном зале у ног папы, в окружении рыцарей, кардиналов, монахов и богомольцев, он просил прощения за революцию и искал одобрения для Тринадцати добрых людей. Затем он попросил, чтобы Климент вернулся в Рим и по примеру оклеветанного Бонифация VIII провозгласил второй по счету Юбилейный год. Как пишет римский хроникер, современник тех событий, «папа Климент был покорен чудесным красноречием Риенцо» [64]. Однако стоило тому повернуться, чтобы возвратиться на свое место, как хор запел по сигналу древний гимн Te Deum [65]. Торжественные звуки наполнили зал, лишая папу возможности ответить.

- Ой, Таечка, как это будет чудесно! - радовалась принцесса. - А я, я надену черное домино!

- Нет, Настенька, тебе обязательно нужно одеть красное!

В конце концов Климент дал римлянам отрицательный ответ. Он согласился провозгласить Юбилей и назначил Бертольдо Орсини и Стефано Колонна-младшего сенаторами Рима. Однако возвращаться туда сам не собирался.

То Настасья отправлялась кататься по городу и заезжала за фрейлиной. Дамы из-за шторок наблюдали за прохожими и, хихикая, перемывали им косточки.

Вскоре пало римское правительство Тринадцати добрых людей. Всем взорам был явлен художественный образ народных страданий. На фасаде внушительного, подобного замку Дворца сенаторов на Капитолийском холме появилось огромное полотно, не заметить которого не могли ни сильные мира сего, ни обыкновенные римляне, торговавшиеся на тамошнем рынке. Картина повергала в ужас: согбенная вдова молилась в лодке, обливаясь слезами. По воспоминаниям современника, она «рвала на себе волосы в горьких рыданиях» [66], «черное платье было с нее сорвано, траурный пояс был сплетен из лохмотьев» [67]. Поблизости не было видно церквей, в лодке не было ни весла, ни паруса, ее несло в открытое штормовое море. Тут же были лодки других женщин, без весел, тонущие, как и их пассажиры. На бортах были написаны названия империй: Вавилон, Карфаген, Иерусалим, Троя. Как будто мало было таких кар, как беда и верная смерть, на тонущих лодках имелась и зловещая надпись: «Раз ты вознесся над всякой властью, то мы ждем твоего падения» [68]. Это предостережение было обращено не к погибшим женщинам, а к рыдающей вдове с оголенной грудью, еще плывшей в лодке с названием «Рим».

Но с некоторых пор Настасья заметила, что Таисья стала на нее поглядывать как-то свысока. Дуня насплетничала царевне, что фрейлина хвастает тем, будто делит ложе с княземправителем.

(- Он меня журавликом называет,- рассказывала счастливая Таисья.

Картину для Капитолийского холма заказал пока еще малоизвестный нотариус Кола ди Риенцо. Вскоре после отъезда из Авиньона летом 1344 года он начал строить планы оживления больного города Рима. Изображением с исполненными смысла надписями на стене Дворца сенаторов Кола отзывался на стенания римлян, которым надоело жить в городе, где единовластие властолюбивого папы сменилось гнетом нескольких алчных семейств, рвущих друг у друга влияние, земли и богатства. Баронские кланы пустили в городе глубокие корни, но их происхождение и цели не имели тесной связи с ним. Папство же, пусть и запятнанное поступками отдельных пап, своими связями с Петром и, через Константина, с великой Римской империей еще могло проявить себя авторитетной объединяющей силой. Кола определенно признавал этот факт, хотя и преследовал собственные цели. Клеймя баронов и объявляя себя весной 1347 года вождем Рима, он клялся возродить престиж и мирную жизнь того Древнего Рима, о котором знал из книг. Подобно Пьерлеони, он оглядывался на Римскую республику, подражая ее трибунам [69]. Что любопытно, одновременно он называл себя христианским вождем [70]. Прежде чем взойти на Капитолийский холм для захвата власти, Кола провел ночь в залитой светом свечей церкви Cант-Анджело-ин-Пескериа, названной так из-за близости рыбного рынка. Ночную тишину нарушали только колокольный звон и молитвы трех десятков верующих [71]. На рассвете Кола и его люди прошли между древними полуразрушенными колоннами перед входом в церковь. В руках у них были штандарты с ликами святых Петра, Павла и Георгия, а также алый флаг в честь богини Ромы [72]. Осуществив переворот, Кола, облаченный в желто-зеленые шелка, отправился в базилику Святого Петра, на ходу швыряя в толпу монеты [73]. Кола говорил на народном языке старого римского мира, близком людям в те тревожные времена.

- Так он что, мужчина? - допытывались любопытные дамы.

* * *

- Ой, еще как мужчина! А впрочем, не знаю,- подумав, добавила Журавлева. - Меня сначала будто облако окутывает, а потом...

Когда Кола пришел к власти, в Риме не было папы, но была вера. Несмотря на отсутствие стержневой церковной иерархии, в городе XIV века по-прежнему хватало людей, посвящавших всю свою жизнь Богу. На начало XIV века в городе насчитывалось 413 церковных учреждений с более 1100 постоянных священников и тех, кто принадлежал к белому духовенству, 126 монахов и примерно 470 монахинь [74]. В предыдущем веке возникло несколько крупных религиозных орденов – сообществ набожных мужчин и женщин, строивших жизнь по правилам и в духе установлений основателя. Ордена, появившиеся в 1200-е годы, отличались своей связью с простыми мирянами. То были вовсе не монахи, простершиеся перед алтарем или стригущие траву в обнесенном стеной дворике уединенной обители. Это была братия, шагавшая плечом к плечу с массами и преданная своей местности, а не зданию за глухими стенами. В своих молитвах и странствиях они были верны одной миссии – спасению душ. Во времена Риенцо в Риме все еще процветали нищенствующие ордена тринитариев, сервитов и доминиканцев, служивших позади Пантеона, в церкви Санта-Мария-сопра-Минерва. Более древний орден августинцев тоже обрел в городе новое прибежище, перейдя из Санта-Мария-дель-Пополо в густонаселенный abitato, на угол Виа делла Скрофа и Виа де Портогези.

И фрейлина принималась поверять подробности своих ощущений.)

Настасья не поверила. С утра пораньше она пошла на прогулку в сад. Проходя по коридору, принцесса увидела Журавлеву, с томным лицом покидающую покои быдла. Фрейлина смерила Настасью победительным взором. Настасья отвернулась. Вечером она позвала Таисью к себе и сделала ей внушение:

Более того, как происходило и в прошлом, верующие продолжали стекаться из чужих земель. В 1348 году, через 39 лет после ухода пап в Авиньон, по улицам Рима бродила Бриджет Биргерсдоттер. Она преодолела 2200 километров, покинув родной шведский город Вадстену к юго-западу от Стокгольма. В Риме совсем другие люди и не такой климат, как в Эстергетланде, с его раскинувшимися среди холмов бирюзовыми озерами. «Добрая и смиренная с любым встречным», всегда «смеющаяся» – так отзывались римские слуги Бриджет об этой веселой деятельной женщине, готовой участвовать в жизни города, в который перебралась [75]. Бриджет вела в Риме жизнь деятельной христианки: ухаживала за больными в госпиталях, молилась в храмах святых и собирала на улице средства для своих благочестивых трудов. Даже когда папы оставались в чужом краю, можно было понять чужестранцев, прибывавших в Рим торговать и работать. Но Бриджет привели в город чисто духовные, церковные побуждения. Заботиться о хлебе насущном ей не приходилось: она являлась аристократкой, бывшей фрейлиной королевы Бланки Намюрской [76]. Подобно набожным патрицианкам раннехристианского Рима, она отказалась от мирских богатств после смерти возлюбленного супруга Ульфа по возвращении из паломничества в Сантьяго-де-Компостела [77]. Когда Ульф испустил дух, жизнь Бриджет полностью изменилась. Оправившись от горя, она превратилась в крупного религиозного деятеля.

- Вы вольны в своих симпатиях, фрейлина, но я попросила бы вас держать язык за зубами и не похваляться своей распущенностью...

Таисья, побледнев, отвечала:

В Вадстене Бриджет помогала недужным вместе с братьями-францисканцами. Потом ее внимание привлекли отвергаемые всеми женщины, родившие вне брака. Вскоре она привлекла к своей работе других женщин, желавших ей помочь. Бриджет и ее последовательницы отдавали бедным все свои доходы и имущество, кроме книг. Вскоре стало казаться, что Бриджет основала религиозный орден. В 1348 году, когда Кола взял город, она отправилась в Рим – за официальным церковным утверждением своей организации.

- Я могла бы принять такой упрек от законной супруги, но, помнится, ваше высочество сами не захотели обрести себя в таком качестве... Что до моей распущенности, то я, по крайней мере, не вступаю в кровосмесительные связи!

Бриджет была умна и решительна. Она знала, что папы сидят в Авиньоне. Так зачем ей было в Рим? Видимо, как многие до нее, она верила в особенную значимость и силу этого города, которую не перенести куда-то еще, ибо значимость эта проистекала из крови, пролитой первыми христианами. С этим не все соглашались. Данте утверждал, что Риму следует вернуться в классическую эпоху. Для него языческий император Август олицетворял те ценности, которым стоило бы следовать римской власти [78]. То были могущественные идеи, судя по преданности Риенцо памяти Древнего Рима. Однако в XIV веке они были уже слишком далекими и непостижимыми. Те, кто жаждал оживить Рим, бывали у мавзолея Августа – к тому времени это был просто холм, на котором выросла крепость семьи Колонна. Многие ли из тех, кто оплакивал крушение Рима, посещал храм, раньше посвященный Августу, на месте древнего обиталища его семейства? Немногие, если такие вообще находились, как можно предположить. Зато тысячи продолжали, как и раньше, посещать те места в Риме, те церкви и соборы, где чтили христианских святых, даже в отсутствие пап, когда все гневались на официальную Церковь. Непрерывный поток верующих двигался по главным дорогам к базиликам, в то время как другие дороги, по которым раньше тоже было не пройти из-за толкотни, пустовали и зарастали сорняками [79].

- Ах ты, паскудница! - вспыхнула Настасья. - Дядя Гордей добивался этого и нарочно распускал про меня эти гадкие слухи, чтобы погубить мое имя...

- Так вы до сих пор невинны? - поразилась фрейлина.

Значение римского христианства подкреплялось делами людей, будь то первые христианские мученики или же те, кто продолжал поминать их в молитвах. Переезд папства в Авиньон мог замедлить, но не прервать этот процесс. Город Рим не только принимал заезжих чужестранцев вроде Бриджет, но и развивал совершенно новые христианские институты. Один такой, стоящий теперь на Пьяцца Фарнезе, учредит сама Бриджет. Первые четыре года в Риме она жила в доме родича папы Климента VI, кардинала Гуго до Бофора [80]. Дом, где теперь стоит большой дворец Канчеллерия, находился в пяти минутах ходьбы от Кампо-деи-Фиори – луга, все гуще покрывавшегося рыночными прилавками. Чуть дальше Бриджет создаст приют, место отдыха шведских паломников в Риме: там, за дверью, сохранилась каменная табличка «HOSPITALIS. S. BRIGIDE GOTHORU[M]». В сугубо римском стиле приюты, вроде того, что создала Бриджет, часто сочетали предприимчивость и милосердие: люди, приходившие в Рим для работы, ночевали бок о бок с паломниками. Здесь часто оказывались кондотьеры – профессиональные воины вроде Джона Хоквуда, ставшего в Риме Джованни Акуто [81]. Бывали и менее беспокойные постояльцы. Судя по портовой документации Рипа и Рипетта, многие по-прежнему приезжали в Рим торговать, например продавцы тканей из Франции, Брюсселя и английского города Гилфорда [82].

- Да, до сих пор, и сохраню свое девичество до свадьбы! Если она будет...

Настасья расплакалась. Смущенная Таисья начала было ее утешать:

В отсутствие ключевых фигур церковной иерархии расширению христианских центров Рима и их разнообразию способствовали простые люди, вроде Джона Шеферда и его жены Элис. Джон покупал и продавал в Риме четки – связки бусин для перебирания при молитвах. В столице христианства это было очень прибыльное занятие. Но весной 1362 года Шеферды сели, отложили четки и додумались до кое-чего покрупнее, чем манипуляции с древесиной, стеклом и нитками. Джон продал свой с Элис дом вместе с лавкой за 40 золотых флоринов [83]. В нем был создан приют для английских паломников в Риме, а ухаживать за ними стали сами Джон и Элис. Их дом был расположен весьма удачно, на Виа ди Монсеррато, узком мощеном переулке, начинающемся близ Кампо-деи-Фиори и тянущемся вдоль Тибра к базилике Святого Петра. Вскоре он, несмотря на свою узость, стал важной артерией для стекавшихся в Рим чужестранцев. Две минуты ходу – и они оказывались на перекрестке с Виа дель Пеллегрино, по которой традиционно шли те, кто стремился к мощам и к спасению души на могиле за рекой. Подобно улице, на которой он стоял, приют Шефердов приобрел еще большую значимость из-за нарастающего потока простых христиан. Вскоре он был назван в честь святого Томаса Кентерберийского, а позднее стал английской семинарией, где по сей день учатся католические священники из Англии [84].

- Настенька...

Джон и Элис не единственная пара, предлагавшая приют в Риме своим соотечественникам во второй половине XIV века. Их район превращался в центр притяжения для иностранных общин. Чуть севернее, сразу за Пьяцца Навона, Иоганнес Петри и его жена Катарина открыли приют для паломников из германских земель. Ближе к английскому приюту, на той же улице, найдут приют испанские паломники: там им предложат крышу и заботу арагонцы [85]. Чуть дальше находился приют Бриджет для шведов. Заведения такого рода начали возникать еще раньше, особенно для Юбилея 1300 года [86]. Теперь они расцвели и приобрели национальный колорит, не меркнувший много столетий.

Но принцесса отослала фрейлину. В коридоре к Таисье сунулся царь Гордей.

- Таисинька,- он протягивал ей перстень с камнем.

В отсутствие понтификов в церквях города продолжалась обычная служба, так как они оставались под влиянием состоятельных римлян. К середине XIV века представители как баронской, так и более мелкой знати занимали самые выгодные позиции каноников и управляли главными базиликами города, от Сан-Паоло-фуори-ле-Мура на юге до Сан-Лоренцо за северо-восточными стенами. Местные семейства влияли также на приходские церкви, размножившиеся в городе. Ныне утраченная приходская церковь на краю abitato, Сан-Николо-дельи-Арчионе, даже приняла имя знатной местной семьи, как и церковь Святого Николая в Мире [87]. Высший эшелон римской элиты, бароны, уже распространил свое влияние на папскую курию – явление, только окрепшее после бегства курии в Авиньон. Орсини, Аннабальди, Каэтани и Колонна мечтали видеть своих родичей в багровых кардинальских мантиях. А некоторые из них даже надевали трехэтажную папскую тиару.

- Обрыд, холуина,- резко оттолкнула его Таисья и ушла.

Многие хотели оказывать влияние, многие хотели оказаться избранниками влиятельных людей. В первом десятилетии XIII века Франциск Ассизский вступил в город в грубой бурой тунике, за ним шли 11 самых верных его приверженцев. Он приобрел известность тем, что отвергал мирские соблазны и любые удобства, избрав набожность, смирение и бедность. Но в XIV веке его последователи уже пользовались светской властью, служа политическому классу. Францисканцы на юго-востоке города, на Рипа-Гранде, речном берегу в Трастевере, не забыли о своих корнях и соблюдали относительное смирение. Как-никак в том месте молился, едва вступив в Рим, сам Франциск. На другом берегу все обстояло совершенно иначе. Там францисканцы служили в церкви Санта-Мария-ин-Арчели, широкий строгий фасад которой по-прежнему нависает над краем Капитолийского холма. С 1291 года она являлась главной церковью ордена в Риме, в ней молились отцы города. В пещероподобном нефе, стоя вдоль привезенных с древних развалин колонн, чуждые блеску францисканцы жали руку разодетым хозяевам жизни. Францисканцы тщательно берегли свойственный им аскетизм. Но скоро мирские соображения преобразили само здание: на башне церкви заколыхались сине-красно-золотые флаги римского начальства, включая и самого Риенцо [88].

Император с тупым лицом потоптался на месте и отправился к Дуне. Но из ее комнаты раздавался голос Никифорова, и царь повернул к себе.

* * *

Государь, получив отставку у Журавлевой, сильно сдал. Он осунулся, совсем перестал раздавать придворным щелчки и помирился с императрицей. В государственные дела император теперь совсем не входил и днями пропадал на голубятне. Устав махать шестом, государь садился на складной стул и наблюдал за кружением птиц, вздыхая об ошибках прошлой жизни.

Папский Рим мог бы выжить и в отсутствие пап, но вскоре он оказался в опасности. Великий трибун Кола не продержался и года. Петрарка, возлагавший на него большие надежды, теперь рвал и метал. Облаченный властью Кола в буквальном смысле разжирел. Он проявил себя самовлюбленным и свирепым правителем, вводил новые налоги, держал в страхе старые семейства Рима [89]. Жестокое убийство аристократов, таких как Стефануччио Колонна, могло бы вызвать одобрение у некоторых рыцарей, юристов и простолюдинов, сначала поддерживавших нападки Риенцо на продажную власть [90]. Но в конечном счете насилие оказалось дешевым политическим приемом. Боясь, что Кола утратил связь с реальностью, и надеясь, что он одумается, Петрарка умолял его: «Задумайся о своих поступках, встряхнись, взгляни на себя не хитря, и ты увидишь, кто ты такой» [91]. Климент VI, сперва пленившийся молодым политиком при знакомстве с ним в Авиньоне, теперь меньше верил в него, считая только «ректором», полезным администратором и своим союзником в городе Святого престола [92]. Довольно скоро папу разозлили радикальные планы Риенцо: объединить Италию, возродить империю и отдать все это в руки простого человека. Когда Кола заключил союз с королем Венгрии, собиравшимся напасть на Неаполь, его идеи оказались не по нутру даже самим римлянам [93]. К концу 1347 года, того года, когда Кола стал фактическим правителем Рима, его посланцев подвергли побоям у ворот Авиньона и прогнали. Этим Климент ясно давал понять, в какое состояние пришли их рабочие отношения. Для Риенцо это должно было предвещать падение, столь же крутое, каким был его взлет.

Бывший начальник тайной полиции навестил государя.

Кола возвысился и правил, будучи символом; таким же стало его крушение. Выйдя со своими сторонниками на улицы Рима утром Пятидесятницы в 1347 году, он произносил речи в христианском, даже первоапостольском духе. Рядясь в трибуна, он прибегал к образности славного Древнего Рима. Даже вынужденный отречься от власти, когда бразды правления опять перешли к баронам, Кола продолжал утверждать, что выполняет богоданную задачу возрождения Рима. Бежав в горную область Абруццо, он прибился к фратичелли, духовным францисканцам. Эта суровая братия, ждавшая конца света, только распалила его мессианские притязания. Кола решил, что Бог преобразит землю огнем и кровью – его, Риенцо, руками. В 1350 году несокрушимая самоуверенность привела его в Прагу, ко двору короля Карла IV. Там он сообщил королю Богемии, что будет императором Последних Дней.

- До чего дошло,- пожаловался император,- третью ночь снится, будто я зашел полюбезничать с горничной Дуней, а лакей Никифоров дал мне поджопник.

Это пророчество не нашло внимания, и Кола очутился «не в тюрьме, но под стражей» [94]. Позже его переправили в Авиньон, где папа еще раз превратил его в символ. В Риме опять возобладали бароны, и папе – теперь это был Иннокентий VI (1352–1362 гг.) – нужно было послать им понятный знак своей власти. Таковым и стал Кола, освобожденный и возвращенный в Рим в роли сенатора. Прощая Риенцо, папа давал понять, что располагает в Риме преобладающей властью, может заточать в тюрьму, а может и миловать. Кола побывал и христианским владыкой, и республиканским представителем; потом он заделался предвестником пламени Страшного суда. Теперь он вернулся в Рим живым символом папского главенства. Но, меняя маски, Кола не менялся сам. В роли сенатора он опять стал тираном. И народ опять рассвирепел. В 1354 году взбешенные римляне заколют его между мраморными львами у подножия Капитолийского холма [95]. Место, где Кола испустил дух, лучше всего воплощало те идеи, которые он пытался, но не сумел воплотить в жизнь: он умер в тени Сенаторского дворца и церкви Санта-Мария-ин-Арчели, там, где императору Августу (27 г. до н. э. – 14 г.) рассказали о скором пришествии Христа [96].

(- Больно?

* * *

- Даже кожа слезла. Вон, видишь?

В отличие от Риенцо, у пап была древняя, неискоренимая связь с городом и народом Рима. Однако эта связь необязательно делала сожительство с ними удобным. Для возвращения на престол наследник Иннокентия, Урбан V (1362–1370 гг.), вынужден был сражаться, но и после этого ему приходилось несладко. Усилия Урбана направлялись кардиналом Жилем Альваресом Каррильо де Альборносом. Аристократ, политик, юрист и бывший крестоносец, он был одним из самых выдающихся испанцев своего времени [97]. Как и Кола, Альборнос гнал злопамятную знать с государственных постов. Он также сотрудничал с Карлом IV, к тому времени императором Священной Римской империи. К 1363 году они начали усмирять бушевавшее в Риме насилие. Только после этого они смогли направить свои усилия на север, против семей, посягавших на папские земли. Эти войны были дорогостоящими, а французские прелаты все равно сопротивлялись возвращению в Рим. В 1367 году Урбан и император достигли наконец своей цели. Увы, кардинал Альборнос не дожил до этого дня.

- А что, Дуня переменила садовника на Никифорова?

- Видимо, так.)

В октябре того года жители Рима, разинув рты, любовались иноходцем, на котором въезжал в их город папа. Стремя ему держал сам император Священной Римской империи. Церемонии отличались роскошью. Урбан короновал супругу Карла как императрицу в базилике Святого Петра. По прошествии шести десятилетий папа вернулся в Рим, и казалось, вместе с ним вернулись былые времена. Однако он добился реставрации только благодаря победе народа Рима. Этот народ расчистил ему путь для почти беспрепятственного возвращения. При этом народ сохранил и приумножил многие свои привилегии, добытые без него: представительство в городском управлении, престижное участие в миротворческих ритуалах, участие в патронаже над Церковью и в ее повседневной жизни [98]. Многие из этих обычаев и привилегий сохранятся и будут расти параллельно с властью папы, даже если ответственность за управление Римом во всей ее полноте и возвращена наследнику Петра [99].

- Строжайше наказать злодея! - вскипел бывший начальник тайной полиции.

Рим жаждал папу и в некотором смысле нуждался в нем. Однако перемена оказалась непростой и вскоре даже стала казаться неудачей. Не прошло и двух лет, как Урбан задумал опять поменять Рим на Авиньон. Настигнув папу в летней резиденции в Монтефьасконе, Бриджет Шведская обратилась к нему со словами Девы Марии. Богоматерь явилась Бриджет во сне и предупредила, что возвращение в Авиньон станет для папы «ударом, от которого он лишится зубов и содрогнется весь, с головы до пят» [100]. Но предостережения Бриджет были тщетны. Вскоре флотилия из 35 судов забрала папу из Италии. Прибыв в Авиньон в конце сентября 1370 года, он умрет, не дожив до Рождества. Бриджет и Дева Мария оказались правы.

Государь слабо махнул рукой.

- Великодушие его величества беспримерно,- восхищенно прошептал бывший начальник тайной полиции.

Зато Григорий XI (1370–1378 гг.), решительный наследник Урбана, спокойно и неторопливо вернет римскую курию обратно к престолу святого Петра. Его тоже будет отчитывать святая того времени, Екатерина Сиенская. «Кто, будучи в своем уме, – обратится она к нему, – не увидит, что самое святое для владыки мира – это восседать на собственном троне?» [101] Для Екатерины все было очевидно. Папский Рим подобен головоломке: он обладал способностью выживать почти во всей полноте даже без своего центрального звена. Но при этом его сущность и структура без пап подвергались коренному ослаблению. Для них долгое отсутствие тоже не осталось без последствий: вне контекста Святого престола они теряли в престиже и в значимости. Но теперь папы все же вернулись в Рим. В грядущие века авторитету и структуре Рима предстояло еще одно потрясение. Однако в неспокойные годы папы обретут спасение в Вечном городе, ваяя из него изысканное и сильно укрепленное свидетельство верховной апостольской власти.

- Если бы я знал, что быдло будет так меня обсирать, неожиданно сказал император,- я бы не сел на престол.

III

- Так, может быть, отречься теперь? - возразил собеседник.

Возвышение и падение царственного папства

- Может быть.

- Чем же собирается заняться его величество после отречения? - спросил бывший начальник тайной службы.

Знаменитая римская «говорящая статуя» Пасквино, на постаменте которой простые люди оставляли надписи, часто с критикой пап

Император задумался.

؂

- Быдло грозится отправить меня в золотари, но я надеюсь, что за заслуги перед отечеством мне позволят коротать век где-нибудь в тихом домике.

6

Бывший начальник тайной полиции не мог вынести этих терзаний.

Отголоски Античности: ренессанс папского Рима

- Ваше величество, прошу вас, не надо так отчаиваться! Не может быть, чтобы ваше героическое быдлоборчество не увенчалось в конце концов полной победой!

Летом 1426 года по улицам Рима тянулась толпа в 25 тысяч человек [1]. В нетерпеливом желании смыть пыль и утолить жажду мужчины и женщины толкались на берегах Тибра. Единственным дополнительным источником живительной влаги служил акведук Акво-Вирго в нескольких минутах хода от нынешнего фонтана Треви. К концу XV века вода акведука потечет беспрепятственно, но летом 1426 года это был всего лишь тоненький ручеек зловонной жижи [2]. В испепеляющую летнюю жару большинство римлян было озабочено тем, чтобы сохранить прохладу. Но в одном из районов города людей напугал истошный крик мальчугана, которому грозила смертельная опасность. В одном небогатом доме старик застал сцену борьбы ребенка с кошкой, царапавшей ему лицо; барахтаясь под зверем, ребенок уже задыхался. Старику, несмотря на преклонные лета, хватило прыти: он спас ребенка, пустив в ход шпагу. По рассказам римлян, другим детям, к которым наведалась эта кошка, повезло меньше. За их гибель поплатился не зверь, а некая женщина.

Государь вновь махнул рукой.

- На прошлой неделе дважды подсыпал ему в кашу крысиного яду,- жрет и не морщится!

8 июля 1426 года Финичеллу связали и сожгли заживо на Капитолийском холме [3]. С середины XVI века преследованием ведьм в Италии уже занималась римская инквизиция, но Финичелла стала жертвой прежних хаотических практик. В попытке отвести от себя обвинения в поощрении магии монах Бернандино Сиенский посеял в Риме панику, распустив слух о зловещих колдуньях [4]. В хрониках говорится о встревоженном городе и о том, что «весь Рим собрался посмотреть» на женщину, превращавшуюся в кошку и пожиравшую невинных младенцев [5]. Убийцу в Финичелле опознали по ране, нанесенной стариком кошке. С точки зрения зевак, на Капитолийском холме восторжествовала справедливость. Холм опять превратился в постоянный центр Римской коммуны. Эпоха народных трибунов, таких как Кола ди Риенцо, миновала, распри баронов поутихли. На этом холме, в Сенаторском дворце, сенаторский суд «капитолийской курии» решал судьбы сотен людей. Как и повсюду в мире, римская юстиция дозволяла простому люду наблюдать за судами и за наказаниями, включая казни.

- Ну и что? Не помогло это - поможет что-нибудь другое. Вспомните Геракла,- очистил же он авгиевы конюшни, а уж куда ему до вас!

Император в раздумье прошелся взад-вперед.

Однако живая реальность правосудия в Риме оставляла много вопросов [6]. Судьба Финичеллы и других приговоренных к смерти была ужасной, но этим не исчерпывалась бесконечная людская драма. Система правосудия была столь же многолика, как сама толпа: в ней встречались как бесноватые, так и праведные христиане, призывавшие преступников к покаянию. К XV веку в городе было восемь правоохранительных формирований: от людей управляющего Рима – близкого к папе чиновника, разбиравшего преступления в диапазоне от содомии до предсказаний судьбы, – до низших sbirri (квартальных), вызывавших ненависть взяточничеством: эти разоблачали случаи супружеской неверности и насаждали законность тяжелой рукой [7]. Судов тоже было множество. В суде генерального викария священников, семьи и просто случайных людей судили за безнравственность [8]. На Капитолийском холме разбирали гражданские иски и уголовные дела. Управляющий городом часто обладал наибольшей властью. Оказавшийся в поле зрения его суда мог попасть в тесную тюремную камеру в Curia Savelli или в квартале Tor di Nona, напротив замка Святого Ангела, куда заточали крупных злоумышленников. Но даже сам управляющий не мог заниматься делами высокопоставленных, всесильных и священных персон, вызвавших у него подозрение [9]. Всю эту пеструю судебную иерархию венчал опять-таки папа. Это он назначал управляющих и сенаторов и надзирал за могущественными церковными судами, чья юрисдикция простиралась за стены города и тщилась править несчетными душами.

- Думаешь, не все пропало?

В 1426 году папой, надзиравшим за правосудием, повседневной жизнью и религией в городе, являлся Мартин V (1417–1431 гг.). Этот трезвый понтифик занял папский трон только через три года после своего избрания в 1417 году, когда добрался до него из Констанца, города на берегу Баденского озера, на южном рубеже нынешней Германии. Там собор епископов Церкви решил, что быть Мартину папой. В прохладном сентябре 1420 года он прибыл в Рим – отчасти возвращение на родину, ведь Мартин, в миру Оддоне Колонна, появился на свет в родовых владениях семьи Дженаццано в 50 километрах к юго-востоку от города. При въезде в Рим с севера папу приветствовали у Порта-Фламина, простых городских ворот, украшенных в эпоху Возрождения орнаментом и теперь известных как Порта-дель-Пополо. Устав после дороги более чем в 900 километров, Мартин в тот день не двинулся дальше: он остановился в церкви Санта-Мария-дель-Пополо сразу за воротами. Сняв свой паллий – белоснежный плат, символ папского сана, – он расположился на отдых в компании монахов [10]. Пробудившись утром в воскресенье, он решил завершить свой путь, надел паллий, сел в седло и поехал в базилику Святого Петра.

- Конечно, нет, ваше величество!

Государь остановился.

Не узнать его было невозможно: под богатым пурпурным балдахином восседал римский понтифик и светский князь. Процессия была праздничная и величественная: кроме обычной свиты, охраны, слуг и знати папу сопровождали восемь шутов, ловко уворачивавшихся от копыт его коня [11]. Но и без них проезд папы не остался бы незамеченным. Даже после возвращения папства из Авиньона папам случалось находиться вне Рима. Теперь Мартина встречали там с великой радостью. Народ кричал «Да здравствует папа Мартин!» и не жалел драгоценного масла, освещая ему путь [12].

- Ты прав, друг мой. Прошу тебя - никому не рассказывай об этой минутной слабости.

* * *

Фискал поклялся свято беречь тайну. Он стал откланиваться.

- Что, побежал меня быдлу закладывать? - крикнул ему в спину государь.

Рим и его нового папу ждало лучшее будущее по сравнению с недавним неприглядным прошлым. Хотя папа Григорий XI (1370–1378 гг.) вернул папство в Рим в 1377 году, сделал он это запинаясь и проливая кровь. В попытке закрепить свою власть Григорий расширил Папскую область вокруг Рима, спровоцировав войну и заставив сожалеть о своем возвращении. В начале лета 1377 года бунты в Риме снова обратили папу в бегство – на сей раз не до самого Авиньона, а всего на 60 километров в юго-восточном направлении, в городок Ананьи. Исторически то была опасная территория: в Ананьи папа Бонифаций VIII (1294–1303 гг.) пережил осаду и потом вынужден был искать убежища в Провансе. Координируя силы оттуда, из относительно безопасного места, Григорий сумел успокоить бунтующий Рим. К зиме он благополучно вернулся на римский престол. За год он добился почти невозможного. Но успех оказался недолгим. К весне 1378 года его изможденное хладное тело уже покоилось в могиле [13]. Григорий XI скончался в возрасте всего лишь 47 лет.

- Как вы могли подумать такое, ваше величество! зарыдал бывший начальник тайной полиции.

Он решил не упускать случая и немедленно отправился к быдлу. Приложив ухо к двери, фискал услышал, что быдло с купцом Терентьевым и секретарем Ерофеем обсуждает планы морской экспедиции в Африку. Лакей Никифоров, незаметно подойдя сзади, нанес бывшему начальнику тайной службы сильный пинок коленом. Бывший начальник тайной службы влетел в комнату и, не вставая с четверенек, принялся доносить:

После смерти папы римский престол остался пустым. С надлежащей церемонией не стали тянуть, дабы в городе опять не воцарился хаос, чреватый волной преступности. В Сенаторском дворце на Капитолийском холме зазвенели колокола. Римляне знали, что так происходит всего в нескольких случаях: перед Великим постом (на карнавал), перед казнью преступника, перед созывом синода или при кончине папы [14]. За Тибром, на Ватиканском холме, раздавался более отчетливый звук. На пол Ватиканского дворца падали со стуком кусочки свинца – это сломали печать папы, упало на пол и его «кольцо рыбака». Это «кольцо рыбака» носили восемь пап как символ своей связи со святым Петром – рыбаком и важнейшим их предшественником. После смерти папы, прекращавшей его нахождение на престоле Петра, его кольцо ритуально разбивали на куски [15].

- Ваше превосходительство! Спешу уведомить вас о злодейских происках плешивого холуя! На прошлой неделе он дважды подсыпал вам в кашу крысиного яду и...

В тихом углу базилики Святого Петра лежал мертвый папа. День за днем его покой нарушали верующие, каявшиеся над недвижным телом в своих грехах. Они терли решетку вокруг трупа четками и другими священными предметами в надежде, что понтифик замолвит за них словечко на небесах. Те, чьи перспективы на том свете были не так радужны, туда не ходили, но и им диктовал настроение мертвый папа. Пока не появился новый папа, римлянам запрещалось носить оружие и скрывать лицо. Эти правила преследовали цель разоружить склонных к насилию; были и другие меры, заранее устранявшие причины возможных конфликтов: нельзя было тревожить евреев, проституткам нельзя было ездить в повозках вместе с клиентами [16]. Исключались открытые пари: нельзя было делать ставки на результаты скачек, силовых единоборств, выборов папы. Это наносило удар по финансовому центру на Виа деи Банко, где ставили немалые деньги на результат конклава [17]. Все пути выплеска страстей были закупорены, атмосфера пронизана ожиданием. Привлекались крупные силы, чтобы «удерживать город в спокойствии и в страхе» [18]. Районные главы – capirioni – и охранники числом до 200 человек разъезжали по улицам Рима на лошадях.

- Фуфло! - перебило разъяренное быдло. - Мы тут Африку обсуждаем, а ты с каким падлом лезешь, скотина!..