- Ну, не сейчас, ваше сиятельство, я же понимаю, - отвел глаза Е Нин. - А потом когда-нибудь, когда у вас будут денежки, поедете когда мимо, завернете к Е Нину, ну...
- Вот что, голубчик, - решительно заговорил граф Артуа - ему в голову вдруг пришла одна идея. - Я тут у вас позавтракаю...
- А как же, ваше сиятельство, - поторопился хозяин, - а ну, старая накрывай! У нас уж давно все сготовлено, милости просим...
- Да, спасибо, - отвечал граф, придвигаясь к столу. - Я, значит, позавтракаю тут и... Ты знаешь, что рядом в Амстердаме состоится чемпионат по ветрогонкам?
- А как же, ваше сиятельство! Следим, болеем, - заверил хозяин. Какой спорт, какие мастера! Только вас и не хватает.
- А! - обрадовался Артуа. - Значит, ты тоже полагаешь, что мне надо поучаствовать?
- Еще бы, сударь! Ведь как вы ночью-то... Чуть стекла не повылетали! А вонища какая! Так смердело, что у нашей козлушки нынче молока не стало. Точно говорю - ваше место среди чемпионов.
- Да? - граф посоображал. - Значит, голубчик, после завтрака я и отправлюсь.
- Будем болеть за вас и Будде молиться! - поднявшись из-за стола, поклонились супруги. - Гуаньинь свечку поставим, а как же!
- Ну и, - продолжил граф, - вы мне там в дорогу соберите, чем меня вчера кормили. Эта диета мне, как будущему чемпиону, очень даже подходит.
Напутствуемый самыми теплыми пожеланиями, приглашениями погостить снова и заверениями в покорности, граф пустился в путь немедля после завтрака. Конечно, ни рикш, ни лошади для него не нашлось - ведь граф путешествовал инкогнито, за счет нектиайского императора. Артуа, увы, пришлось идти пешком. Но что для французского первопроходца Некитая жалкие 30 миль, разделяющие Базель и Амстердам! Граф их одолел всего за неделю, правда, он немного оголодал в дороге и нечаянно сделал крюк, уйдя с развилки не в ту сторону. Это были, конечно же, козни Блудного Беса на Заколдованном перевале. Граф, увы, не знал этого, а Бес, имея дело со святым и памятуя урок, преподанным праведным аббатом Крюшоном, - Бес в этот раз не решился открыто подступиться к графу, зато нагадил ему исподтишка. Так что когда граф прибыл в Амстердам - разумеется, в тот Амстердам, что в некитайской Швейцарии - то дело уже было к шапочному разбору. Вовсю чествовали новых чемпионов, обсуждали рекорды и комментировали результаты в общем, графу, увы, не улыбнулась положенная ему доля славы.
Встретили его, тем не менее, приветливо и с должным почетом. Мэр, городской комитет по спорту и прочее начальство любезно предоставило знаменитому инкогнито лучший номер в лучшем отеле и взялось его всячески опекать. Его досуг был занят с самого первого дня - Артуа повели осмотреть достопримечательности Амстердама. Сразу же произошла одна неожиданная и любопытная встреча. Граф в сопровождении нескольких чиновников прогуливался по Главной Амстердамской, и вдруг его окликнули:
- Граф!
Артуа повернул голову и несколько удивился - его звал никто иной как Гу Жуй. Это было ещё не столь странно, однако находился тот в бамбуковой клетке, погруженной на телегу, и караулило клетку двое стражников. Опомнившись, граф приложил палец к губам и многозначительно произнес:
- Гу Жуй, я здесь инкогнито!
- Ясно, что инкогнито, - осклабясь, отвечал Гу Жуй, - а то как бы я тебя узнал! Ты, конечно, на чемпионат прибыл?
Граф отвечал утвердительно. Гу Жуй дал своей страже команду остановиться и, вылезши из клетки, уселся на край телеги.
- Опоздал ты, ваше сиятельство, - покивал головой Гу Жуй, как бы выражая сочувствие, - опоздал. А я ведь, между прочим, тоже сюда на ветрогонки приехал. Да только воняться-то по полной программе так и не пришлось. Трагедия жизни, граф! Слыхал, поди - шуму-то много было?
- Увы, - развел руками граф, - я заблудился на перевале и только что спустился с гор. Не было возможности почитать свежую прессу.
- Как! Ты и про мое падение на гонках не знаешь? Про взрыв? Ну, граф, много же ты потерял...
- Но я всегда охотно послушаю, - изъявил готовность граф.
На это Гу Жуй с той же готовностью откликнулся и повел графа Артуа в пивную. Они уселись за столик, взяли по паре пива и знакомец Артуа приступил к горестному рассказу.
СУДЬБА ВЕТРОГОНЩИКА: ТРИУМФ И ТРАГЕДИЯ
- К спорту у меня, граф, отношение благоговейное: люблю спорт. Особенно ветрогонки. Ты, граф, конечно, больше по онанавтике числишься. Оно и понятно - спорт аристократов, вон и император наш покровительствует. Море там, чайки, дельфины... акулы тоже, конечно... Благородно, красиво, кто спорит! Но - это для аристократов удовольствие, а простому человеку куда уж онанавтикой заниматься!
А вот ветрогонки - никакого сравнения. Конечно, высокие результаты тут тоже не всякий покажет. Зато заниматься ветрогонками может кто угодно. Никакого тебе снаряжения дорогого, ни тренажеров, ни тебе диеты с рябчиками и ананасами. Наоборот, жри чего подрянней - и результаты будут. Хотя главное, конечно, - это природный талант. Демократичный это спорт, граф, за то и люблю его. Правда, сам-то я всерьез воняться и не думал раньше. Так, по-любительски все было - поветрогонишь где-нибудь после обеда с друзьями и ладно. Какой уж, думаю, из меня профи! Громче мамонта бздеть надо, а какой уж я мамонт...
И вот, поди ж ты, какое диво случилось. Гуляю я как-то по пустырьку, попердываю себе под нос, стишки на ходу сочиняю. Смотрю - сидит какой-то зеленорожий шкет у какой-то бадьи не бадьи, ступы не ступы да тоненько так ревет. Я сначала испугался, потом вижу - он худосочный такой, - ну, подошел, стал расспрашивать, кто да что. Представь себе, граф, мужичок-то ветрогонщиком оказался! То есть - почти. Из обслуги технической.
- А почему же он зеленый был? - спросил граф.
- А это он из другого, понимаешь, измерения, - авторитетно разъяснил Гу Жуй - можно было подумать, что он специалист по другим измерениям. Понимаешь, эта его бадья сломалась, а он на ветрогонки опаздывал - в своем то есть мире на ветрогонки, не в нашем. Ревет, конечно, - как же, я, мол, своего пилота подвел! Я ему, мол, всю заправку делаю, а он потом ветрогонит. Меня тут будто молния пронзила. Я говорю: парень, а меня ты можешь заправить? Так заправить, чтобы я всю жизнь мог воняться да первые места брать. Он: могу-то могу, да что толку - ты же в нашем чемпионате все равно не окажешься. Я говорю: а ты можешь так сделать, чтобы я бзнул, а тебя в твое измерение забросило? Парень даже просиял от радости: как, говорит, я сам не додумался! Хорошо, что на гения напоролся, а то бы... Вот, сделал он мне заправку, как договаривались, я к нему задом повернулся, на карачки встал, для устойчивости, чтоб отдачу смягчить, - да как дунул! от инопланетянина зеленого и следа не осталось. Во!
Вот и ладненько, думаю, обслуживай своего пилота, ты мне здесь больше не нужен, а то ещё кого другого заправишь - он мне всю малину попортит. Ну и, начал я воняться да рекорды бить, - повествовал Гу Жуй, мало-помалу воодушевляясь от воспоминаний о своих недавних триумфах. - Все отборочные этапы прошел, это уж как семечки мне было, потом первенство Некитая взял, потом на Евразии все медали оторвал, кубок Пасифики сделал, кубок мира все, только олимпиада да мировой чемионат остались. Сам понимаешь, я не напрягался - не то что в полсилы - в одну двадцатую вонялся. А один черт все рекорды мои и золото.
Ну, в прессе ажиотаж - Зе Бастер, - мерзкий тип, между нами говоря, Варан Барханов, дед Сивко, поляк Поддупа, капитан Фрикассе, прочая там шушера - все скулеж подняли, обещают меня сделать, храбрятся, про свою особую диету хвастают, а все равно - боятся, сукины дети, сами понимают отошло их чемпионство, отгонялись - мой это чемпионат. А я репортерам одно сказал: я, говорю, пришел в ветрогонки, чтобы там навсегда остаться. А об остальном поговорю, когда чемпионат возьму. Немало, говорю, падет рекордов и лопнет дутых авторитетов. Народу слетелось в Амстердам!.. Тьма-тьмущая, все землю роют - ждут сенсации.
А вечерком, понимаешь, накануне первого дня - ты знаешь, граф, что в первый-то день абсолютное первенство разыгрывают? - а потом уж по отдельным видам воняются? - по скорострельности там, по громкости и так далее? Ну вот, а вечерком-то перед асболютным первенством подкатывается ко мне в номер Зе Бастер, мерзкий тип, мне говорили, что он в кашу таблетки с сероводородом кладет, чтоб вонючесть повысить, так я думаю, это правда, ну, меня ему все равно не перевонять, да и тебя, граф, пожалуй, а только не спортивно это, снимать надо за такое, допинг это. Так о чем я? Да, Зе Бастер подвалил ко мне и предлагает, сукин сын, соглашение.
Давай, говорит, поделим чемпионат: ты, говорит, первое место возьмешь, но мне два вида сдашь. А в отдельных видах уж - как получится. Ну, граф, у меня от такой наглости даже челюсть отвисла. Это ж надо - даже не притворяется, напрямки такое лепит: давай поделим места! Я говорю: как это - поделим? - мы что, вдвоем будем гоняться? А он смеется: не ссы, Гу Жуй, все уже схвачено. У Варана Барханова травма, ему шов наложили на брюхо, Поддупе я отступных посулил, а дед Сивко вне игры - я ему сегодня за ужином английской соли подсыпал, а утром и в завтрак подсыплю! - И смеется, слышь, поганец-то, Зе Бастер этот. У меня шары на лоб - такую пакость делает и даже не стесняется.
- Ну, - вздохнул Гу Жуй и отпил пива, - ну, сказать по правде, так мне все эти Бархановы и Поддупы - как петуху тросточка, не соперники они мне. Я только деда Сивко побаивался - тут уж, как тебя инопланетяне не заправляй, а гарантии все одно нет. Дед Сивко, он ежели неделю свеклу ел с горохом, то он та-ак может... Но я как рассуждал: а на что же большой спорт, на что же соревнование, если совсем борьбы не будет? Вот и прикидывал - мы с дедом Сивко всех кидаем, а уж золото промеж себя поделим, по-честному - кто кого. Это, конечно, если дед в форме, а то, может, и нет. У него, знаешь, и слабых выступлений хватало. Надуется с вечера сивухи - а сивуху-то старик шибко обожает - так из него какой боец - разок пернет и опохмеляться бежит.
Вот, а тут мне Зе Бастер про английскую соль сказал. До чего меня это возмутило, граф! Слов нет. Самое это подлое - ветрогонщику английскую соль подсыпать. И кто? - свой же брат ветрогонщик. Это все равно что штангисту блины подменить - с железных на свинцовые или что там потяжелее. Короче, выгнал я Зе Бастера да ещё наорал вслед, что я ни под кого не ложусь - ты меня перебзди сначала, а потом бери мое-то первое место в двух видах.
Гу Жуй замолчал и уставился на пену в своей кружке пива с видом одновременно негодующим и смущенным. Он продлжил рассказ, не поднимая глаз:
- Ну, выставил я Зе Бастера, подлеца, и... Думаю - что же делать сообщить, что ль, жюри про это дело - что Зе Бастер деда Сивко продристать затеял? Думал-думал... Ну, не могу! Не могу! - Гу Жуй даже стукнул кулаком по столу. - Ну, не был я отродясь стукачом. А что же получится - пойду и наябедничаю. Казалось бы, и причины самые серьезные - спортивная честь, личная нравственность, - а - не могу. Так в газетах и напишут: ветрогонщик Гу Жуй заложил своего товарища. И - не пошел я, граф, ни к жюри, ни к деду Сивко. Не пошел. Не мое это дело - пусть жюри с этим разбирается, на что там комиссия по этике.
Гу Жуй снова замолчал, разглядывая пену в своей кружке. Граф, желая ободрить спортсмена, вопросом понудил его продолжить повествование:
- И что же - назавтра вышел дед Сивко на старт?
- Не-а, - отвечал Гу Жуй. Он оживился. - Снял сам себя с соревнований наш дед. Выступил перед зрителями, извинился, что подвел - и вернулся в номер, на горшок. Я на Зе Бастера посмотрел - мерзавец и ухом не ведет, будто это и не его козни. Посмотрел на меня ясными глазами и сделал заявление прессе - дескать, он намерен дать бой новой звезде - это мне, значит.
Ну, сели мы в линию на стульчаки, пояса герметичные одели, подоткнули шланги вонеотводные, судья красным флажком махнул - па-а-ехали! И ведь сколько у меня стартов было, граф, а никак не привык - сердце так и екнуло. Гонка! Я с первых же минут оторвался, конечно. Другие ещё на полметра по рельсу-то пятидесятиметровому не подвинулись, а я уж в стопор на другом конце дистанции уткнулся. Публика орет, специалисты за голову хватаются ещё бы, дистанцию в пятьдесят метров сделал за восемьнадцать секунд с одной сотой! Ну, первенство-то абсолютное, оно этим не заканчивается, конечно, я говорил тебе. Вот, значит, сижу я в конце рельса у стопора и продолжаю рекорды бить. Они там пыхтят, кое-как подтягиваются - вторым Поддупа ползет, за ним Варан Барханов, он тяжеловес бывший, пердит-то хорошо, да гоняет медленно, Зе Бастер, мерзавец, четвертый. Ну, минут через семь все подтянулись на стрельбище и снова в линию выстроились. Стрелять начали - и опять мне равных нет, все рекорды мои - и по вонючести, и по громкости, и по долготе одного выстрела - как под серпом рекорды-то валятся. Скорострельность? - пожалуйста - семь выстрелов в пять секунд. Вонючесть? у вониметра аж стрелку зашкаливает. Громкость? - опять я - аж на последнем ряду трибун все уши зажимают. Остается, значит, только художественное впечатление, артистизм. А что артистизм? Я хоть с дистанции теперь сойди все равно баллов столько, что никто уже не догонит. Нокаут! Чемпион практически, только объявить осталось. Репортеры подбежали, а я так им небрежно интервью даю - как бы не замечаю, что я ещё на гонках. Меня спрашивают: когда вы начали тренироваться? какая у вас метода? А я им бздю - про инопланетную заправку, само собой, ни звука - я им, значит, дую: какие, к хренам, тренировки? - отродясь этой ерундой не занимался. Для меня, говорю, бздеть так же естественно, как моргать, как дышать! Я, говорю, этого даже не замечаю. Ну, все слушают, гонщики-то - Барханов, Поддупа, Зе Бастер - да зеленюют от зависти.
Барханов, он вообще ветеран здопибола - как штангу слабо поднимать стало, за здопибол принялся, да не пошло дело. Тренер ему и говорит: у тебя, Варан, только тужиться хорошо получается, шел бы ты в ветрогонки. А что? Барханов-то мало что ль, пока штангу кидал, ветров-то подул? Ну, он и послушал - рано, мол, мне с большим спортом расставаться. Неплохой мужик, вообще-то, только самолюбивый жутко, ну, не умеет проигрывать - ну, для спортсмена самолюбие это не порок, это даже так и надо. Да и бздежник он одаренный, тоже надо признать. Ты, сейчас, поймешь, граф, почему я про Барханова-то тебе расказываю.
Значит, репортеры меня спрашивают - поделитесь секретом диеты. Я опять воняю: отчего не поделиться, пусть каждый повышает свое мастерство. И бздю им: диета, говорю, такая: начинать следует с большого куска хозяйственного мыла и унции канифоли. Все хорошенько пережевать и не дыша проглотить. Потом соленая селедка, жареная в меду и чесночной заливке, потом стакан клейстера, далее фунт дождевых червей, сырых, конечно, но с вазелином, потом снова кусок хозяйственного мыла, а закончить можно стаканом воды из сливного бачка. А вечером все повторить. Ну, они, олухи, все записывают, Варан Барханов прислушивается, бараньи глаза свои вытаращил - думает, сможет ли он эту диету осилить, а я говорю - минутку молчания, господа, мне надо программу выступлений закончить, я ещё вольные упражнения не выполнил - это, я сказал уж тебе, на художественное впечатление первенство.
Ну, выдал я им \"Чижика-пыжика\", обязательную программу да ещё произвольную - партиту ре минор Иоганна Себастьяна Баха. Само собой, опять полный фурор - ни на каких ветрогонках ещё такого артистизма не слыхивали. Все, слышь, нижние ноты взял со всеми диезами там и фложелетами! А аранжировка, а верхние регистры какие! Куда твой орган... А экспрессия какая! Ну, мне бы на том успокоиться и закончить. А я, - горько вздохнул Гу Жуй, - а меня, понимаешь ты, тщеславие да озорство какое-то взяло - дай, думаю, пошухерю. Похвастать захотелось - думаю, ещё что-нибудь сыграю. Смотри, на трибунах англичане сидят - это как раз экспедиция полковника Томсона с заколдованного перевала подоспела, а недалеко, смотрю, Кырла-Мырла с семьей и партнером, как раз конгресс свой провели и пошли культурно отдыхать на стадион. Так, так, думаю - что же мне исполнить? Боже, храни королеву или Интернационал? А! - думаю - и то, и другое!
Начал, значит, с королевы, Боже ея храни. Ну, англичане все вскочили, я инструментальную часть веду, они подпевают, по щеке полковника солдатская слеза катится - ну, ещё бы, всякому приятно - гимн его страны исполняют. Спели, значит, похлопали мне, а потом, - Гу Жуй снова горько вздохнул, - а потом... Эх!.. Потом я за Интернационал взялся. Сижу, значит, Интернационал выпердываю, Кырла-Мырла с трибуны мне подтягивает, дошли значит, до места: \"Весь мир насилья мы разрушим до основанья\" - и понимаешь, захотелось мне экспрессии подбавить, нарисовать, понимаешь, звуковую картину. Дай, думаю, грохотну! И вот, вывожу я это \"разрушим до основанья\" да ка-ак дунул! как дунул! - к чертям свинячим весь ветрогонный баллон разнесло, это куда бздеж-то мой с гонок шел по шлангу вонеотводному. Грохотнул уж, нечего сказать. Разрушим, значит, до основанья - а затем... затем...
Гу Жуй махнул рукой, неожиданно всхлипнул, залпом допил пиво и хряснул кулаком по столу.
- Эх-х!.. - крикнул он. - Затем - затем весь баллон разнесло. В клочья. Ну, а там показатели все, все рекорды мои - скорострельность да громкость и прочее. Их потом, понимаешь, граф, снимают оттуда и заносят в официальный листинг результатов. А тут... Тут-то, граф - что тут заносить? Когда весь баллон с показателями в клочья, а? У меня это так и стоит перед глазами - оглянулся я на грохот-то и вижу: медленно все так, будто в кино, - обломки мои рекордные кружат в небе и так тихо на трибуны падают, на головы, значит, Кырле-Мырле и английским солдатикам... И запах, запах такой темной тучкой в небо поднимается... Да... Вот тебе и рекорды, вот тебе и абсолютное золото... Где они, до основанья, а затем? Где? Ветрогонщик, где твои ветры? - развеялись! Вонедуйщик, где твои вони? - на тыщу носов разнюханы. Смрадовержец, где твои громы пахучие? - отгрохотали, отгремели, и дыма нет! Вся инопланетная заправка - к чертям свинячим. Вот так! Эх!
Гу Жуй выдул ещё одну кружку пива, уронил лицо в руки и сильно застонал. Он поднял голову и посмотрел на Артуа - в глазах его светилась совершенная безнадежность. Пережитое ещё не отпускало спортсмена - в мыслях своих он был ещё там, на трассе, вновь вспоминая каждый момент памятного соревнования, ещё переживая мгновения своего единоборства с соперниками, ещё пытаясь что-то подправить, изменить, ещё не до конца веря в окончательность своего фиаско - фиаско, что так трагически оборвало его несравненный триумф.
- Ну, я тогда злой был, - глубоко вздохнув, продолжил Гу Жуй. - Нет, сначала-то просто оцепеневший какой-то. Смотрю - и как во сне все, будто это и я, и не я. А обломки-то все кружат в небе, падают на трибуны... И тут ко мне Варан Барханов подскакивает и начинает обнимать: \"Ай, дорогой, ай, умница! Вот так порадовал! Ай, спасибо!\" Ну, он это не со зла, конечно, просто чувства свои сдержать не смог - он человек южный, горячий. Хотя, конечно, в такую минуту уж не надо бы ему так - у него-то радость, на первое место выходит, а у меня-то трагедия! А я даже, понимаешь, не обиделся, в таком трансе был. Меня Барханов целует, а я гляжу - подлец Зе Бастер, он рядом с Вараном сидел, он, значит, перегнулся через свое кресло да рукой-то вонеотводный шланг Бархановский из крепления освобождает чтобы, значит, его вонь из баллона стравить. Уже и шипеть начало, пошел вон бздеж Варана. А я в полном обалдении руку поднимаю и Варану-то показываю и деревянными губами шепчу: Варан, сзади... Ну, Варан оглянулся, понял все сразу, даром, что ветеран здопибола и тяжелоатлет бывший, и ведь сразу нашелся! - одной рукой меня обнимает, а другой шланг как вырвал из руки Зебастерской да опять в крепление воткнул, а Зе Бастера ногой бумс! бумс! тот так и укатился назад по рельсу. А Варан меня ещё пуще того начал балгодарить: ты, мол, меня дважды спас!
Гу Жуй замолчал, часто дыша, будто вынырнул только что из воды. Он глотнул пива и продолжал уже без прежнего накала:
- Короче, кончились ветрогонки, первый день, абсолютное первенство Варан Барханов - чемпион, на втором Поддупа, на третьем капитан Фрикассе, а Зе Бастера дисквалифицировали, за шланг Варановский. Мне, по решению жюри, особый приз - за спортивное благородство. Фэа Плэй. Дескать, мог бы я промолчать, раз Варан себя так некрасиво повел, а вот не стал, сам пропал, а товарища выручил. Ну, все газеты с таким заголовком и вышли: \"Пробздел чемпионство, но не спортивную честь\" - и ещё так: \"Чемпион по благородству выводит в чемпионы Варана Барханова\".
Ну, - помотал головой Гу Жуй, - мне тут тренеры наши да болельщики предлагали - воняйся, мол, в отдельных видах. Реванш чтоб был. Мол, возьмешь все золото по отдельности, так уж тут будет видно, кто настоящий-то чемпион по пердежу - я или Барханов. А я вот - я не стал, граф. Такая, понимаешь, обида взяла! Раз не взял абсолютное, то уж и тут не стал. Из гордости. Вот так. И знаешь - ко мне ведь в последний день Варан Барханов подошел. Я, говорит, знаю, что должен тебе свою золотую медаль подарить - она, мол, дважды твоя. Мне и тренеры наши намекали - мол, имидж будет - спортивное благородство. А вот жалко мне, ну, жалко. Я и сам знаю, что медаль твоя, а - не отдам. Посидел Варан, пернул разок, посочувствовал - и ушел. Он мужик жадный, что говорить, и самолюб жуткий, но я на него не сержусь. Я даже на Кырлу-Мырлу не сержусь, на его до основанья, а затем... Судьба спортсмена такая, граф. Сегодня - триумф, а завтра - трагедия. Спорт!
Гу Жуй надолго замолчал. Граф хотел уже было высказать какие-нибудь утешения, но спортсмен заговорил сам, переменив, наконец, тему:
- А жалко, граф, что ты опоздал. Глядишь, твое бы золото было. Все не так обидно - хоть свой.
- Увы, друг мой, - развел руками Артуа, - я сбился с пути. Конечно, я сам бы с удовольствием повонялся, но... Сочувствую, горячо сочувствую! Я вот только, не понял, Гу - а за что же тебя в клетку посадили? Неужели тоже за спортивное благородство?
Гу Жуй ухмыльнулся.
- Нет, граф, тут другая история.
- Так за что же клетка?
- За бздеж, за что же еще, - снова ухмыльнулся Гу Жуй. - Я, брат, люблю это дело - да ты и сам помнишь, ты к нам первый день как прибыл, а я императору навонял, будто батька мой служанку в овине вперед меня завалил. Помнишь? Тогда ещё ты из-за соплей со мной чуть не поцапался - помнишь?
- Да, да, - поспешно отвечал граф Артуа, несколько нахмурившись. - Да, тебя ещё Ли Фань уличил, что набздел.
- Ну, и теперь наподобие. На итоговой, понимаешь, пресс-конференции чего-то нашло на меня - взял да навонял сам не знаю зачем...
- Ну, ну?
- Да брякнул... Знаешь что? - Гу Жуй сумасшедшими глазами глянул в глаза графа и выпалил: - Будто бы наш император беглый фармазон по имени Конан Хисазул, а по прозвищу - Рэтамон. Будто это его агентурная кличка, а он резидент царской охранки, а попросту сказать - русский шпион!
- Да ну?!. - граф был по-настоящему изумлен. - И что же?
- Что ну - пасти, натурально, все поразевали. А я, пока не опомнились, дальше воняю. Это, говорю, ещё не все, тут международный заговор. Он, наш Конан Хисазул, в свою сеть уже полмира завлек: американский президент шпион, французский - шпион, японский микадо - и тот шпион. Ну, меня спрашивают: а вы как знаете? Я говорю: а как же мне не знать, когда я половину из них сам и вербовал, да и вообще в этом заговоре правая рука! Я, мол, ветрогонить-то начал только для того, чтобы вырваться на волю да открыть глаза народам мира. Меня спрашивают: а почему император Некитая, божественный светоч Азии, решил пойти в шпионы? Его-то что заставило? Я говорю: как же ему было не пойти, если ему оклад положили в двести франков и набор порнографических открыток подарили? Тут любой бы не устоял! Говорю: тут у нас из Франции двое приехали - ты, граф, не обижайся, я и тебя с аббатом замазал, чтоб интересней было - ну, говорю - иезуит из Франции, значит, нарочно с собой голые картинки привез. Наш император, говорю, как их увидел, так рот и разинул и говорит: мужики! одолел меня прогнивший Запад! пойду наймусь в русские шпионы.
- А с остальными как же? - поинтересовался Артуа. - Тоже на голые карточки вербовали?
- А я хрен его не знаю, - ухыльнулся Гу Жуй. - Набздел же я, граф! А может, и нет - кто его знает, верно ведь? Может, они все в заговоре и состоят! Соберутся на переговоры - и знай друг друг картинки показывают! А?.. Поди-ка проверь - ведь не признается никто.
- Так, так... - граф потеребил черный ус. - И что же - поверили тебе?
- Ну, не то что поверили, - озорно усмехнулся ветрогонщик. Спрашивают: а какие вы можете привести доказательства? Я им:
доказательств, говорю, полный вагон, но я не такой дурак, чтобы при себе их носить. Они, говорю, в надежном сейфе швейцарского банка, во как! А с собой у меня, говорю, только список заговорщиков - ну, и зачитал им лист участников чемпионата и состав жюри! А вот еще, говорю - взял газету, там, значит, светская хроника, кто приехал на венчание датского принца - так я и их зачитал! Ну, они головой крутят - не верят. А я им: а вы знаете, что аббат-то Крюшон недавно германскую резидентуру накрыл у нас в Некитае? Вы хоть знаете, что там херр Бисмарк вытворял? Выдаивал из молодых ребят сперму да загонял её в Европе за хорошие деньги! На промышленный уровень все было поставлено, во как! И все шито-крыто было, пока церковь не вмешалась. А про это-то дело как раз недавно прошла информация - все газеты писали. Ну, тут поднялся местный служебник некитайский и подтвердил: я, говорит, про нашего императора не знаю, жидомасон он или Конан Хисазул, его в нашей картотеке нету, а вот насчет Бисмарка все верно: мы его с поличным накрыли при сдаче спермы! И это, говорит, точно, что нам крепко аббат Крюшон помог - так что гордись партнером-то своим, граф!
Ну, а меня тут же в зале и взяли. Подошли и лепят: вы, Гу Жуй, хоть и всемирный ветрогонщик, а мы вас арестуем. - За что? Они мне: этого мы пока и сами не знаем. Позже прояснится. Если ты про императора правду сказал, что он ханорик и фармазон, то за измену Родине - разве можно тайны государства прессе открывать? А ежели ты набздел все, то мы тебя за клевету арестовали. Следствие покажет.
- Ну, и что теперь? Небось, не шибко приятно в тюряге?
- А че неприятно? - удивился Гу Жуй. - Я тут как в санатории. Они хотели меня под подписку выпустить, а я отказался - романтики больше! В клетке возят, стражники тут же, народ ахает, жалеет. Считай, народный герой!
- Ну, а следствие что?
- А что следствие? Они мне: где секретные документы, про которые вы говорили? Я им: в таком-то банке в таком-то сейфе, счет такой-то, шифр такой-то.
Теперь удивился граф:
- Что же, эти документы и впрямь существуют?
Гу Жуй расхохотался:
- Да конечно же, набздел! И про номер, шифр - то же самое.
- Но ведь это обнаружится? Что же тогда?
- Ну и что тогда - уже вернулись, сказали, нет ни такого банка, ни такого сейфа. А я им опять: ой, говорю, я перепутал! Другой номер и банк другой! А когда и этот банк проверят, я им опять набздю что-нибудь. И буду сидеть тут! И опять набздю! - закончил победоносно безумный Гу Жуй, гордо оглядываясь по сторонам. - Так и помру в тюряге! А все равно буду бздеть! Эй, охрана - берите меня в клетку - я государственную тайну разглашаю!
Ветрогонщика увели. Посмеявшись над незадачливым бздежником, граф Артуа вышел из пивнушки и продолжил свою прогулку по вечернему Амстердаму. Чиновники, приданные Артуа в качестве почетного эскорта, знакомили его с достопримечательностями этой некитайской провинции.
- Обратите внимание, граф, - показали ему каменную стелу, - вот эта стела воздвигнута в честь первооткрытия мирового чемпионата по ветрогонкам.
- Да что вы говорите? - удивился Артуа. - Я и не знал, что первый чемпионат проводился у вас.
- Ну, как же! - с гордостью похвалился длинноносый чиновник с острым взглядом маленьких глазок. - У нас все это и зародилось, у нас и все чемипонаты проходили до недавнего времени. Это уж последние десять лет мы согласились чередовать - один год у нас, другой - ещё где-нибудь. Да и то это исключительно для популяризации нашего национального вида спорта.
- Что вы говорите? А почему же именно у жителей Амстердама ветрогонки стали национальным спортом?
- О, граф, это особенность нашего некитайского Амстердама, - отвечал длинноносый. - Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Мы ведь тут все, можно сказать, отродясь ветрогонщики.
- Неужели?
- Не сомневайтесь, ваше сиятельство! Первые пердуны и бздежники. Во-первых, местность такая, а во-вторых, мы постное масло из рыбьего жира делаем и на нем редьку жарим. А это уж всегда к ветрогонкам ведет. Несколько веков маялись, от соседей таились, а все равно все нас дразнили. Хорошо, принесло к нам, наконец, одного просветленного царя откуда-то из благословенной Гипербореи. Он хотел летучий голландец у нас на верфи построить, ну, приехал, а дамы все по домам прячутся - стесняются. А ему надо. Он со злости за топор схватился, давай бревна тесать. Слышит - все вокруг пу-пу да пу-пу. - Че это с вами? - Ну, ему объяснили. Он посмеялся и говорит: А давайте, - сказал этот святой человек, - а давайте-ка лучше посоревнуемся: кто кого перебздит. Если я вас, то пущай ваши дамочки ко мне ходить станут. Ну, дамочки стали ходить - выиграл. А наши-то подумали, подумали и решили: а ну-ка, сделаем ветрогонки нашим национальным видом спорта! Чем глаза прятать от всяких надменных гаагцев, мы лучше обратим нашу слабость в нашу силу. И - чемпионаты проводить стали. Так вот оно и началось.
- Мысль, конечно, оригинальная, спору нет, - молвил граф, - я отдаю должное этому святому царю, раз он первые ветрогонки провел. Но уж коли вас так мучают ветры, почему же вы не прибегаете к технике анонимного пердежа?
Чиновники обменялись вопросительными взглядами друг с другом и хором отвечали, что никогда не слышали о такой технике. Длинноносый чиновник попросил Артуа просветить их на сей счет, и тот не заставил себя уговаривать.
ИСКУСНИК АНОНИМНОГО БЗДЕЖА
- Техника анонимного бздежа, заключается, как это известно просвещенному сословию, в искусстве потихоньку стравить отходящие газы через сфинктеры ануса, при этом, все должно быть сделано настолько постепенно и беззвучно, чтобы окружающие ничего не заметили и не заподозрили до самого момента распространения неприличного запаха. Эта техника подразделяется на внешнюю и внутреннюю; важнейшая из них внутренняя - собственно, она-то и является техникой анонимного пердежа. Что же до внешней техники, то это всего-навсего умение сохранять невинный и непринужденный вид во время всего внутреннего процесса, а по его завершении - умение отпираться и с возможно более искренним видом сваливать на другого. Ну, а тот, кто освоил эту внешнюю технику в совершенстве, вообще должен держать себя так, чтобы никому и в голову не закралась мысль о его причастности к появлению запаха.
Разработчиком и изобретателем этого благородного искусства многие ныне считают кардинала Ришелье. Однако, общественное мнение, как всегда, сильно все преувеличивает. На самом деле эта техника существует, по крайней мере, со времени имератора Нерона, который прекрасно ей владел и применял при всяком удобном случае, что зафиксировано во множестве исторических документов. Что же до кардинала Ришелье, то он только развил и отшлифовал анонимный пердеж, возведя его в ранг высокого искусства. Это, конечно, не умаляет исторических заслуг кардинала - справедливо будет сказать, что усилиями Ришелье это древнее искусство обрело во Франции, и особенно в Париже, новую жизнь и второе дыхание.
Разумеется, сам Ришелье был подлинным виртуозом анонимного бздежа. Его излюбленным маневром было присоединиться на всяком приеме к какой-либо кучке придворных, мастерски завладеть разговором, отвлечь внимание парой оригинальных сентенций, а то и импровизированной проповедью. После этого кардинал благочестиво складывал руки на груди, воздымал очи к небу и отходил, спеша присоединиться к другой компании. Вскоре после этого все начинали обонять резкий неприятный запах и, зажав носы, разбегались в стороны, вполголоса кляня вонявого проповедника. Интересно отметить, все уже назубок знали ужимки кардинала во время газовой атаки, - воздымание очей, в частности, означало, что выпуск ветров вступил в стадию завершения. И однако же, искусство этого анонимного бздежника было столь безупречно, что никто не спохватывался до самого последнего момента. В этом умении ускользнуть от собственной вони кардиналу, безусловно, принадлежала пальма первенства.
Однако и у него появились со временем грозные соперники. Вторым здесь был никто иной как граф Артуа, причем, по общему признанию, особенно силен граф был в этом искусстве, когда находился в обществе дам. Граф мило шутил, любезничая с жеманницами и заставляя их забыть обо всем на свете в присутствии такого галантного кавалера. Затем он брал под руку какую-либо из прелестниц и отводил её в сторонку якобы для интимной беседы. А оставшиеся красавицы начинали вдруг морщиться, обмахиваться веером, подозрительно косясь друг на друга и злобно кривя рты - и всегда-то они думали одна на другую, на графа же - никогда.
- Это-то мое умение, - прибавил граф Артуа и обвел взглядом амстердамских чиновников, что слушали его рассказ буквально затавив дыхание, - оно-то и послужило, между нами говоря, причиной моего путешествия в вашу замечатальную страну. Кардинал Ришелье поступил на редкость неспортивно, впору этому мерзавцу Зе Бастеру, - он попросту сплавил от себя подальше удачливого соперника.
- Этот ваш кардинал Ришелье, - невежливо прервал Артуа один из чиновников, - опасный негодяй! Ну, бзнул - так пусть уж все слышат. А если не слышат, то зачем бздеть?
- Верно! - хором поддержали все.
- Увы, я должен целиком согласиться насчет кардинала, - признал граф. - Мерзкий тип, что и говорить. Что же до ветро...
- Скажите-ка, граф, - вновь прервали Артуа, - насколько мы тут поняли, при методике анонимного бздежа становится совершенно невозможно отследить такие характеристики как громкость, скорострельность, музыкальность и тому подобное? По сути, остается только вонючесть, верно?
Граф снова признал справедливость догадки своих собеседников.
- Так, так, - мрачно произнес длинноносый чиновник. - Я вижу, мои худшие опасения не напрасны. Свести ветрогонки исключительно к вонючести! Этот Ришелье и впрямь законченный мерзавец.
- Увы, я опять вынужден согласиться с такой оценкой, - кивнул граф Артуа. - Совершенно невозможный человек. Бывало, стоишь на приеме в Тюильри, разговариваешь с милым полом о чем-нибудь возвышенном - о гончих, о лошадях, а этот гадкий кардинал подскочит сзади, состроит благостную рожу и начнет наставлять добродетели. Слушаешь его, слушаешь, а он раз - и в сторонку, в сторонку - дескать, возник важный политический вопрос. Только отойдет - и тут такая Вонина Вонини, что и нос зажмешь. Откуда это? кто это? оглянешься, а кардинал уже стоит с герцогом Бульонским в десятке шагов и виду не подает - я, мол, знать не знаю из-за чего шухер.
- Да уж, церковники - они всегда так, - отвечали графу.
- Господа! - нетерпеливо проговорил длинноносый чиновник. - Нам надо немедленно обсудить положение в виду чрезвычайной угрозы, пришедшей к нам вместе с нашим гостем. Прошу прощения граф! Мы увидимся с вами завтра.
Они в спешке покинули графа, оставив только провожатого, который и отвел Артуа в гостиницу. \"Что за странная спешка?\" - ломал голову граф, но на следующее утро все разъяснилось. К нему ни свет, ни заря явилась целая делегация городских тузов во главе с мэром.
- Ваше сиятельство, - обратился мэр с весьма напряженным выражением на лице. - Мне передали, что вы владеете техникой анонимного бздежа, так ли это?
- Точно так, владею, - отвечал Артуа. - Я даже подумываю о том, чтобы давать уроки вашим согражданам. По всему, они были бы весьма кстати ввиду вашей национальной особенности.
- Ага! - воскликнул мэр и переглянулся с подчиненными. - Да, наша тревога не напрасна. А что вы скажете, граф, - продолжил глава города, если мы выплатим вам две сотни золотых и тысячу серебряных с условием, что вы больше нигде и никому не станете раскрывать эту технику и даже упоминать о ней? По крайней мере, в черте нашего города?
- Вы шутите, сударь? - поднял брови граф.
- Ничуть, - возразил мэр. - Этот ваш анонимный бздеж представляет смертельную опасность для нашего чемпионата по ветрогонкам. Мы готовы на самые крайние меры, только чтобы эта ваша эзотерическая техника не стала достоянием народных масс.
- Хм, - раздумчиво произнес Артуа. - Сколько золотых, вы сказали?
- Две сотни, - отвечал мэр.
- А мне послышалось - три, - поднял брови граф.
- Совершенно верно, три, - мигом поправился мэр. На лице его выразилось явное облегчение. - Считайте, что это вам дар от города в возмещение того, что вы не успели отличиться у нас на ветрогонках.
- И еще, граф, - заговорил длинноносый чиновник, - вы у нас, конечно, драгоценный гость, но вот вам совет - не задерживайтесь в нашем городе.
- О, я только обновлю гардероб, - успокоил граф. - И ещё мне хотелось бы черкнуть пару строк императору по курьерской почте.
- Это вы легко решите с главой нашей секретной службы, - любезно отвечал мэр и указал на длинноносого чиновника.
- К вашим услугам, сударь, - кивнул длинноносый - и вслед за тем делегация городского начальства откланялась.
\"Это же надо, - сказал граф сам себе. - Я воображал, когда шел сюда, что разживусь на ветроогнках деньгами за свой бздеж. Но кто бы мог подумать, что мне ещё больше заплатят за его отсутствие! Право, это не хуже, чем срать алмазами!\"
Он выбрал самую дорогую лавку и наконец переменил костюм Адама на костюм благородного человека: ретузы в сине-пурпурную клетку до колен и железнодорожный мундир с красными лампасами. Затем он зашел на почту и спросил, как ему найти начальника секретной правительственной связи. Его немедленно провели к длинноносому чиновнику.
- Что бы вы хотели сообщить, дорогой граф? - осведомился контрразведчик.
- О, ничего особенного, здесь нет никакого государственного или личного секрета, - сообщил граф. - Просто я впопыхах забыл во дворце, в будуаре императрицы, свою искусственную челюсть и теперь хотел бы, чтоб мне прислали её по почте.
- И это вы называете \"не секретно\"! - вскричал длинноносый блюститель тайн. - Да все разведки мира только и караулят информацию подобного рода! Нет, граф, подобные вести никоим образом не должны попасть в посторонние руки. Пишите текст, а мы немедленно обо всем позаботимся.
Граф подумал-подумал и написал:
Уважаемый император!
Тут я оставил вставную челюсть своей бабушки на туалетном столике в спальне твоей жены. Не в службу а в дружбу - скажи, чтобы выслали мне челюсть по почте. А если нет на столике то посмотри под кроватью ближе к стенке - наверно, закатилась туда. Бабушка старенькая, плачет неудобно жевать а денег купить новую нету. Как там аббат по-прежнему колбаса мой сентябрь? очень скучаю по твой жене привет ей большой дорогой мой друг император.
Все целую не забудь челюсть,
святой граф не подписываюсь я здесь инкогнито.
Длинноносый чиновник пробежал глазами письмо и позвонил в колокольчик.
- Двух лучших шифровальщиков ко мне, - велел он появившемуся адъютанту. - Сейчас, граф, мы ваше письмо зашифруем - и не сомневайтесь, через пару дней император его получит.
- А зачем же шифровальщик?
- Боже, граф, как вы наивны, - усмехнулся длинноносый, пыхтя папироской. - Вы просто не представляете коварство этих шпионов, они так и норовят всюду сунуть свой нос. Вы уже слышали, что ваш друг Гу Жуй - тоже шпион? Ну да не волнуйтесь - у нас такая система шифровки, что никакое спецгнездо её нипочем не разгадает. Даже если эту депешу и перехватят, то ваш секрет в безопасности.
- В чем же эта система?
- Сейчас увидите, - отвечал длинноносый чиновник. Он взял графову бумажку и отдал распоряжения вошедщим подчиненым. - Какое у нас число? Так, - он кинул взгляд на календарь, - семнадцатое. А день? четверг... значит, первичный шифр - \"Голубая настурция\", а перекодировка - \"Урка Мурка\". Не волнуйтесь, граф, - ободрил спецслужебник, хотя граф и не волновался, - это у нас мастера. Вам и десяти минут ждать не придется.
Действительно, вскоре адъютант занес перекодированный текст.
- Ну, слушайте, - огласил начальник секретности. - Итак:
Пыдла-пыдла!
Ававы при ававы. Шну высте при ававы. Тебе будут серебряные конечки. До то гор клад ва бач. Дотогора кладвабача Леня лично отфуячил. Пропро дечекако - ре пропро де всеика. Ша.
- Ну, - торжествующе возгласил длинноносый начальник спецслужбы, разве теперь кто-то догадается, о чем здесь на самом деле идет речь?
- Не думаю, - согласился граф Артуа. - Но...
- Но не мешает подстраховаться? - уловил мысль графа собеседник. - Это верно. Имейте в виду - это была только первичная шифровка, а мы отправим по почте её перекодировку. Да вот, взгляните-ка.
Чиновник протянул Артуа второй вариант. Эта депеша выглядела так:
- Ложкомойник!
Кент заныкал жевало мама-мама. Не онанируй на стреме, сучара! Мани-ляни, чесать тебя в ухо. На троих поровну. Конан Хисазул Жомка Фубрик.
- Да, - сказал граф. - Что-то не похоже, чтобы кто-то смог это снова расшифровать. Вы уверены, что император меня поймет?
- Ну, что вы, - снисходительно улыбнулся длинноносый секретник. Уверяю вас - наша система обработки шифровок не дает сбоев. Вот, смотрите тут я ставлю дату - семнадцатое и указываюь день недели - четверг. Это значит, что система кодировки \"Урка Мурка\", она-то и даст текст первой шифровки, а здесь ключ \"Аварийный выход\". Уверяю - ни одна буква не будет искажена. Кстати, поставьте-ка вашу подпись на втором варианте.
Граф завизировал шифрованную депешу и отправился на обед вместе с начальником секретной спецсвязи. Тот помог Артуа нанять экипаж, и уже после полудня граф отбыл в Базель - на этот раз, разумеется, не плутая на развилках.
Через час с небольшим граф проезжал мимо дома, где его так гостеприимно принимала супружеская чета. Что-то вдруг загудело у него в голове, и Артуа в каком-то трансе вылез из экипажа и постучал в двери. Обрадованные хозяева чуть ли не силой втащили его к себе. Они осыпали его охами и ахами, расспрашивали о ветрогонках и звали к столу. Но у графа в голове колом стояла какая-то странная мысль. Подчиняясь ей, какой-то весь как деревянный, граф механическим голосом произнес:
- Так сколько, ты говоришь, голубчик, я тут по-крупному и по-мелкому?
Е Нин оглянулся на входную дверь и отвечал, подмигивая:
- Вы про свою охоту на куропаток, ваше сиятельство? Как же, помню. Шестьдесят семь фазанов и сто двадцать две мелких куропаточки настреляли, вы сами так рассказывали!
И некитаец снова подмигнул Артуа. Поражаясь сам себе и как бы наблюдая за происходящим со стороны, граф достал кошелек и отсчитал монеты:
- Вот тебе шестьдесят золотых за каждого фазана, а вот тебе сто двадацать две серебряных за каждую малую куропатку!
- Покорнейше благодарим, ваше сиятельство! - начали кланяться радушные хозяева. - Приезжайте еще, живите сколько хотите и пердите на здоровье!
- Это вам, хояевам, хорошо, вы комнаты внаем сдаете, - деревянными губами проговорил граф, - а нашему брату бздежнику что делать?
Он идиотски усмехнулся и вышел со двора. Едва не сбив Артуа с ног в двери Е Нина толкнулся могучим телом давешний грубый сосед. Он заорал во всю глотку:
- А! Так он все-таки пердел!
- Нет, не пердел! - возражали хозяева через дверь.
- Нет, пердел!
- Нет, не пердел!
Не задерживаясь более и не интересуясь их перебранкой, граф уселся обратно в экипаж и велел отвезти себя в гостиницу, где всего неделю назад его приняли так нелюбезно.
На сей раз, впрочем, все было полной противоположностью. Почет был совершенным, а подобострастие прислуги - образцовым. Графа провели в роскошные апартаменты, где он брякнулся на кровать прямо в ботфортах. Артуа лениво наслаждался покоем и довольством и размышлял, что пора уже ему завести слугу. И вдруг взгляд графа упал на стену, где висел календарь. На нем была крупная надпись \"сегодня\" - а в прорези напротив было указано число: 18 - и день недели: пятница. Граф недоуменно помигал и протер глаза. Он позвонил в колокольчик и спросил мгновенно появившуюся коридорную:
- Милочка, а какое нынче число?
- Восмнадцатое, ваше сиятельство, - присев отвечала девушка и сладко улыбнулась. - Пятница.
- Это точно? - похолодел граф.
Горничная заверила, что в гостинице за этим тщательно следят, поскольку необходимо считать сроки проживания постояльцев в гостинице. \"Вот так так, - сказал себе граф. - вот вам и двойная система шифровки! Что же мое письмо так и не прочтут у императора? А кто же мне пришлет вставную челюсть? Бедная бабушка! Чем она будет жевать свою любимую пищу - галеты и солонину?\"
Не решаясь ещё до конца поверить в постигшее его несчастье, Артуа выбежал на улицу и потребовал в книжной лавке сегодняшнюю газету. Увы горничная в отеле не ошиблась: число было восемнадцатым, а день - пятницей. И тогда, в приступе глубочайшего отчаяния граф Артуа кинулся к прилавку, купил книгу Ли Фаня \"Чудо-моргушник в Некитае\", с воплем выскочил на улицу и побежал по улицам Базеля прочь из города, на ходу срывая с себя роскошный камзол начальника железнодорожного вокзала и боксерские трусы в сине-пурпурную клетку.
Он бежал, пока не изнемог, и остановился, хватая ртом воздух. Оглядевшись по сторонам, граф Артуа обнаружил, что очутился где-то в горах, в дикой безлюдной местности. Неподалеку от него чернело пятно - вход в пещеру. Артуа всхлипнул, прижал к груди книгу и пошел, осторожно ступая босыми ногами, в черный провал пещеры. Войдя внутрь, он мешком рухнул на пол от внезапной слабости и тотчас погрузился в беспамятство.
Все ожидали, что граф проснется по окончании чтения, но он только повернулся с боку на бок, тоненько и жалобно, как-то по-детски, пукнул и продолжал спать.
- Ну и что, - заговорил Суперкозел, кривя губы в гримасе плохо скрываемой зависти, - подумаешь, ветрогонщик! Я вот в молодости тантрическую магию изучал. И никому не хвастаю, между прочим.
- Ой, - захлопала в ладоши Прелесть Прерий, - я так люблю тантрическую магию! Это так сексуально, так сексуально! Суперкозельчик, расскажи, пожалуйста!
История Суперкозла оказалась достойна его громкого славного имени.
ТАНТРИЧЕСКАЯ МАГИЯ
Звали нашего героя в ту пору Ку Цур, был он молодых лет и все мечтал завоевать сердце одной разбитной девчонки из их деревни. Красавица была штучка не простая, она побывала в городе и набралась там такого, о чем здесь никто и не слыхивал. Поэтому была она дамой весьма привередливой и ругала деревенских парней, что они ничего не понимают в любви, а вот ее-де обучал какой-то наставник какой-то там особой науке.
Ку Цур тоже был удостоен ложа карпизной прелестницы - и тоже был отвергнут после с бранью и позором.
- И это вы называете ласкать девушку? - насмехалась над ребятами требовательная красавица. - Лапти вы, ничего-то вы не умеете! А чему удивляться? - вы же не знаете тантрической магии, где уж вам доставить женщине настоящее удовольствие!
Парни только вздыхали и переглядывались - они бы рады были научиться этой самой тантрической магии, но как? У кого? Этого им жестокосердая красотка не говорила. Она лишь отмахивалась от их глупых вопросов и терпела изо всех только сына деревенского лавочника, да и то не из-за его любовного дара, а из-за подарков, что он ей делал всякий раз, добиваясь её любви.
Но у Ку Цура не было ни богатого отца, ни знания тантрической магии, и надеяться ему было не на что. Отчаявшись, парень пустился куда глаза глядят. \"Может быть, - надеялся он, - я где-нибудь повстречаю сведущего наставника, и он обучит меня этому загадочному искусству. Или, может быть, мне удастся разбогатеть.\" Очень скоро Ку Цур встретил человека по имени Хисазул. Хисазул внимательно расспросил юношу обо всем и объявил, что приходится ему родственником, почти что дядей. Больше того, добрый дядя обещал Ку Цуру помочь с тантрической магией, да ещё и разбогатеть.
- Поедем торговать в Сибирь, - сказал Хисазул, - там уже обосновался мой друг Рэтамон. Он тебя и в магии наставит. В два счета! Могучий тантрик. Тако-ое знает!.. Ну, а начинать будешь со мной.
Ку Цур очень обрадовался. Тогда многие некитайцы ездили на заработки в Сибирь, и Ку Цур не сомневался, что под началом бывалого человека, к тому же, старшего родственника, он обязательно разбогатеет. А тут ещё и курс тантрической магии! Так он оказался в Сибири вместе с Хисазулом. В одном городе, далеко-далеко от Некитая, Хисазул привел Ку Цура на квартиру к какой-то старухе. Она была жидковолосой и в очках. Имя её Ку Цур не запомнил, но сын старухи, который нигде не работал, все смотрел кино про какого-то Конана, и Ку Цур про себя тоже звал старуху Ко-нан, хотя на самом деле их хозяйку звали Эльза Коонен. Хисазул сказал Ку Цуру, что его партнер Рэтамон должен приехать позже, и загодя велел его беспрекословно во всем слушаться. Они выпили - Ку Цур стопку, он не любил вино, а Хисазул остаток бутылки - и легли спать вдвоем на одну кровать. Спать так Ку Цуру не понравилось, потому что Хисазул сильно храпел, а кровать была мягкой, Ку Цур же привык спать на полу. Ночью Ку Цур туда и перебрался, постелил свою куртку и лег на нее.
Но тут послышалось ворчание старухи Ко-нан: \"Что это вы там возитесь? Поди, драку затеяли?\" Вслед за тем Конан вошла в комнату, увидела на полу Ку Цура и неожиданно смягчилась.
- Вот ты где, пушистенький! Спрятался от бабушки, да? - и бормоча ещё какую-то ернуду, старуха подняла Ку Цура с пола как какое-то перышко и понесла в свою комнату. Прийдя в себя, Ку Цур попытался вырваться из объятий старухи, но не тут-то было - старуха Конан оказалась настоящим богатырем. Она была, наверное, раз в тридцать сильней Ку Цура! Крепко сжав его руки и ноги, Конан положила Ку Цура себе на колени и начала тормошить его и спрашивать приторным голосом:
- Отрежем яйки? А? Яйки отрежем?
Ку Цур, вне себя от ужаса стал вырываться, он даже кусался и царапался, но старуха держала его крепко. Она принялась качать его как ребенка и сюсюкать. Ку Цур неожиданно сообразил, что стал понимать её язык, хотя до этого не разбирал ни слова. Он так удивился, что перестал сопротивляться. А старуха ещё немного потормошила Ку Цура, подергала за волосы и усы и понесла на кухню. Там она положила его на пол и сунула под нос миску, на дне которой было немного молока. Ку Цур попытался уползти, но Конан прижала его к полу и снова сунула молоко под нос. Ку Цур понял, что старуха заставляет его пить из миски. Ему не хотелось делать этого, но чтобы отвязаться, он стал лизать дно миски.
- Попил молочка? А? - спросила его старуха прежним приторным голосом. - А рыбки будешь? - и она сунула ему под нос несколько килек.
Рыба была сырой, и Ку Цур скривился - он не привык есть сырую рыбу без соево-чесночной заливки, он любил только соленую, если её поджарить со специями и полить чесночным соусом. Но старуха почему-то не догадалась полить рыбу острой заливкой, она хотела, чтобы Ку Цур ел сырую и насильно сунула ему одну кильку в рот. Ку Цур пожевал её и выплюнул.
- Ах, ты барчук! - притворно погрозила старуха. - Что, хочешь сметаны, да? Нет, ешь кильку, хрен тебе, а не сметана!
И Ку Цур, превозмогая себя, сжевал несколько сырых рыбешек.
- Что, наелся? - спросила Конан. Она снова положила Ку Цура на колени и, крепко зажав, опять стала грозить: - Отрежем яйки? А?
Но Ку Цур уже не так сильно боялся, хотя от сумасшедшей старухи можно было ждать чего угодно. Затем старая богатырша сбросила Ку Цура на пол, выключила свет и захрапела. Ку Цур ещё немного полежал на полу и тихонечко, ползком, вернулся в комнату к Хисазулу. Он лег рядом с ним и долго лежал, боясь пошевельнуться и размышляя, что такое с ним произошло и произошло ли на самом деле.
А утром Хисазул повел Ку Цура на рынок, познакомил кое с кем из земляков и сразу поставил торговать разной одеждой. Покупателей было мало, а языка Ку Цур не знал, и соседи ему помогали объясниться. Из благодарности Ку Цур стал рассказывать всем о том, что вытворяла с ним сумасшедшая хозяйка. Некитайцы разинули рот и стали переглядываться и хохотать, а Хисазул позеленел и велел Ку Цуру замолчать. \"Мы вчера с пареньком малость выпили с дороги, - объяснил Хисазул всем. - Племянник-то мой с непривычки хватил лишку, вот и мерещилось ему ночью черт знает что!\" Ку Цур стал возражать, что он вчера почти и не пил, но Хисазул сильно ткнул его.
И вдруг в голове Ку Цура сильно что-то треснуло, и он с удивлением обнаружил, что он вовсе не на рынке в далекой Сибири, а где-то в горах родного Некитая, на пустоши, похожей на те, что окружали его собственную деревню. Рядом стоял Хисазул, а неподалеку паслось стадо коз. Хисазул и он сам были в козьих тулупах, и Ку Цур вспомнил, что он, действительно, согласился пойти с Хисазулом в его край и там обучаться тантрической магии. Они жили в небольшой фанзе, а хозяйкой там была одна старуха по имени Ко-нан, только она совсем не походила на ту очкастую редковолосую женщину, что грозилась отрезать Ку Цуру яйца. Эта женщина была куда крепче на вид, не такая толстая и все время оглаживала свои бедра. Но обдумать все это Ку Цур не успел - Хисазул подвел его к какой-то деревянной стене из досок и сказал: \"У этого самого забора я и преподам тебе первый урок тантрической магии\". Наставник показал Ку Цуру большую дырку в одной из досок и велел по его команде сунуть туда свой уд. \"Ты должен, - сказал Хисазул, - научиться направлять свою энергию в любое место по своему желанию, а начнешь с этой дырки\".
Ку Цур удивился. Хисазул меж тем куда-то скрылся - наверное, он стал невидимым существом и был рядом, потому что голос его Ку Цур слышал Хисазул приказывал ему начать упражнение. Ку Цур сунул член, как ему было велено, и опять удивился: дырка в доске как будто бы шла насквозь и была большой, однако, орган Ку Цура испытывал сопротивление, как будто он вводил его в какую-то упругую и теплую скважину. \"Не удивляйся, племянник, сказал невидимый Хисазул, - продолжай свое упражнение, это дыра волшебная\". \"Но зачем я делаю это все?\" - осмелился спросить Ку Цур невидимого наставника. \"Сейчас ты складываешь свою сексуальлную энергию в особую казну, - пояснил учитель. - Это нужно, чтобы ты не тратил её зря. А потом, когда понадобится, ты сможешь ей воспользоваться\". И Ку Цур принялся складывать свою энергию в волшебное хранилище. Он делал это до тех пор, пока не кончил, но незримо присутствующий Хисазул велел ему повторить это ещё два раза. \"А кто это все время стонет, дорогой учитель?\" - спросил Ку Цур. \"Это казна радуется своему пополнению\", - обяснил наставник. \"Запомни, - сказал он, - если ты не слышишь этих звуков, то, значит, ты выполняешь упражнение неправильно и должен вкладывать больше энергии\". Но Ку Цур не мог больше вложить ни одной капли, потому что устал с непривычки. Тут откуда-то снова показался Хисазул. Он весь побагровел и был чем-то очень доволен. Учитель похвалил Ку Цура: \"Молодец, из тебя выйдет отличный тантрик!\" Они погнали коз в загон близ их хижины, и Ку Цур свалился на пол и заснул.
Ночью старуха Ко-нан разбудила Ку Цура и стала расспрашивать о том, чем они с Хисазулом занимались в горах. Узнав, что Ку Цур складывал в дырку свою сексуальную энергию, Ко-нан почему-то страшно разозлилась и стала сильно ругать Ку Цура. \"Ах ты, дурачина! - сердилась старуха. - Да он тебя всего выдоил! То-то я смотрю, у тебя и не поднимается! Брось ты этого старого пидара - я сама тебя обучу тантрической магии безо всякого забора!\" \"Как я могу его бросить - он мой дядя\", - возразил Ку Цур. Ко-нан рассердилась ещё больше и огрела Ку Цура кулаком. В голове у него все так и загудело, и Ку Цур вдруг увидел, что он непонятным образом снова оказался в Сибири на квартире у старухи в очках. Она опять несла его на кухню и снова кормила килькой и грозилась отрезать яйца. \"Наверное, это составная часть обучения тантрической магии\", - решил Ку Цур.
На следующий день на рынке Ку Цур спросил Хисазула, как это получается, что с другой стороны забора воздух в дырке становится таким мокрым и упругим, как... \"О чем это вы говорите?\" - спросили соседи. Ку Цур начал всем рассказывать об уроке тантрической магии - и вдруг заметил, что снова очутился в горах у того самого забора. Он снова выполнял упражнение под незримым руководством Хисазула. Только-только Ку Цур кончил, как вдруг снова оказался на рынке в Сибири. Хисазул со злым лицом тряс его за рукав и приказывал замолчать, а все их соседи-торговцы, такие же некитайцы, как он с Хисазулом, держались за бока со смеху.
Так прошло ещё несколько дней, и вдруг приехал Рэтамон с товаром. Партнер Хисазула оказался огромным как як и длинноруким как обезьяна. Во рту у него торчал клык, а рожа была самая бандитская. Он о чем-то пошептался с Хисазулом и вдруг загоготал как гусак. \"Теперь моя очередь учить тебя тантрической магии\", - заявил Рэтамон Ку Цуру и велел ему ехать с ним на поезде за товаром. Эту ночь Рэтамон, Хисазул и Ку Цур спали вместе. Рэтамон лег на кровать, а Ку Цуру и Хисазулу места не было. Но когда глухой ночью Ку Цур проснулся, то Рэтамон каким-то образом очутился на полу - он стоял на четвереньках и сипло мявкал. Вошла старуха Конан та, что в очках - подняла Рэтамона за воротник и понесла из комнаты, сюсюкая, как раньше с Ку Цуром: \"Что, закрыли тебя некитайцы? Ух, они! А зачем лез сюда? А?\" Ку Цур тихонько выскользнул и пошел следом за ними ему хотелось посмотреть, что будет дальше.
Старуха принялась кормить Рэтамона сырой килькой и простоквашей. И несмотря на то, что Рэтамон был таким здоровенным детиной, он тоже не мог сопротивляться старухе Конан, только жалобно мявкал и трепыхался. Потом Рэтамон пошел на четвереньках в туалет, снял штаны и, пристроивишсь над плоской квадратной пластмассовой миской, принялся прудить лужу. Почему он не воспользовался унитазом, этого Ку Цур не знал - может быть, Рэтамон никогда его раньше не видел? А Рэтамон выпрудил, что у него было выпрудить, и принялся скрести ладонью по клеенке, будто пытался завалить свою лужу песком. Но пол был цементный, и Рэтамон только содрал с него клеенку. На эти звуки пришла старуха в очках и стала хвалить Рэтамона: \"Что, пописял? Вот молодец! Ну, иди, иди, я вылью из каретки\". Рэтамон дернул ухом и пополз прочь, но вдруг заметил Ку Цура. Он выкатил круглые глаза и дико зашипел. Ку Цур кинулся обратно в комнату - и вдруг что-то сильно его дернуло, и он оказался уже на вокзале.
Он вместе с Рэтамоном и другими некитайцами садился в поезд. Только Ку Цур хотел спросить Рэтамона, зачем тот ел старухину кильку, как вдруг Рэтамон схватил его за руку и подвел к забору с дыркой. \"Хисазул учил тебя, как складывать силу в общак, а я научу тебя, как её оттуда получать\", сказал Рэтамон. Он завел Ку Цура с другой стороны забора и привязал его у той же самой дырки. \"Сила будет заходить в тебя сзади, а ты терпи и не пытайся вырваться, а то заболеешь и умрешь\", - предупредил Учитель. Он куда-то ушел, и вдруг в зад Ку Цуру стала входить сила. Она перла так, что трещал забор, а у Ку Цура даже язык вывалился изо рта. \"Правильно сделал Рэтамон, что привязал меня, - подумал Ку Цур, - а то бы я повалился наземь\". Ему было больно, но он терпел, только иногда вскрикивал, а убежать он все равно не мог, потому что Рэтамон привязал его крепко. Наконец появился Рэтамон и освободил Ку Цура. \"Ты должен научиться выдерживать приступ силы без этих веревок и сам оставаться на ногах\", - свирепо указал Учитель Ку Цуру. Ку Цур заплакал и сказал, что у него болит зад. Рэтамон захохотал
- и вдруг Ку Цур заметил, что они уже не в горах Некитая, а в Москве на вокзале. Напротив Рэтамона стоял милиционер с дубинкой и протягивал ему ладошку, сложенную горбиком, как у нищего. \"Помогите милиции\", - говорил милиционер. Рэтамон с жалким лицом полез за пазуху и положил в ладонь милиционеру стотысячную купюру. \"А за него?\" - сказал милиционер и ткнул дубинкой в Ку Цура. \"У меня жопа болит\", - пожаловался Ку Цур - и вдруг у него в голове что-то треснуло и загудело, и он оказался на квартире у их хозяйки Конан в очках.
Стояла глухая ночь. На кровати громко храпел Рэтамон. Ку Цур поднялся с пола, взял Рэтамона за шкирку и понес на кухню. Рэтамон пробовал было вырваться, но Ку Цур держал его крепко. Он достал из их кастрюли мясо в чесночной заливке и положил на пол под нос Рэтамону. Тот очень любил острое, но теперь почему-то воротил морду и вырывался. \"Не хочешь корейского мяса? А? Что хочешь? Сметану? На-ка кильку!\" - и Ку Цур принялся совать в рот Рэтамону кильку. \"Ну вот я и Конан\", - мелькнула у него в голове неясная мысль. Покормив Рэтамона, Ку Цур положил его себе на колени и принялся тетешкать, как это делала очкастая старуха: \"Яйко! Марфу надо, да? А я вот тебе отрежу! Отрежем яйки?\" Рэтамон мяукнул и вдруг показал Ку Цуру свой член. \"Фу, бессовестный!\" - шутливо выбранил его Ку Цур - и в этот миг в голове у него что-то дзинькнуло, и вдруг Ку Цур увидел, что он валяется в траве у забора, а из дырки торчит чей-то уд - точь-в-точь такой, что показывал ему Рэтамон на диване. Ку Цур ошеломленно поморгал и тут к нему подскочил Хисазул и принялся оттаскивать его в сторону. \"Пошли, пошли, ты ещё не готов смотреть на тантрическую силу!\" - наставник ругал Ку Цура и говорил, что тот плохо себя показал - не смог устоять на ногах после натиска силы.
Вдруг оказалось, что Ку Цур стоит и торгует товаром на рынке. У него болел зад. Неожиданно к нему подошла пожилая женщина, и Ку Цур узнал её это была та самая Ко-нан, которая жила в хижине в горах, где Рэтамон с Хисазулом обучали Конана тантрической магии. Ку Цур стал предлагать ей свой товар, но старуха обратилась к нему по-корейски и принялась сильно ругать: \"Ты что делаешь, дурак! Эти мерзавцы тебя совсем зае...ут!.. Зачем ты им это позволяешь?.. А я тебе ещё свое имя передала!\" Тут Ку Цур вспомнил и закричал на весь рынок: \"Я Конан!\"
\"Что ты орешь!\" - тряс его за плечо дядя Хисазул. Его лицо было перекошено от злости. \"Я?\" - Ку Цур оглянулся и увидел, что он сидит в купе и едет в Москву за товаром вместе с другими некитайцами. \"А где Рэтамон?\" удивился Ку Цур - обычно он ездил за товаром с ним, а не с дядей. \"В больнице, где же еще\", - хмуро буркнул дядя. \"А что с ним?\" - ещё больше удивился Ку Цур, потому что Рэтамон был здоров как бык. Хисазул уставился на него и завизжал: \"А зачем ты ему яйца отрезал, придурок!\" \"Я?!.\" Соседи по купе, некитайцы, стали ругать Хисазула: \"Ты смотри за своим сумасшедшим племянником, а то он что кому сделает - мы тебе сами отрежем!\" Тут вдруг на рынок хлынула милицейская облава, и Ку Цура задержали. Оказалось, что его паспорт и виза давно просрочены, а денег купить новые у него не было, потому что торговля шла плохо и денег на помощь милиции у Ку Цура не нашлось. Его выслали обратно в Некитай, он ехал в поезде под конвоем вместе с другими бедолагами-некитайцами - и вдруг очутился у той самой хижины в горах.
Она была пуста - не было ни Конан, ни Рэтамона, ни Хисазула, ни даже стада коз. Даже забор с дыркой был разломан, только торчало несколько досок, и на них было написано: \"Рэтамон+Хисазул=Конан\". \"Это в честь моей великой победы\", - понял Ку Цур и сказал себе: \"Значит, я теперь Конан Рэтамон-Хисазул\". Он побрел в родную деревню. Он хотел повидать красивую девушку и сказать ей, что выучился тантрической магии. Но выяснилось, что деревенская красавица ушла в город в публичный дом. Конан заплакал и пошел искать её в столице. Там он узнал, что вдовая императрица объявила турнир соискателей её руки и трона. Но ни один мужчина не оказывался достоин этого. Тогда Конан пошел во дворец и сказал, что его зовут Рэтамон-Хисазул. Он построил во дворе забор с дыркой, привязал к нему государыню и начал вливать в неё силу. Чтобы усилить череззаборное постанывание, Конан стал делать волнообразное подрагивание, которому его обучил Хисазул. И тогда императрица поняла, что их жизни связаны навек.
* * *
- А ведь похоже на мою биографию, - задумчиво сказал император. - Я вот только в Сибирь торговать не ездил, я сразу с забора начал. На кой ляд этот Суперкозел городил про Сибирь? Да ещё про какие-то яйки у какой-то старухи?
Ли Фань с почтительным поклоном разъяснил художественный замысел:
- Это, ваше величество, литературный прием в современном духе. Чтобы, понимаете, два дна было. А я, значит, четыре сделал плюс два поддона. Это у меня крутой авангард. Чтоб все писаки тряслись от зависти, как я тут все закрутил.
- А... - покивал император. - Ну, ежели авангард, тогда ладно. О чем там дальше?
* * *
ИМПЕРАТОР СОЛО
Траурные флаги висели на шестах по всему Некитаю - страна скорбела о пропаже последнего французского святого. А в том, что доблестный аббат Крюшон тоже был святым вестником Шамбалы, ни у кого сомнения не было. Возможно, святость его и не дотягивала до незапятнанного сияния графа Артуа - сей святой граф прошел по юдоли грехов наших даже не заметив их. Он не только ни разу не онанировал - он даже не сознавал этого. За аббатом же водились кое-какие грешки - например, он так и не измазал трон императора соплями, хотя в этом состоял его долг пастыря и христианского вероучителя. Но никакого сомнения, что миссионерский подвиг, сотворенный праведным аббатом, полностью очистил его и искупил все случайные прегрешения, которым все мы, смертные, увы, иногда подпадаем. Ведь сколько аббат прожил в Некитае? Всего ничего - то ли полгода, то ли ещё меньше. А сколько праведных трудов совершил? Великое множество. И ведь не остался, чтобы тщеславно насладиться плодами проповеди своей, - нет, аббат сотворил благочестивый посев и, дождавшись первых плодов, скромно удалился, оставив питомцам своим вкусить сладость жатвы. Наставил Сюй Женя и Тяо Бина сигать ради святой истины в купель с поросячьей мочой - и удалился. Чудотворно даровал де Перастини когтеходство по вере его - и ушел. Посадил Пфлюгена и Тапкина распевать в харчевне народную песню \"Дрочилка Артуа\" - и ушел. Отстегал членом по башке Блудного Беса на Заколдованном перевале - и слинял. Раздавил как клопов резидентуру Бисмарка - и удрал. Пресек отток некитайского семени из родной земли - и сконал. Зашухерил всю малину - и похилял. Поломал кайф кентам - и слинял. Навонял как хорек под нос всей столице - и скололался к хренам... Святой человек, колбаса мой сентябрь!.. килда с ушами!..
Когда император узнал, какой шмон навел в Неннаме аббат Крюшон и как бесследно исчез впоследствии, владыка чрезвычайно расстроился.
- Да что же это такое, - жаловался он супруге и двору, - только завелся один святой - сбежал, второго прикормили - и опять сбежал! Ну почему, почему у нас не задерживаются святые? Хоть бы, - горько вздыхал император, - трон соплями напоследок измазал - так и то побрезговал! Эх!
Почему-то государя это удручало больше всего. Напрасно придворные хором уверяли императора, что его обиды и подозрения беспочвенны. Де Перастини божился, что устав ордена иезуитов строжайше запрещает иезуитам, особенно французским, мазать сопли на трон, особенно некитайский. Но император ничего не хотел слушать. Он усматривал в этом жесте аббата, а вернее - в отсутствии оного, пренебрежение к своему престолу и роптал:
- Вишь, какие мы гордые! Я, дескать на вашу дикую страну и сморкать не хочу! Ну, правильно, он святой, а мы тут додики все... Так ты хоть из вежливости прикинься... Вон граф - только приехал, а сразу же сиденье в столовой обмазал, а небось, он архат ещё почище аббата... килда с ушами!..
На самом же деле аббат не обсморкал трон единственно из-за простой рассеянности, а кроме того он ещё предполагал вернуться в Некитай и наверстать упущенное. Но, как водится, владыка Некитая приписывал все злому умыслу и продолжал обижаться. Соболезнуя печали обожаемого властелина, Гу Жуй решился сам пробраться ночью в тронный зал и обмазал сиденье трона добрым литром соплевидного гоголя-моголя. Государя уверили, что это сделал лично аббат, якобы тайно вернувшийся в Некитай исключительно с этой целью.
- Ну, а где ж он сам? - спросил император, не осмеливаясь ещё поверить благой вести.
- Таинственно скрылся этой же ночью, - солгали императору. - Обсморкал престол - и слинял! Килда с ушами!
- Колбаса мой сентябрь! - возликовал император.
Государь до того обрадовался, что немедля побежал на батут и прыгал на нем до усрачки, а потом и до полной усрачки. Затем, несколько успокоившись, император прошел во дворцовый сад, забрался на ветку груши и принялся онанировать прямо в форточку окна комнаты, что занимала мадемуазель Куку, вторая фрейлина его супруги. С престарелой девицей случилось от этого нервное расстройство - она бегала и всем рассказывала то про кобру на ветке, которая плюнула ей в окно ядом, то про Шелока Хомса, который якобы пытался проникнуть в её апартаменты. Хуже того, с этого дня ей стал повсюду мерещиться заколдованный онанист. Над девицей Куку сначала посмеивались, однако, вскоре и другим во время прогулок по саду стал попадаться этот загадочный незнакомец - по примеру неистового короля Луи он сидел, приспустив штаны, где-нибудь на ветке и с диким гиканьем сигал вниз и скрывался в кустах. Доложили императору.
- Уж не святый ли граф Артуа к нам вернулся? - радостно изумилась верней, изумленно обрадовалась царственная чета. - Найдите же, найдите его!
Заколдованного онаниста ловили после этого все кому не лень, и он каждый день попадался, но все время не тот, кто на самом деле. Конечно, все знали, кто на самом деле развлекается в императорском саду, но делали вид, что не узнают и не могут поймать его, желая сделать приятное императору. Государь тоже догадывался о том, что придворные ему подыгрывают, однако продолжал эту мистификацию - уж очень была отрадна мысль, будто к нему вернулся бесценный друг святой граф Артуа.
Как-то раз император стоял, прислонившись к большой яблоне и прикидывал, как ему забраться на ветку, что протянулась к окну апартаментов супруги гов.маршала. \"Она выглянет в окно - кто это там трепыхается, а я как засвищу молодецким посвистом! да как рявкну: проснись, мужик! ты серешь!!! - небось, обоссытся со страху, дуреха!.. А гов.маршал-то её, небось, после этого на карачках ко мне приползет, прощения просить будет\", - сосредоточенно размышлял государь.
Он не любил гов.маршала - тот не говорил ни на одном европейском языке да и вообще был глухонемым назло своему государю. Дело, над которым сейчас размышлял повелитель Некитая, было, казалось, заурядным, одним из множества тех мелких государственных вопросов, что император каждый день решал в рабочем порядке. Но император не привык предоставлять на волю случая ни одного, самого мелкого вопроса, и теперь обдумывал свой план с той тщательностью и собранностью, что его во всем отличали. Проявляя свойственную ему государственную прозорливость, император проработал каждую деталь своего костюма, наличие или отсутствие при себе альпенштока, мыльницы, а также набора порнографических открыток, подаренных при расставании благочестивым аббатом Крюшоном. Теперь государь размышлял, каким звуком заставить гов.маршальшу выглянуть из окна - поблеять или похрюкать вначале.
Император уже склонялся к тому, чтобы воспользоваться манком птицелова и изобразить соловья, и в этот момент его окликнули.
- Эй, лысый! - громко звал кто-то из кустов.
Император посмотрел и увидел сквозь ветки чью-то руку, настойчиво делающую ему знаки приблизиться.
- Лысый! - свирепо повторился призыв. - Оглох, что ли? А ну, иди сюда, пока тебя не отжали!
Государю стало как-то не по себе и даже просто боязно. Он опасливо подошел ближе, и тут рука, высунувшись из зарослей, втащила его в кусты. Государь увидел перед собой двух подозрительных субъектов, наружности не то что свирепой, но воровской. Урка, втащивший государя за шиворот, строго выговорил ему:
- Ты че, кент, тебе сто раз повторять, в натуре? Щас как вколю моргушник!
И оскалившись, мужик воровского вида согнул кисть и руку, приготовившись покарать ослушника.
- Да ладно тебе, Фубрик, - вступился второй. - Он на правое ухо тугой, я точно знаю. Точно, лысый? - громко спросил напарник Фубрика, кося глазом.
- А? - сам не зная, зачем он это делает, громко переспросил император.
- Ну, я че говорил, - сплюнул второй.
- Тьфу ты, - сморщился Фубрик. - Слушай, Жомка, на хрена нам этот глухарь, ну его, найдем другого фраера.
- Да не, ты че, - возразил Жомка. - Он нам во как поможет, правда, лысый? Поможешь?
- Ага, ага, - закивал император, соглашаясь. Он не знал, о чем ведут речь эти двое, но видел, что Жомка к нему добр и защищает его от грубостей своего товарища. Поэтому император решил всячески угождать и во всем соглашаться с Жомкой - не из выгоды или от страха, а из-за желания сохранить симпатию человека, столь к нему расположенного.
- Ты записку-то получил? - спросил меж тем Фубрик.
- Получил, конечно, - отвечал за него Жомка. - А то чего бы он сюда приперся!
- А, да, да, - подтвердил император.
- Так какого же хрена ты опоздал? - нахмурился Фубрик. - Мы полчаса стоим ждем, в натуре.
- Да я... тут... - начал оправдываться император. - Я хотел сначала на дерево залезть, а тут вы...
- Козел, - заметил на это Фубрик и влепил-таки государю пребольный моргушник. - По дереву не годится, понял?
\"Понял\" у него получилось как \"по-ал\". Фубрик продолжал наставление:
- Нас там живо засекут, по-ал? Еще раз увижу, что ты на дерево лезешь, я тебе так вломлю, по-ал? Подземный ход копать надо, придурок.
- А! - сказал император, потирая лоб. - Вон вы как! Здорово придумали!
- Ла, похезали, - оборвал его Фубрик. - Не хрен тут звонить зашухерят.
Император пошел за этими двумя, решив им ни в чем не перечить. Государь уже \"по-ал\", что его новые приятели приняли его за кого-то другого, видимо, за какого-то неизвестного им в лицо сообщника. Но он боялся раскрыть Жомке и Фубрику их ошибку. \"Еще отожмут тут в кустах или заставят с крыши прыгать как Сюй Женя и Тяо Бина\", - испуганно думал император.
Они обошли полдворца, хоронясь за кустами, и наконец Жомка сказал:
- Все, мужики, приехали.
Урка показывал на полузасыпанный вход в один из погребов в дальней части дворца. Эта часть сада посещалась редко, а во флигеле были разные помещения, которые когда-то для чего-то понадобились, но сейчас в них почти не заглядывали. Место было на отшибе, и если Фубрик и Жомка действительно хотели рыть подкоп, то выбрали самый подходящий подвал.
- Ну, мы на разведку сходим, - распорядился Фубрик, - а ты стой тут на стреме. Свистнешь если что. Свистеть-то хоть умеешь?
- Нет, - признался император, похолодев от страха, что вызовет неудовольствие блатного.
- Ну что ты за фраер! - скривился Фубрик.
- Я вот так умею делать, - поторопился похвастать император. Он сунул палец за щеку и звонко чпокнул - звук был такой, будто лопнул бычий пузырь. - А ещё я пукаю очень громко, - добавил он и в доказательство стал выпердывать \"Мурку\".
Одной рукой Фубрик зажал себе ноздри, а другой вкатил в многострадальный лоб государя внушительный моргушник.
- Ты, гондурас! - осерчал урка. - Это наша блатная песня, а ты её жопой дуешь, сучара!..
- Лысый, у тебя слуха нет, - заметил и Жомка. - Ты уж лучше чпокни два раза, если атас будет, усек?
Двое блатных засветили фонарь и нырнули в ход. Император стоял, прислонившись спиной к стене и с тоской размышлял, как ему поступить. Он хотел уйти, но боялся. \"А вдруг, - конил император, - встретят потом в саду да напинают или моргушник влепят! Им это запросто\". Государь потер лоб - и вдруг решился бежать прочь. Но в этот самый момент наружу показался Жомка:
- Лысый, ты лопату и лом достать можешь? Нам там разгрести надо.
- А че нет, - небрежно сплюнул император. - Тут у садовника закуток, там всего навалом.
- Сгоняй по-скорому! - велел Жомка. - Я тута потелепаюсь.
Император ушел в кусты и выбрался на аллею. Ему навстречу попался какой-то мелкий придворный, влюбленный в своего императора. Император не знал его имени, но помнил, что тот обожает его, своего государя разумеется, все придворные преклонялись перед владыкой, но этот особенно он даже нарочно выскоблил у себя на голове такую же лысину. \"Ну вот, его и пошлю за охраной, - подумал государь. - А сам скорее слиняю подальше во дворец!\" Но вместо этого государь неожиданно сам для себя сказал:
- Эй, ты!
- Да, государь! - склонился придворный.
- Ну-ка, сбегай скорей к садовнику в закуток, принеси мне лом и лопату. Только - никому не слова, по-ал? Ну, живо!
Придворный, кланяясь, попятился и бегом припустил куда было велено. Вскоре он притащил орудия землекопов.
- Ну, стой здесь, - приказал император. - А за мной не ходи, по-ал? А то ка-ак влеплю моргушник!..
Он замахнулся лопатой, и придворный испуганно пригнулся. \"Боятся меня\", - радостно подумал император. Он снова продрался сквозь кусты и протянул лом с лопатой Жомке.