Донна Фрейтас
Девять жизней Роуз Наполитано
Donna Freitas
The Nine Lives of Rose Napolitano
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© 2021 by Donna Freitas
All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.
This edition published by arrangement with Viking, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022
* * *
Моей матери, подарившей мне жизнь
* * *
2 марта 2008 года
Роуз, жизнь 3
Она прекрасна. Потрясающее совершенство. Аромат ее кожи пьянит.
– Адди, – вздыхаю я и снова пытаюсь прошептать имя в стерильном воздухе палаты: – Аделаида… Аделаида Луц.
Наклоняюсь к крошечной макушке и нюхаю, долго и жадно, не обращая внимания на резкую боль в животе. Улыбаюсь, наслаждаясь мягким пушком волос.
Как же я противилась появлению этой крохи… До беременности и родов разгневанно твердила, что меня заставляют рожать, – Люку, маме, Джилл, каждому, кто готов был слушать. Незнакомцу в метро, ничего не подозревающему прохожему. Я просто ужасно злилась.
И что же теперь?
На окна больничной палаты мокрыми хлопьями ложится снег. В тусклом свете все вокруг выглядит серым. Я сажусь немного левее, удобнее. Снаружи холодает, хлопья становятся сухими и падают густо, словно порошок.
Малышка спит.
У нее мои глаза.
– И как я могла не хотеть тебя? – шепчу я в крошечное тугое ушко, жемчужную раковину. – Какой была бы моя жизнь, если бы мы не встретились? Зачем мне такая…
Бледные, с прожилками капилляров прозрачные веки трепещут. Носик, рот и лоб сморщиваются.
– Слышала, что я сказала, милая? Знай одно: твоя мама не хочет жить жизнью, в которой нет тебя. Только это.
Часть первая. Роуз. Жизнь 1
ГЛАВА 1
15 августа 2006 года
Роуз, жизнь 1
Люк стоит с моей стороны кровати, куда обычно никогда не подходит. В руке – банка с витаминами для беременных. Он трясет ее, как пластиковую погремушку.
Звук глухой и тяжелый – банка полна.
В том и проблема.
– Ты же обещала, – спокойно говорит Люк.
Ого, да у меня неприятности.
– Иногда забываю принять таблетку, – признаюсь я.
Он снова трясет банкой, как маракасом.
– Иногда?
Лучи солнца, падающие сквозь занавески, обрисовывают контур его тела; рука, высоко поднявшая предмет, столь оскорбивший мужа, очерчена светом и сияет.
Я застыла в дверях нашей комнаты, куда шла достать одежду из комода и шкафа. Самые обыденные вещи: белье, носки, топ и джинсы. Как в любое другое утро. Я хотела унести их в ванную, чтобы принять душ и переодеться, а теперь стою, скрестив на груди руки, и сердце так и колотится от обиды и злости.
– Ты что – сосчитал их, Люк?
Мой вопрос как холодный сквозняк в теплом августовском воздухе.
– А если и так, Роуз? Если сосчитал? Будешь меня винить?
Поворачиваюсь к нему спиной и открываю длинный ящик, где хранится нижнее белье: лифчики, трусы, топы. Роюсь в вещах, нарушая порядок. Все выходит из-под контроля. Сердце бешено стучит.
– Ты обещала, – говорит Люк.
Я беру трусы – самые закрытые. Хочется кричать.
– Будто обещания в нашем браке что-то значат…
– Это нечестно.
– Очень даже честно.
– Роуз…
– Да, я не принимала таблетки! Я не хочу ребенка! Никогда не хотела, не хочу и не захочу. Ты знал это еще до помолвки. Я тысячу раз тебе говорила. Миллион раз!
– Ты согласилась принимать витамины.
– Я сказала это, чтоб ты прекратил меня мучить. – Глаза застилают слезы, хотя внутри все пульсирует от ярости. – Сказала, потому что хотела немного покоя.
– То есть соврала.
Уронив трусы на пол, я поворачиваюсь к мужу и подхожу к кровати, чтобы посмотреть ему в глаза.
– Ты клялся, что не хочешь ребенка.
– Я передумал.
– Ну правда. Конечно. Фигня какая. – Я на всех парах несусь под откос, мы вместе несемся, и я не знаю, как остановить катастрофу. – Передумал ты, а соврала я.
– Ты сказала, что попытаешься.
– Я сказала, что буду пить витамины. На этом все.
– Но не пила!
– Пила немного.
– Сколько?
– Не знаю. В отличие от тебя, я не считала.
Люк берет банку обеими руками, давит ладонью на крышку, проворачивает, открывает. Заглядывает в отверстие.
– Она полная, Роуз. – Он снова смотрит в мою сторону, качая головой.
Меня захлестывает его недовольство.
Кто этот человек? Это его я любила, вышла за него замуж?
Я почти не вижу сходства между ним и тем мужчиной, который смотрел на меня, словно я единственная женщина во Вселенной, смысл его существования. Мне нравилось быть такой для Люка. Быть для него всем. Он тоже всегда был всем для меня – мужчиной с нежным задумчивым взглядом, с самой дружелюбной и открытой улыбкой. Я верила, что стану любить его до скончания дней.
Внутри меня, как мотыльки, что не в силах найти выход, бьются слова: «Но я люблю тебя, Люк…»
И вместо того, чтобы обезвредить бомбу, я взрываюсь: выбиваю у Люка банку. Рука словно бита, ударяет сильно и высоко. Большие овальные таблетки разлетаются радугой уродливых зеленых «Скиттлз», рассыпаются по полу и белым простыням кровати.
И мы с Люком сразу будто застываем. Губы у него слегка приоткрыты, виднеется край острых белых зубов. Взгляд следит за таблетками – таблетками, что превратились в символы успеха или неудачи нашего брака, будто они – крошечные буйки, которые я должна была проглотить и таким образом удержать наши отношения на плаву. Но я их упустила – и мы пошли ко дну. Единственный звук в комнате – наше дыхание. Глаза Люка широко распахнуты. Его предали.
Он считает, это я его предала, и доказательство тому – дурацкая банка витаминов.
Почему муж не понимает, что это он меня предал? Передумав насчет детей, Люк лишь показал, что сама по себе я ничего не стою.
Опомнившись, он идет к углу комнаты, куда укатилась банка. Наклоняется и поднимает ее. Берет с пола одну витаминку, зажав пальцами, потом другую и опускает назад в банку. Они звонко ударяются о дно.
Я просто стою и наблюдаю, как Люк наклоняется и выпрямляется, наклоняется и выпрямляется, пока все витамины не возвращаются на свое законное место. Даже те, что ускакали под кровать. Люку приходится приподнять одеяло, чтобы отыскать их, лечь на пол и с усилием дотянуться.
Закончив, он смотрит на меня обвиняющим взглядом.
– Как меня угораздило жениться на единственной женщине в мире, которая не хочет ребенка?
Я делаю резкий вдох.
Вот.
Вот оно.
То, о чем Люк думал целую вечность, наконец прозвучало вслух. Дело не в том, что я не хочу ребенка. Это он знал с самого начала. Меня коробит от явного сожаления в голосе мужа. От того, что Люк назвал меня неповторимой, но в самом худшем смысле.
Мы стоим и смотрим друг на друга. Я жду извинений, однако они так и не звучат. Сердце колотится, в голове крутится вопрос Люка, а кроме него – куча моих собственных вопросов. Почему я не могу быть как все женщины, которые хотят ребенка? Почему я не такая? Почему создана иной?
Под конец жизни обо мне так и скажут?
«Роуз Наполитано так и не стала матерью».
«Роуз Наполитано не хотела иметь детей».
Люк таращится в пол. Поднимает крышку, громко ее защелкивает. Я тянусь к банке… Тянусь к нему.
ГЛАВА 2
14 марта 1998 года
Роуз, жизни 1–9
Не люблю фотографироваться.
– Можете посмотреть на меня?
Глаза, голова, подбородок – все во мне противится этой просьбе.
Я из тех, кто избегает ока камеры, прячется за соседей. Тех, кто выставляет руку перед объективом, когда он нацелен в мою сторону. Есть и другие причины, по которым я не должна быть сейчас здесь, где меня фотографируют в шапочке и мантии выпускника. О чем я только думала?..
– Кхм, Роуз?
Раздаются шаги. Затем передо мной возникают синие, потертые на носках кроссовки с рваными шнурками. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и поднимаю взгляд.
Фотограф молодой. Возможно, мой ровесник или на пару лет старше. Он моргает, прикусывает губу и хмурится.
– Извините, – говорю я, судорожно поглаживая колени, пальцы сжимаются и разжимаются. – Наверное, хуже модели у вас еще не было.
Отвожу взгляд в сторону, в темное пространство за пределами освещенной портретной фотозоны, где я сижу. За мной развернут серый фон. У стены громоздятся коробки наподобие тех, что покупаешь для переезда. Поверх брошена синяя куртка, а на полу, у плинтуса – хоккейная клюшка.
– Глупая была идея, – продолжаю я. – Просто я подумала… То есть хотела… но потом…
– Хотели? – переспрашивает фотограф.
Я молчу. Наверное, меня не очень-то тянет беседовать с этим незнакомцем о своем внутреннем мире. Тем более я все еще глазею на сваленный повсюду хлам. Должно быть, дом принадлежит фотографу. Он назвал это «студией», но, похоже, живет здесь. Или, возможно, только что переехал.
– Так чего вы хотели? – не отступает фотограф.
Что-то есть в его голосе – негромком, терпеливом, – от чего мне хочется плакать. Мне вообще от всей этой ситуации хочется плакать.
– Я не должна здесь находиться, я не подхожу, – говорю я и все же роняю слезу. – Мне ужасно неловко, но я не люблю фотографироваться. Простите, мне очень-очень жаль.
Слезы льются сильнее, хотя феминистка в глубине души распекает меня за извинения почем зря.
Фотограф – никак не запомню его имя (Ларри? Нет… Лу? Возможно…) – присаживается на корточки рядом с моим стулом, так что глаза у нас оказываются почти на одном уровне.
– Не волнуйтесь. Многие просто ненавидят фотографироваться. Но все-таки из-за чего именно вы плачете, из-за портрета или чего-то другого?
Я внимательно рассматриваю его: в прореху на джинсах вылезает правое колено, сам парень немного покачивается от неловкой позы. Как он догадался, что я плачу не из-за фотографии? Понял ли, что все дело в родителях, которым порой нелегко принять мой выбор? Выбор женщины, которой я стала, когда выросла.
Я обнимаю себя руками. Черная мантия с бархатной отделкой плотная и жесткая. Наверняка, если ее подпереть как следует, она будет стоять сама по себе. Снимаю с головы убор и встряхиваю волосами. Прическа, наверное, просто ужас после тяжелой шапочки, тоже бархатной и синего цвета в тон отделки мантии. Я так радовалась, когда она пришла по почте, – этот символ многолетнего тяжелого труда, символ докторской степени, которую я получу в мае, в день выпуска. Докторская степень по социологии официально сделает меня не просто Роуз, а профессором Наполитано. Доктором Наполитано.
– Кто на том фото? – Указываю я направо, вместо того чтобы ответить на вопрос.
На стене над стопкой коробок висит большой снимок в рамке. Он будто бы не на своем месте, вся обстановка в студии кажется временной, а эта фотография, напротив, незыблема и постоянна.
На крыльце бок о бок сидят двое, мужчина и женщина, у каждого – открытая книга.
Их лица такие живые, такие заинтересованные, будто в руках у них – самое захватывающее чтиво в мире.
Фотограф поворачивается в ту сторону, куда я показываю, и сдавленно фыркает:
– Мои родители. Сфотографировал их, когда мне было десять. На день рождения мне подарили первую настоящую камеру, и я снимал все подряд – цветы, травинки, текстуру половиц в гостиной – весьма художественно. – Оборачивается, смотрит на меня и пожимает плечами, шутливо закатывая глаза – зеленые, с карими крапинками. – А еще сделал множество отличных кадров собаки.
Я тихо смеюсь. Напряжение немного отпускает.
– И?..
– Ах да… – Теперь он не отворачивается, продолжает на меня смотреть. – То фото… Я как раз возвращался домой. Над высокой травой порхала бабочка-монарх, я погнался за ней, пытаясь поймать идеальный кадр. – Он закрывает глаза руками.
Мне вдруг хочется потянуться к нему, отвести руки от лица, коснуться гладкой смуглой кожи. Зря он смущается…
Руки фотографа снова падают на колени, он слегка пошатывается.
– Я был таким ботаником… Ну так вот: я во дворе, джинсы испачканы травой, устал, вспотел… А потом вдруг поднимаю голову и вижу, как родители читают на крыльце. И что-то такое было в их лицах… Я должен был это запечатлеть. Я остановился, поднял камеру и сделал единственный кадр.
– Тот кадр?
Он снова встает. Такой высокий…
– Ага. Именно из-за этого снимка я и захотел стать фотографом. Когда его увидел, сразу это понял. Мама вставила фото в рамку, чтобы я всегда помнил, кто я такой и чем хочу заниматься, даже когда наступят тяжелые времена. Начать зарабатывать фотографией не так-то просто.
Он ласково похлопывает камеру, которая стоит рядом с ним, и снова пожимает плечами.
Я склоняю голову, внимательно его разглядывая.
– Спасибо, что рассказали.
Он притоптывает ногой по полу.
– Теперь ваша очередь.
– Моя?
– Расскажите, в чем дело. Я поделился с вами, теперь говорите вы – зачем пришли на самом деле.
Слава Сэ
– Хм…
– Хм, итак?..
Жираф
– Ладно… Хорошо.
Бэссамемуча
Он пересекает помещение, берет стул, ставит его рядом со мной и садится. Подается вперед.
– У меня куча времени. Вы – мой единственный клиент.
Мне встречались женщины, лёгкие на поцелуй. Помню, одной я успел сказать лишь «послушай, Марина» и она сразу укусила меня за губу. На женском языке это означает «я тебя тоже лю».
Делаю глубокий вдох.
Но это редкость. Чаще бубнишь от растерянности героические саги, при том глядя пристально ей в губы. Целовать и страшно, и непонятно с какого места начинать. А ещё бывают такие коленчатые барышни, с ними вообще каменеешь.
– Прежде чем я расскажу, ответьте мне еще на один вопрос.
Для сложных случаев у меня есть одна отвлекающая история. Если ты её слышишь, значит мы сидим на диване, и я боюсь целоваться.
– Конечно, валяйте.
К щекам приливает жар. Я встаю, расстегиваю мантию выпускника, присаживаюсь на место. Я просто плавлюсь от жары под этим торжественным одеянием.
Вот эта история.
– Мне неловко…
В условиях монгольской зимы устав велит справлять нужду в таком месте, где много мороза, а из удобств лишь птичья жёрдочка. Приходится мёрзнуть и балансировать над ужасной пропастью. У птиц подобные упражнения получаются как-то непринуждённо. А люди отвлекаются на всякие тревожные мысли. Поэтому солдаты и сержанты ходят до ветру лишь в крайнем случае, при прямой угрозе лопнуть. И к концу службы вырабатывают два интересных навыка:
Он удивленно приподнимает бровь.
1. делать всё за пять секунд.
– Я забыла, как вас зовут, но раз уж мы рассказываем друг другу истории из своей жизни, думаю, лучше перейти на «ты» и обращаться друг к другу по имени. Ты точно не Ларри, может быть, Лу?
Он снова улыбается, смеется – такой хороший смех, негромкий, но глубокий, словно ему нравится смеяться, словно его легко рассмешить.
2. раз в три дня.
– Что ж, Роуз Наполитано, мой единственный на сегодня клиент, согласен, нам стоит звать друг друга по имени. И поскольку я твое уже знаю, ты тоже должна знать мое. – Он протягивает руку, и я ее принимаю. И кожей, всем телом ощущаю внезапный прилив сил. – Меня зовут Люк.
Мы жили в железной будке на колёсах. Мы были связисты на полевой станции Р-410. И нашему старшине было не чуждо всё человеческое. Однажды ночью он поднял экипаж по тревоге, выгнал на мороз, а сам отложил личинку на газету. Свернул и выбросил в окно, навстречу ветру. Потом включил вентиляцию, и в будке стало свежо как в лесу. И никаких признаков, что старшине не чуждо всё человеческое. Все вернулись, уснули и ни о чём как бы не догадались.
ГЛАВА 3
А утром буря стихла. Небо стало голубое, как купола на Смольном. И приехал генерал с проверкой. Он построил экипаж перед железной будкой и стал рассказывать про свою жизнь.
15 августа 2006 года
Он прослужил двадцать пять лет.
Роуз, жизнь 1
Он видел, как в Воронеже часовой занимался онанизмом на посту и так уснул. В положении «стоя», с хозяйством наружу. А разводящий подумал «какая гадость» и шлёпнул спящего товарища по спящему члену солдатским ремнём. Часовой от боли и непонимания стал стрелять, ни в кого не попал, но для дивизии это был позор.
Моя кисть так и повисает в воздухе. Вместо того чтобы отдать мне банку или взять меня за руку, Люк снова ставит витамины на тумбочку у кровати, где я обычно их и держу, пряча за стопкой книг, которая высится рядом с подушкой. Он молчит.
Генерал видел, как в Якутии прапорщик ставил водку на мороз, водка делалась куском льда, и прапорщик применял её как закуску к обычной, жидкой водке. Скоро к этому прапорщику стали приходить огромные зелёные тараканы прямо в караулку. И опять был позор для дивизии.
Я же хочу высказаться в свою защиту.
Ещё, однажды, в Анголе бабуин украл у другого прапорщика еду, и этот прапорщик догнал бабуина на дереве и всё отобрал назад. И это опять был позор, так издеваться над туземцами.
– Я пыталась, Люк, правда.
Но! Никогда генерал не видел такого ужасного разгильдяйства, чтобы люди гадили на стены боевых механизмов на высоте трёх метров от земли!
Роняю руку, оставляя вопрос мужа без ответа. Хочется забыть об этом, нагромоздить поверх другие слова, пока вопрос окончательно не сотрется.
— Обернитесь, товарищи бойцы и посмотрите, что творится на борту жилой машины! — сказал генерал оперным голосом.
А там всё, брошенное в окно старшиной прибило ветром назад. Хрустальная котлета примёрзла к железной будке. И по газете «Красная Звезда» было понятно, это сделала не птичка.
– Но иногда от этих таблеток у меня болит живот, а ты прекрасно знаешь, когда я болею – не могу работать. Ни выступать на конференциях, ни проводить интервью для своих исследований. – Я жду, что муж поспешит мне на выручку, поможет выбраться из опасной трясины, куда затянула нас наша борьба.
Целый день потом старшина откалывал ломиком свой внутренний мир, насмерть примёрзший к будке. И далеко над Монголией плыл хрустальный звон.
Мы еще в силах все исправить. Мои глаза умоляют.
Обычно, рассказав эту поучительную историю, я опять сижу. Смотрю в губы, и ничего не происходит. Это потому что у меня филемафобия. Страх целовать что-либо красивое. Дурацкая, неудобная болезнь. С такой того и гляди, войдёшь в новый, 2010-й год не трендово не целованным.
Люк колеблется – лишь секунду, – и на эту крошечную передышку я возлагаю надежду.
Вот когда на диване встречаются абстрактная женщина и Джони Депп, Деппу достаточно вытянуть губы трубочкой. Его сразу покроют поцелуями в три слоя, даже если он имел в виду не чувства, а просто свиснуть собирался. Завидую ему, конечно.
Но потом муж прищуривается:
Теперь про фобии.
– Мне надоело слушать про твою работу, Роуз. Я устал от разговоров о ней и о том, что из-за нее мы не можем завести ребенка.
Одна женщина боится ходить на работу. Все ей сопереживают, говорят, ну правда не ходи, не надо себя травмировать напрасно. И угощают вкусным седуксеном, от которого снятся разноцветные бабочки и добрые слоны. Это очень удобная и приятная фобия, мне б такую.
И снова она выходит на поверхность. Наша неразрешимая проблема. Желание попытаться все исправить обращается в кучку пепла.
Бывают очень изящные фобии, которые украсят самого неприметного человека. Например:
– Я не хочу ребенка вовсе не из-за своей работы, и ты это знаешь. Я не хочу ребенка, потому что никогда его не хотела, я имею право его не хотеть! Боже, Люк, почему нельзя любить свою работу? Что плохого в том, чтобы ставить ее на первое место? Что такого плохого во мне?! – огрызаюсь я.
Анемофобия — боязнь повстречать ураган.
– Ты обожаешь свою научную деятельность, и даже если бы у нас был ребенок, ты любила бы работу больше – вот что плохо. Главное, что ребенок всегда был бы на втором месте. Да с чего я вообще взял, что все изменится?!
Акрибофобия — боязнь не понять прочитанное.
– Угу, а ты свою работу будто не любишь. Но тебе позволено ею болеть и наслаждаться сколько влезет, ведь ты мужчина!
Апейрофобия — боязнь бесконечности.
Люк сжимает руками голову, локти торчат острыми углами.
Гленофобия — боязнь взгляда куклы.
– Хватит нести феминистическую хрень. Достало об этом слушать!
Интимофобия — боязнь выключения торшеров.
– А ты перестань повторять за своими родителями!
Нефофобия — боязнь облаков.
Люк упирает руки в бока, сжимая кулаки.
Сидерогомофобия — боязнь оказаться в одном поезде с гомосексуалистом.
– Отлично. Надоело за тебя перед ними заступаться.
Ойкофобия — страх что выгонят из психиатрической лечебницы.
Я стискиваю зубы.
Спектрофобия — боязнь зеркал.
Родители Люка хотели бы, чтобы он женился на другой женщине, приверженной традициям, которая отказалась бы от всего, лишь бы стать матерью. Для которой ребенок был бы важнее карьеры. Люк постоянно ссорится из-за меня с родителями, следовательно, и мы с ним все время ссоримся.
Пелидопартенофобия — боязнь лысых девственниц.
Криоклаустрофобия — боязнь быть запертым в холодильнике.
В прошлом году, узнав, что получу контракт
[1] с университетом, я позвонила Люку прямо из своего кабинета. Муж тогда произнес правильные слова, вроде того, что вечером за ужином мы выпьем и отпразднуем это событие. Но вернувшись домой, я обнаружила, что Люк разговаривает с отцом. Он не слышал, как я вошла.
Птеранофобия — боязнь птичьих крыл.
– Да, па, знаю, знаю… – говорил Люк. – Но Роуз…
Гуцогиппофобия — боязнь тощих лошадей.
Я замерла у не до конца закрытой двери – придержала створку, чтобы та не хлопнула и Люк продолжал думать, что дома один.
Гартбруксавтофобия — боязнь умирать в автокатастрофе под музыку кантри. Кто не понял, это страх лежать в разбитой машине и не мочь выключить радио.
– Да, знаю, но Роуз одумается. С ней все будет в порядке, когда она родит ребенка.
Любую фобию можно победить систематической десенсибилизацией.
Последовала длинная пауза.
Это значит:
У меня заболела грудь, заболели ребра, заболело сердце. Окажись под рукой стакан, тарелка, что-нибудь бьющееся, я бы схватила это и расколотила об пол. Мне хотелось кричать.
Спектрофобу следует смотреть в зеркала.
Наконец Люк заговорил снова:
Акрибофобу нужно читать Канта.
– Знаю, ты думаешь, что для нее на первом месте работа, но я уверен, ребенок все изменит. – Молчание. – Знаю, ты не согласен, но все же дай Роуз шанс. – Снова молчание, затем долгий разочарованный вздох и следом вспышка гнева: – Пап, хватит, а?
Криоклаустрофоба раз в неделю полезно запирать в холодильнике, пока не привыкнет.
Из моей тяжелой, битком набитой сумки выпала книга и с грохотом ударилась об пол.
Пелидопартенофоба нужно женить на лысой девственнице.
– Роуз! – крикнул Люк. – Это ты?
Ойкофобу по утрам полезно крутить руки, тащить в психушку. По вечерам выгонять с терапевтическим пендалем.
Я громко захлопнула дверь, делая вид, будто только что пришла.
И т. д.
– Да, я дома! Готова выпить по коктейльчику!
Мне же показано чаще целоваться. И тут надо срочно что-то делать. Я считаю.
– Мне пора, пап, – сказал Люк.
Но сегодня, я решил, сегодня всё будет иначе.
К тому времени, как я ступила в гостиную, он уже повесил трубку и положил телефон на стол.
Не буду рассказывать героическое.
Люк пристально посмотрел на меня, а я посмотрела на него. Щеки у мужа покраснели.
Я скажу примерно так:
– Привет! – Я постаралась радостно улыбнуться, чтобы всколыхнуть в душе то волнение, которое рвалось из меня весь день после получения новостей. Мне хотелось вернуть это ощущение. Я чувствовала себя обманутой. Разговор Люка с отцом уничтожил мой миг торжества.
— Знаешь в чём смысл жизни?
– Много ты слышала? – спросил Люк.
Ты можешь забыть меня хоть завтра. Это всё равно. Потому что сейчас мы на одном диване и только что я целовал тебя в ладонь. Понимаешь? Этого уже никто у меня не отнимет.
Я перестала растягивать губы в фальшивой улыбке.
И неожиданно укушу её за губу.
– Достаточно. Слишком много.
На мужском языке это значит «я тебя ужасно лю».
– И как думаешь, что ты слышала?
Два несложных способа навсегда запомнить Новый год
Я опустила сумку на стул.
Одна девушка согласилась ехать в лес верхом на мопеде. Ей хотелось чего-нибудь незабываемого. Она представила, будет здорово втроём — её парень, она сама и их механический дружочек.
– Не надо так со мной, Люк. Я знаю, о чем вы говорили.
Дорога оказалась настоящей зимней сказкой, с ямами и корягами. Они скакали на мопеде, как на сказочном коне. Приблизительно в центре тайги мопед упал в сугроб и умер. Остались он, она, ночной лес и ехать не на чем. Всё как ей хотелось.
– Так расскажи мне.
Влюблённые разыскали Полярную звезду и побрели от неё прочь, на Юг, где хотя бы теплее. В пути согревались петтингом сквозь шубу. Отличный метод, особенно, если у вас широкие взгляды на петтинг. Это гораздо трендовей, чем бегать вокруг ёлки.
– Очередной виток беседы, которую ты ведешь с родителями: раз я не хочу ребенка, значит, я плохая, неполноценная женщина и всегда такой останусь.
Та девушка ужасно невнятная, плохой рассказчик. В самых волнующих местах говорит эзопово, всё повторяет — «ну, вы понимаете». Поэтому никто не понял, сколько раз и под какими деревьями они обсуждали маршрут.
– Мы этого не говорили.
Под утро встретили в лесу военных моряков. Эти моряки украли в деревне сундук, но не могли сами дотащить. Просили о помощи. И вот они вместе волокут добычу к океану, потом куда-то спускаются, очень путано.
– Ну да. Еще я слышала, как мой муж не стал спорить с родителями и отказался им сообщить, чтобы отцепились от его семьи, а также прекратили хаять жену.
И первого января она проснулась в незнакомой подводной лодке, вся полная впечатлений. И теперь точно помнит, какой был год, но путает север и юг, названия деревьев, модели субмарин, сколько раз и куда целовались. В её голове ужасная каша. При том, говорит, счастлива была совершенно.
– Я защищал тебя.
У меня же наоборот.
– Да, но почему ты вообще должен за меня заступаться? Почему твои родители в принципе обсуждают наш брак? Это совершенно не их дело!
Отлично помню детали, но не даты. Например, очень давно, мне так нравился Бродский, что женщины отмечали со мной Янов день, Пасху и другие праздники, чреватые растрёпанной поутру причёской.
– Я стараюсь изо всех сил. Ты же знаешь, как они переживают. Это ведь мои родители, я их люблю!
Так вот, пришла девушка. Я раздобыл ёлку, шампанское, покрошил салат. Должно было выглядеть, будто у нас Новый год. Будто бог придумал девчонок, чтоб смотреть с ними телевизор в напряжённом молчании.
Мы и правда, смотрели, какое-то время.
– Что ж, ты знаешь, как я переживаю, я – твоя жена и люблю тебя! – Я рывком сорвала с шеи шарф и швырнула на стол.
И где-то между Леонтьевым и Пугачёвой я нарисовал пальцем на её колене кружок и посмотрел очень выразительно.
И в интервале между грудью и пряжкой на юбке, она вдруг выдаёт страшную тайну. Ей только что отрезали аппендицит. И врач запретил половые отношения от груди по февраль включительно.
Люк сделал глубокий вдох и выдох.