— Едва ли. Речь идет о более серьезных вещах, не совместимых ни с какой игрой, — назидательно произнес Бурунов.
— Желаю успеха, — крикнула от дверей Надя и выбежала из дачи, держа в руке стандартный бланк компьютерной расшифровки.
Надя помчалась на станцию пригородных взлетолетов, пробежала по знакомой дороге, по которой они ходили всегда с дедом в парк усадьбы, принадлежавшей когда-то Аксакову, а потом Мамонтову. Впервые она не срывала с обочин дороги душистых цветочков, боясь задержаться хоть на мгновение.
Вот поворот к взлетолетной площадке, а вот и не успевший подняться взлетолет! Надя замахала рукой с бумажкой.
Пилот сразу решил, что ему следует захватить ее с собой.
Но первое слово, которое она произнесла, смутило и его, и пассажиров, уже находившихся в кабине.
— Умоляю, я прошу вас, друзья! Помогите доставить эту расшифровку в Звездный городок. Я понимаю, что это вам не по пути. Придется сделать крюк, чуть задержаться, но это необходимо, поймите, необходимо. Здесь голос из космоса, может быть, голос пропавшего звездолета! А сейчас Всемирному Звездному комитету крайне необходима эта расшифровка. Прошу вас!
Слова Нади и тон ее были настолько убедительны, что ни у кого не оставили сомнений в необходимости изменить маршрут.
Пассажиры с интересом разглядывали взволнованную девушку, а пилот доложил по радио о причине задержки.
Взлетолет опустился в Звездном городке на площади перед Дворцом звезд.
Надя выпрыгнула из кабины и побежала к мраморным ступенькам, у которых толпились встревоженные люди.
Вместо пропуска Надя показала дежурившему у дверей молодому человеку компьютерную расшифровку. Тот пробежал ее глазами и воскликнул:
— Вот это да! Вроде посланца из другого времени! Прошу!
Надя на цыпочках прошла в зал, где на трибуне выступал благородно-седой ученый. Американец, судя по его произношению.
В одном из первых рядов она увидела Никиту и встретилась с его вопрошающим взглядом. Она кивнула, чуть улыбнулась и взбежала по ступенькам на возвышение, где сидели члены Звездного комитета, а среди них ее огромный дедушка, самый старый из всех, самый бородатый и, конечно, самый добрый.
Надя, вжимая голову в плечи, подошла к нему и передала компьютерную расшифровку. Он улыбнулся внучке. Она спустилась в зал и робко села на краешек кресла. Кто-то уступил ей место в первом ряду.
На Никиту она не решилась обернуться. А сердце ее готово было выскочить из груди.
Американский ученый заканчивал свою речь:
— Общеизвестно, что весь мир привержен теории абсолютности уважаемого академика Зернова, и я не вижу оснований для панических действий, к которым призывал выступавший передо мной почтенный профессор Дьяков, показав себя убежденным приверженцем давно отжившей теории относительности Эйнштейна. Во всяком случае, как мне кажется, наш Звездный комитет, прежде чем принять решение о спасательном рейсе звездолета, в экипаже которого находится также и мой соотечественник, должен получить обоснованное мнение научного мира. И мне представляется естественным, если ради этого будет созвано экстренное заседание президиума Объединенной Академии Наук, что на этот раз можно сделать здесь, в Москве, разумеется, с привлечением ученых разных стран, за что мы все будем искренно благодарны.
На трибуну взошел Бережной. Надя заметила, что штанины брюк у него топорщатся в местах, где кости соединены аппаратами Илизарова. Палку, на которую он не опирался, Бережной прислонил к трибуне.
— Мнение ученых, — начал он, — которым предстоит разобраться с теориями абсолютности и относительности, конечно, очень важно, но относительно спасательного рейса мы, спасатели, имеем абсолютное мнение. Штаб перелета уже приступил к моделированию рейса с маневром сближения со звездолетом «Скорость». Релятивистские эффекты при этом учитываются вне зависимости от теоретических выводов, к которым придут наши ученые. Мы практики. Нам надо спасать, выполнять долг, пусть даже ценой собственной жизни или расставания со своим поколением. У нас все. Признательны присутствующим.
Надя не выдержала и обернулась, ища испуганными глазами Никиту, а тот словно ждал этого, встретясь с ней взглядом. Но что они сказали без слов друг другу?
На трибуне стоял академик Зернов, держа в руках стандартный компьютерный бланк.
— Мне доставили, — начал он, — десятки различных расшифровок, некоторые из которых в какой-то степени совпадают друг с другом. Я прочитаю одну из них, выделяя при этом зафиксированные радиотелескопом звуки.
У Нади ёкнуло сердце. Дед читал ее расшифровку:
— «ОБРЫ-в букси-РА… ПОМ-ощь… БЫЛ-а бы нуж-НА в СЕР-ьезной БЕДЕ. к-РЫЛО-в». Повторяю: «ОБРЫВ БУКСИРА. ПОМОЩЬ БЫЛА БЫ НУЖНА В СЕРЬЕЗНОЙ БЕДЕ. КРЫЛОВ».
— Не слишком ли сдержанно это для «сигнала бедствия»? — подал реплику из-за стола президиума американский профессор Гамильтон.
— Как бы ни были сдержанны эти слова, уважаемые члены Звездного комитета, — продолжал академик, — но они звучат из глубин космоса, сигнализируя о бедствии. Я согласен с уважаемым профессором Гамильтоном лишь в одном, что чрезвычайное заседание президиума Объединенной Академии Наук желательно провести немедленно. Мне удалось найти по браслету личной связи президента Объединенной Академии Наук, который приглашает сейчас же принять участие в созываемом им заседании президиума академии всех членов Звездного комитета, а также наших звездолетчиков и профессора Дьякова, разумеется. Взлетолет уже ждет нас перед входом во Дворец звезд. Всех остальных присутствующих здесь заинтересованных лиц приглашаю к видеоэкранам, с помощью которых они по нашей давней традиции будут незримо присутствовать во Дворце науки, следя за предстоящей дискуссией ученых. Благодарю всех.
Надя, словно приросшая к месту, следила, как чинно один за другим спускались по ступенькам в зал члены Звездного комитета. Темнокожий плечистый и белозубый молодой негритянский ученый протянул руку, чтобы помочь сойти очень старому японцу с узкой длинной седой бородой. Черноволосый гигант с орлиным носом, похожий на древнего индейского вождя, задержался рядом с профессором Гамильтоном, ожидая, пока сойдет вниз японец. Все направлялись к выходным дверям.
Бережной, а следом за ним Никита поднялись из своих рядов и присоединились к ним.
Увидела Надя и поджарую фигуру профессора Дьякова с его мелькнувшим характерным профилем.
Потом зал зашумел, сидевшие в нем разом заторопились к выходу.
Теснясь с ними у дверей, Надя невольно прислушивалась к взволнованным репликам:
— Не понимаю, как скорость может менять время?
— Ученые разберутся.
— Вчера у них одно, сегодня другое. А там, может быть, люди гибнут…
— Бережной правильно говорил — лететь, не рассуждая.
— Куда лететь? В безвременье? А как назад?
— Пешки назад не ходят.
— Но они превращаются в ферзей! А те одним махом могут через всю доску!
— Друзья, друзья! О чем это вы? Надо думать не о шахматных фигурах, а о родных и близких наших звездолетчиков.
— Тогда думайте, девушка, обо всех нас. Все мы нашим звездолетчикам родные и близкие.
Надя вышла на Площадь звезд, невольно повторяя: «Близкая, родная!».
Взлетолет с членами Звездного комитета еще не улетел. Последними в его кабину входили Бережной и Никита.
«Обернется или не обернется?» — загадала Надя.
Он не обернулся.
Надя едва сдержала слезы. Ведь не в космос он улетает, убеждала она сама себя. Они еще встретятся. Надо решить самое важное!
А что теперь самое важное?
Кто-то тронул ее за плечо.
Высокая седоволосая женщина со строгим лицом и ласковыми глазами сказала ей:
— Вы Надя? Пойдемте со мной. Посмотрим вместе, что произойдет на видеоэкране.
— Откуда вы знаете меня?
Елена Михайловна усмехнулась.
— Не так трудно узнать вас, если сын мой, Никита, вылепил ваш скульптурный портрет. Очень изящная головка. А о цвете волос он мне с восхищением рассказывал.
— Ваш Никита? Скульптор?
— Да. Наш Никита! Притом недурной. Пойдемте, пойдемте. Я не очень разбираюсь в науке. Помогите мне понять, когда Никита прилетит обратно?
— Обратно? — почти с ужасом повторила Надя, не решаясь взглянуть в лицо Елене Михайловне, которая, видимо, не подозревала, что Никита может покинуть их навсегда!
Как произнести такие слова?
Мать Никиты сама ощущала тревогу и если и не поняла пока всего, то успокоить сердце не могла. Однако ничем это не проявила, взяв Надю под руку, чтобы отвести ее к себе домой.
Через некоторое время они уже вместе сидели против видеоэкрана.
Надя украдкой рассматривала обстановку, в которой жил Никита. Скупо обставленная квартира казалась просторной. Через полуоткрытую дверь виднелась, очевидно, его комната. Все по-спартански просто: диван, стол, стул. На стене чудесная картина. Звездное небо с ощутимой бездонной глубиной. Среди звезд в непринужденной позе спящей парит прекрасная женщина. Обнаженное тело ее символизирует красоту Вселенной. Поток золотистых волос сливается с узором созвездий. Раскинутые крыльями руки готовы заключить в нежном объятии всю Галактику. Полураскрытое в повороте лицо мучительно напоминает кого-то, заставив Надю покраснеть.
Елена Михайловна заметила смущение девушки.
— Это Никитин друг, художник, подарил ему с условием, что его друзья, которым понравится картина, оставят на ее раме свои автографы. Вам обязательно нужно расписаться.
— Ну что вы! Мне неловко. Что я по сравнению с его друзьями, с друзьями звезд?
— Не скажите, милая, не скажите! Кто знает, кто и как до звезд дотянется. К тому же натурой художнику была ваша скульптура.
Внимание обеих женщин обратилось к видеоэкрану.
Профессор Бурунов замучил Наталью Витальевну, требуя отыскать в библиотеке академика нужные ему книги. Зачем-то понадобились стихи поэтов XIX и XX веков, не говоря уже о современных. Все это для расшифровки принятого радиоизлучения.
Наталья Витальевна не вмешивалась, принося Бурунову все потребованное… и уходила из кабинета, откуда слышались два голоса: Константина Петровича, настойчивый, раздраженный, и монотонный, невозмутимый голос Пи.
Но они спорили, несомненно спорили эти два «существа», наделенные голосами, живое и неживое, в чем-то не соглашались друг с другом.
Наталье Витальевне становилось не по себе. Что они делают, эти ученые, создавая из электронных схем нечто себе подобное!
«Наденька умчалась к деду с каким-то важным известием. Все хочет задержать своего Никиту. А надо ли? Пусть улетает к звездам, а Наденька, чем она хуже Кассиопеи? Пусть устраивает свою судьбу здесь, на Земле, а не связывает ее с глубинами космоса, уже поглотившими Алешу, ее отца…
А что, если в самом деле среди этих радиошумов звучал голос Алеши, ее Алеши? Нет, она узнала бы его из тысяч звучаний. Это не он говорил! Может быть, кто-либо из его экипажа? Но он должен был сам обратиться к Земле из космоса, хотя бы ради нее, его Наташи! Или ему в голову это не пришло? Ах, эти мужчины! Все-таки они мыслят не так, как мы, женщины, недаром стремятся создать свое электронное подобие, уже совсем лишенное женской чуткости!
Пусть! Пусть Надин Никита вернет Алешу из космической бездны, чтобы счастье и матери, и дочери стало общим. Ради этого можно прождать все эти долгих четыре года!».
Размышления Натальи Витальевны, умевшей переживать все внутри себя, было прервано громким криком Константина Петровича:
«Ну, так и есть! Дошло дело до ссоры человека с машиной! Хорошо, что у машины нет средств для рукоприкладства!».
Дверь кабинета распахнулась.
— Эврика! Эврика! Нашел! Сомнений нет! Авторитет академика, моего учителя, спасен, Наталья Витальевна! Академик Зернов незыблемо прав! Счастлив быть его учеником! Спешу на заседание президиума Объединенной Академии Наук! — и он выбежал из дома. — Конечно, в других условиях потребовалась бы углубленная работа, выводы статистики. Но у нас нет времени. И так не осудят.
Наталья Витальевна бросилась за ним:
— Константин Петрович! Вы забыли куртку.
— Ах да! Премного благодарен. В ней по крайней мере есть карманы, чтобы уместить весь этот ворох бумаг с расшифровками. А они думали обойтись подтасовкой слов! Смешно! Ненаучно!
Глава вторая
СОТРЯСЕНИЕ НАУК
Дворец науки, расположенный в лесу над Москвой-рекой, вместе с другими академическими зданиями условно воспроизводил Солнечную систему.
В центре научного городка высилась исполинская сфера, своеобразное здание в десятки этажей, которое, олицетворяя собой Солнце, словно висело в пространстве, ни на что не опираясь. Ее прозрачные сияющие изнутри колонны казались не опорами, а направленными на Землю пучками ослепительных лучей. Сама же сфера светилась как лохматое солнце в космосе с короной пульсирующих протуберанцев. Ночью же сверкала в языках колеблющегося пламени, слившимися в яркий полог с огнями окон.
Поодаль на круглых лесных лужайках, знаменующих разные планеты, располагались академические институты с величественными мраморными фасадами и мифическими античными скульптурами: крылатоногого бога, прекрасной, выходящей из мраморной пены богини, могучего титана, удерживающего над землей небесный свод, кроваво-красного бога войны в шлеме, с мечом в руке, грозного повелителя богов, разящего с вершины Олимпа сверкающими молниями…
Все эти запечатленные зодчими символы познаваемого человечеством космоса всегда любил и ценил профессор Бурунов, поклонник всего прекрасного, но сейчас он не мог восхищаться этой красотой.
Взлетолеты по негласной традиции никогда не опускались близ храмов науки, доставляя пассажиров лишь к окраине «солнечной системы», откуда им надлежало идти пешком, как предпочитали, ради своего здоровья и бодрости, почтенные академики.
Никогда прежде Бурунов не проклинал, как сейчас, эти «старческие причуды»… Он спешил, шагая по узеньким пешеходным дорожкам, то и дело переходя на бег. Редкие прохожие, сторонясь, удивленно смотрели вслед элегантно одетому человеку с развевающимися кудрями, очевидно, куда-то опаздывающему.
До ослепительного «Солнца» было еще далеко. Бурунов тяжело дышал. «Надо заняться тренировками! Наука вконец высушит меня, если самому не позаботиться о себе!» — думал он на бегу.
Ему еще предстояло, добравшись до парящего в воздухе шара, подниматься внутри прозрачных колонн в лифте на тридцать третий этаж, где располагался президиум Объединенной Академии наук.
В небольшом, со строгой простотой отделанном зале собрались многие мировые ученые, а также Звездный комитет в полном составе, экипаж спасательного звездолета и руководители штаба перелета.
На трибуне стоял академик Зернов. Низкий голос его звучал гулко и торжественно:
— Не устаревают слова академика Ивана Петровича Павлова: «В науке нет никаких авторитетов, кроме авторитета факта». Именно ради признания такого факта мы и собрались сейчас здесь. Всю жизнь ученого я посвятил торжеству теории абсолютности над теорией относительности Эйнштейна. И моя уверенность в достижении сверхсветовых скоростей трагически послужила вылету звездолета «Скорость» к звездам. И вот теперь, не имея времени на исследования и дискуссии, я во всеуслышание объявляю, — академик откинул рукой назад свою седую гриву и повысил голос: — Вся моя научная деятельность до сегодняшнего дня была ошибочной. Всех присужденных мне званий и почестей я не заслуживаю, ибо вынужден отречься от теории абсолютности, опровергаемой фактом передачи сигнала бедствия с пропавшего звездолета, оказавшегося при достижении субсветовой скорости в ином масштабе времени. Но дело не в том, — вздохнув, продолжал Виталий Григорьевич, — что я, старый человек, отрекаюсь от всего в жизни сделанного. В науке отрицательный результат — все же шаг вперед, пусть доставшийся даже ценой целой жизни. Главное ныне в том, что в физику XXI века вторгшийся сегодня факт оказался сигналом бедствия. Его передал из другого масштаба времени, в который перешел, согласно Эйнштейну, достигнув субсветовой скорости, наш пропавший звездолет. Потеряв управление из-за разрыва троса, он мчится по инерции в бездны Вселенной. Догнать его на спасательном звездолете можно, но это связано с уходом спасателей навсегда из нашего времени, поскольку они тоже перейдут в иной его масштаб. Теория абсолютности никого бы не встревожила, но, по существу, просто оставила бы всех в неведении. Теперь мы не вправе так отнестись к создавшейся ситуации и вынуждены привести в соответствие свои теоретические взгляды с практикой, с реальными событиями, быть может, нарушая традиции научной медлительности, чему я подаю пример. Свой вклад в наши воззрения внесла юная математичка Надежда Крылова. Впрочем, ее возраст не слишком отличается от возраста Альберта Эйнштейна в пору публикации им своей теории относительности в 1905 году. Она нашла изящный математический прием, отводящий все нападки (в том числе и мои) на теорию относительности Эйнштейна, нападки, на которых и строилась признанная ныне теория абсолютности. Увы, но «признания» в науке всегда преходящи, сменяя друг друга. Сейчас важно то, что выводы Надежды Крыловой подтверждаются упомянутым фактом. Чтобы решить судьбу наших звездолетчиков, и терпящих бедствие, и готовых идти им на выручку, следует научно понять и признать найденную Надеждой Крыловой «тайну нуля», притом незамедлительно.
И академик кратко, с блистательной ясностью, познакомил понимавших его с полуслова ученых с существом Надиных выводов.
В строгом храме науки, где речь академика Зернова прослушали в затаенном молчании, нельзя было представить себе гром аплодисментов, грянувших после заключительных слов Виталия Григорьевича.
У видеоэкрана в Звездном городке Надя, сидя рядом с Еленой Михайловной, вдруг расплакалась. Мать Никиты обняла ее за плечи.
— Что с вами, родная? Ведь вы, насколько я поняла, оказались правы! Это всеобщее признание! Или это слезы счастья?
— Нет! Вовсе нет! — задыхаясь, возразила Надя. — Мне жаль дедушку. Какой он благородный, сильный! Так унизить себя из-за моих случайных находок!
— Но эти находки верны! Не так ли?
— Ах, лучше бы я ошиблась, не летала бы в небесах, не угадала бы своего и вашего несчастья.
— Почему нашего несчастья? — встревожилась Елена Михайловна, до которой только сейчас стала доходить ужасная для нее сущность всего услышанного.
— Наш… наш Никита… — начала было Надя, но умолкла, глядя на видеоэкран.
— Внимание! Экстренно! Необычайно! Прошу слова для чрезвычайного сообщения! — раздался в зале и зазвучал на всех видеоэкранах взволнованный голос еще молодого, со вкусом одетого человека, пробиравшегося между рядами кресел к столу президента Академии наук.
Академик Зернов нахмурился.
— Это профессор Бурунов, Константин Петрович. Мой ученик и продолжатель. Надеюсь, он не собирается настаивать на наших прежних и общих ошибках.
— Именно это я и собираюсь сделать, уважаемый Виталий Григорьевич и все уважаемые коллеги! Я стремлюсь спасти мировое научное мнение и непререкаемый авторитет своего шефа, уважаемого академика Зернова! Я хочу сенсационный факт, о котором он только что говорил, превратить в Ничто. Для этого я прошу слова. Более того, в силу чрезвычайных обстоятельств, я требую его.
— Просьба уважаемого профессора Бурунова, но не его требование, удовлетворяется. Он приглашается на трибуну, — возвестил президент Академии наук, могучий, начавший седеть бородач, за сходство со скульптурой перед институтом, который возглавлял, прозванный Юпитером.
Бурунов добрался до трибуны, которую уступил ему академик Зернов, хмуро глядя из-под насупленных, оставшихся темными бровей.
Константин Петрович залпом выпил нетронутый Зерновым стакан воды и запальчиво начал:
— Я хочу отвести науку от ложного преклонения перед возможностями компьютеров, решающих предложенные ребусы!
— Кто это? Кто? — заволновалась Елена Михайловна.
— А-а! Это Бурунов, воздыхатель нашей Звездочки. Но это не он, это все Пи!
— Какой Пи?
— Ну, Пифагор. Мы так его зовем.
— Пифагор? Но это же немыслимая древность!
— Нет, это самый современный компьютер, ему только дали такое прозвище.
— Мы слышали расшифровку, которую предложил персональный компьютер академика Зернова, запрограммированный мною и упомянутой здесь Надеждой Крыловой. Казалось бы, все ясно. Первое и последнее слова предопределены. Остается подобрать соответственные слова и между ними, чтобы получилось заранее задуманное послание о бедствии, которое бы включало в себя обрывки речи, зафиксированные радиотелескопом Мальбарской обсерватории при Кембриджском университете. Все как будто бы верно! Но… я позволил себе продолжить эксперимент расшифровки, дав волю компьютеру. Правда, подсказав ему на этот раз не мрачные слова призыва о помощи, продиктованные, конечно, сердечной заботой о возможном несчастье в космосе, а нечто иное. Ведь первая полученная расшифровка вовсе не однозначна. Надо иметь в виду, что компьютер, пусть увеличивающее, но всего лишь зеркало наших собственных мыслей. Судите сами. Достаточно мне было познакомить компьютер с некоторыми стихотворными произведениями поэтов нашего двадцать первого века и предшествующего столетия, как я получил на этом же самом компьютере, решающем тот же самый ребус по обрывкам записанной русской речи, совершенно другие расшифровки, которые я позволю себе привести. — И Бурунов достал из карманов модной куртки ворох бумаг. — Я зачитываю лишь некоторые из них.
— Что это все значит? Что? — спрашивала Надю Елена Михайловна.
— Это все Пи! Он даже дедушку однажды в шахматы обыграл.
— Кто обыграл? — не поняла Елена Михайловна.
— Не кто, а что. Компьютер.
— Ах вот как! Он играет?
— И Бурунова обыгрывает.
— Я зачитываю, — продолжал Бурунов, — обращая ваше внимание на то, что первое звучание «обры» вовсе не обязательно должно расшифровываться как «обрыв», а последнее слово «рыло» может быть просто рылом, а не Крыловым. В самом деле:
День кобры ревущей запомнить забыло,
Вновь ринувшись к сердцу, бесстыжее рыло!
Не подумайте, что это набор слов. Я отыскал эти строчки слово в слово в стихах популярного в начале XXI века поэта Анатолия Фразы. И вот еще, пожалуйста, опять стихи уже современного поэта, неведомо как возвращенные нам из космоса:
Обрыв и горе — воспоминанье о былом!
Нужно ли сердцу бедному крыло?
И самым придирчивым образом проверяя, мы убедимся в точном соответствии этих странных, казалось бы, слов, рожденных чувствами и воображением поэта, с обрывками зафиксированной радиотелескопом речи, которые панически были приняты за сигнал бедствия. Никакого сигнала бедствия, да и космической катастрофы нет! Беспокоиться не о чем, посылать звездолет нет смысла, ибо спасать пока что некого. В доказательство этого и в опровержение факта, о котором шла речь, приведу еще одну расшифровку, где вторая строчка взята из популярной в прошлом веке песенки:
Добрыня Горемыке напомнит о былом.
Качну серебряным тебе крылом.
Как видите, все на свете можно подобрать по установленным радиотелескопом слогам или обрывкам речи. Все что угодно! И с рифмой, и без рифмы!
— Это что же? — наклонилась к Наде и почему-то шепотом спросила Елена Михайловна. — Значит, Никите не надо лететь?
Надя пожала плечами. Недавние слезы ее высохли.
Президент Академии наук грозно насупился и, обратившись к Бурунову, сказал:
— Не ответит ли в таком случае профессор Бурунов, как ученый, почему так ловко расшифрованные им сигналы дошли до нашей планеты столь растянутыми во времени?
— Охотно, уважаемый президент и уважаемые коллеги. Я отвечу, как вы понимаете, гипотезой, научной гипотезой, которую каждый из нас вправе выдвигать. Я надеюсь, что после ее подтверждения грядущими исследованиями, когда свое слово скажет неизменная спутница науки статистика, явление будет признано «эффектом Бурунова».
Шорох прошел по залу президиума.
— Я шучу, разумеется! — спохватился Бурунов. — Правильнее говорить не об эффекте Бурунова, а о давно известном эффекте Штермера, когда в начале прошлого века на Земле принимались сигналы, посланные когда-то с нее и вернувшиеся обратно, отразившись от неизвестного космического образования. В нашем случае мы сталкиваемся с чем-то подобным, но, видимо, коренным образом отличающимся от эффекта Штермера, ибо если когда-то кто-то посылал в космос сигналы с текстом приведенных мною стихов (в экспериментальных целях, как я думаю), то, пройдя сквозь неизвестные нам по свойствам космические среды, эти сигналы замедлились. Ведь никого не удивляет уменьшение скорости распространения света и радиоизлучений в разных средах. Можно гипотетически пока предположить о существовании в вакууме и такой среды, которая в состоянии замедлить проходящие через нее сигналы. Уже сто лет известны флюктуации скорости света в вакууме, учитываемые в морской навигации. Вполне вероятно, что в «полупрозрачных» для радиоизлучений галактических областях (вспомните о загадках невидимой Вселенной!) передача электромагнитного возбуждения от одного кванта вакуума к другому тормозится, что приводит к резкому уменьшению скорости света во много раз! Я полагаю, что сигналы, принятые нашими английскими коллегами, как нельзя лучше доказывают правильность выдвинутой мной гипотезы. Буду счастлив, если мне удалось развеять тучи, сгустившиеся над безупречной теорией абсолютности, отказываться от которой по меньшей мере преждевременно, даже если отказ исходит от самого авторитетного из ее создателей, академика Зернова. Его авторитету не нанесет урон авторитет факта, который может иметь, как я показал, совершенно иное толкование. Признателен за оказанное мне внимание, рассчитываю на принятие высказанных мной идей в результате глубоких и всесторонних исследований.
И профессор Бурунов, чрезвычайно довольный самим собой, гордо сошел с трибуны.
В зале ощущалось некоторое замешательство.
Недоумение овладело людьми и у многих видеоэкранов.
— Как же все это понимать, дорогая моя Надюша, наделавшая такой переполох в храме науки? — спросила Елена Михайловна, чуть сузив улыбающиеся, но прячущие тревогу глаза.
— Я не верю Пи. Просто Константин Петрович воспользовался его фокусами в своих целях. А Пи может все что угодно подсчитать и решить. И в любом плане. У этих электронных мудрецов, как мне кажется, намечается переход от «электронной мудрости» к «биолазерной перемудрости».
— Значит, его стихотворные расшифровки неверны?
— Конечно! Никогда машина не сравняется с человеком, потому что в состоянии лишь отсчитывать по указке варианты, и никогда не поднимется до интуиции ученого, поэта, влюбленного человека, наконец! Компьютер может «думать», но не «придумывать»! «Гадать», перебирая все возможности, но не отгадывать с ходу! Только человек, а не Пи и ему подобные, способен вообразить и крикнуть «Эврика!» — «Нашел!».
— Слушая вас, Наденька, я глубоко понимаю своего Никиту. И все-таки что же теперь будет?
— Ах, если бы я знала! — воскликнула Надя. — Я взяла с него слово не улетать в безвременье, но улетать надо, ведь правда, надо? — И Надя подняла на Елену Михайловну снова влажные глаза.
— Не знаю. Мне он такого слова не давал.
Юпитер, то есть президент Объединенной Академии наук, сразу после выступления профессора Бурунова объявил перерыв в заседании президиума.
В кулуарах разгорелись страсти.
— Извините меня, коллега, но теории не могут приниматься или отвергаться по мановению руки с учетом одного факта. В основе научных выводов должна лежать статистика. Нужна длительная, вдумчивая работа.
— Трудно согласиться с вами, имея в виду создавшуюся ситуацию. К сожалению, время не ждет.
— Для фундаментальной науки сиюминутные доводы не могут иметь значения.
— И вы не одобряете мужественный поступок академика Зернова?
— В благородстве ему никто не откажет…
— Но? Вы, кажется, не договорили?
— Я договорю с трибуны президиума.
— Нет-нет! — вступил еще один голос. — Что ни говорите, а интуиция — главный двигатель научного прогресса!
— А что такое интуиция? Это объективная реальность? Ее можно исследовать, пощупать, определить?
— Это веха мысли летящей!
— Красиво, но убедительно ли?
— Так лететь звездолету спасать терпящих бедствие или не лететь?
— Даже по теории абсолютности ему следовало лететь.
— А в соответствии с теорией относительности не лететь, а улетать навсегда. Как же быть?
— А вы посмотрите вон туда. Там стоят трое звездолетчиков. Едва ли у них стоит так вопрос. Они все равно улетят.
Поодаль действительно стояли Бережной, Вязов и кажущийся рядом с двумя великанами мальчиком американский космолетчик Генри Гри.
Он говорил тенорком своему командиру и другу-штурману:
— Обязан признаться. Выступление мистера Бурунова позволило мне легче дышать.
— Это с чего же? — осведомился Бережной.
— Четыре года! Гарантированные нам четыре года спасательного рейса — вот что я желал иметь в виду.
Вязов усмехнулся:
— И ты думаешь, Генри, все уже доказано?
— Я хотел бы такого.
— Поживем — увидим, — пожал плечами Никита.
— Чтобы увидеть, будем смотреть! — тоненьким голосом с особым ударением произнес американец.
Мимо них прошел сам Юпитер в сопровождении приглашенных им в свой кабинет академика Зернова и его неожиданного оппонента профессора Бурунова.
Академик Зернов кивнул Бережному, как старому знакомому, и улыбнулся Никите, который ночью доставил на дачу его Надю. Генри Гри он не знал, но все равно поздоровался с ним.
— Итак, — усадив гостей в мягкие кресла, произнес Юпитер. — Идя по коридору, вы могли слышать реплики спорящих коллег. Я хотел бы до начала продолженного заседания услышать от вас, почтенных собратьев по науке, что скажете теперь друг другу вы оба, еще вчера слитые в совместных взглядах и действиях?
Академик Зернов провел рукой по волнистой седой бороде.
— Ценю полемическое искусство Константина Петровича, его неиссякаемую выдумку, и благодарю его также за заботу о моем авторитете, превысившую мою собственную. Что же касается гипотезы о тормозящих свет областях космоса, то она мне представляется надуманной и привлечена лишь ради полемики.
— Позвольте, позвольте, Виталий Григорьевич! — горячо заговорил Бурунов. — Я стремился утвердить ваш авторитет даже вопреки вам самим, а вы чуть ли не обвиняете меня в личной заинтересованности!
— Именно это я и имел в виду, уважаемый профессор.
— Ну что вы, Виталий Григорьевич! Всем известно, как я предан вам и вашей семье!
— Преданным надо быть лишь науке.
— Ну зачем так! Я же всей душой! Вы сами учили меня сомневаться, прежде чем делать вывод, считать сомнение — прологом научного поиска.
— Прологом, но не эпилогом. Сомнение должно сопутствовать интуиции, о которой только что в коридоре говорили наши коллеги.
— Но согласитесь, Виталий Григорьевич, что для принятия вновь давно отвергнутой теории относительности мало одного факта!
— Но совершенно достаточно для принятия решения о спасении гибнущих в космосе людей.
— Спасатели могут лететь, вооруженные и теорией абсолютности.
— Нет, не могут. Им нужно учесть релятивистские эффекты и иной масштаб времени для маневра при спасении гибнущего звездолета.
Юпитер сидел в каменной позе и молча слушал спор ученых. Наконец произнес:
— Ваше несогласие друг с другом правомерно. Я предвидел такие расхождения при анализе принятых из космоса в Англии обрывков чьей-то речи. Земным радиотелескопам слишком мешают посторонние шумы. А потому я обратился в Международный космический центр в Гималаях с просьбой изучить в ускоренном воспроизведении возможно записанные на заоблачном радиотелескопе космические сигналы в интересующем нас диапазоне.
— О, если бы удалось их уточнить! — воскликнул Бурунов. — Я первый, служа науке, сделал бы выводы!
Академик Зернов хмуро посмотрел на него.
Созданный в прошлом, XX веке международный космический центр был расположен у подножия Гималайского хребта.
В неимоверной выси, за облаками, куда не залетали и орлы, работала его космическая радиообсерватория, обслуживающая все космические рейсы.
Главный радиоастроном, смуглолицый и бородатый Ромеш Тхапар, любил говорить, что он гордится тремя обстоятельствами, связанными с высотной радиообсерваторией. Его телескоп ближе к звездам, чем все земные. Радиообсерватория даже выше сказочной Шамбалы, которая находилась где-то здесь в горах, синих с белыми шапками, но скрыта легендарным туманом, недоступная для всех непосвященных, и наконец, острил завзятый альпинист, все дороги из радиообсерватории ведут вниз.
Он жил уже пятый год в «заоблачном эфире», как любил он выражаться, вдвоем с женой и двумя помощниками, которые сменялись (в отличие от жены) каждые полгода. Радиотелескоп круглосуточно ощупывал Вселенную. Здесь не было никаких земных радиопомех. И на гималайской высоте, в единственном месте в мире, существовала идеально чистая связь с космосом. («Как в Шамбале», — шутил ученый.).
Потому Ромеш Тхапар, любивший, когда помощники льстиво называли его «манхатма Тхапар», поручил жене и «мальчикам», кстати сказать, изрядно бородатым (брились здесь лишь перед спуском на землю), проверить все записи радиотелескопа в те дни, которые указаны англичанами из Мальбарской радиообсерватории.
Несколько дней и ночей без устали трудился маленький заброшенный за облака коллектив.
И вот с одной из гималайских вершин, неподражаемо запечатленных замечательным художником прошлого века Николаем Рерихом, зазвучала сенсационная, обращенная ко всему миру радиограмма:
Записи высотного радиотелескопа международного космического центра в Гималаях зафиксировали следующее расшифрованное на большой скорости и не загрязненное радиошумами сообщение:
«Обрыв буксира. Помощь была бы крайне нужна в нашей серьезной беде.
Крылов».
Эта радиограмма, полученная в Москве во время заседания президиума Объединенной Академии наук, была оглашена президентом вскоре после объявленного им после выступления профессора Бурунова перерыва. Начавшиеся было прения прекратились. Все стало ясно.
Надя расширенными глазами смотрела на Елену Михайловну.
— Что? Что? — спросила та.
— Разница всего только в одно слово.
— Какое слово?
— Помощь не просто нужна, а крайне нужна. Я же вам говорила, что Пи только все спутал, потому что обрывки звездолетной радиограммы допускали любые варианты, на которые Пи мастер.
— И как же теперь? — пристально глядя на девушку, спросила Елена Михайловна.
— Не знаю… Ничего не знаю! — воскликнула Надя.
Глава третья
ЛЮБОВЬ И ДОЛГ
Мечтай о счастье и любви ты, Но помни: Корень Жизни — ДОЛГ!
Легендарный марсианский поэт Тони Фаэ
Казалось, два великана и мальчик между ними идут от Дворца науки по усыпанной золотым песком дорожке мимо нарядных цветников и фонтанов.
При дуновении ароматного ветра мелкие брызги от водяных струй бодрящей лаской касались лиц звездолетчиков.
Сначала они шли молча. Наконец Бережной сказал:
— Ну, ребятки, кажется, все ясно.
— Ясновидцы не требуются, — отозвался Никита Вязов.
— А ты как, парень? — обратился командир к американскому звездонавту.
— Я хочу сказать одни поэтические слова, которые направлены сейчас всем нам.
— Какие такие поэтические слова? — нахмурился Бережной. — До них ли сейчас?
— Поэзия — звонкий рупор чувств. Чувства руководят действиями.
— Что за стихи? Твои, что ли?
— Не мои. Их еще в двадцатом веке приписывали гипотетическому поэту марсиан Тони Фаэ. Я хорошо вспоминаю их.
Бережной усмехнулся:
— Валяй, вспоминай!
И Генри Гри высоким певучим голосом процитировал:
И ветвью счастья,
И цветком любви
Украшен
Древа Жизни ствол.
Но корни!
Мечтай о счастье и любви ты,
Но помни:
Корень Жизни — Долг!
— Гарно кто-то выдумал за марсианина. Мне на Марсе марсиан найти так и не довелось. Но когда-то они, должно быть, там все-таки жили. За космическими археологами теперь черед. Но в нашем деле они не подмога, хотя Генри ко времени стихи эти вспомнил. Долг у нас один. Не знаю, как тебе, Генри, но Никите нашему горько придется. Хочешь, Никита, я с тобой к матери твоей пойду?
Генри Гри неожиданно возразил:
— Нет, Бережной, если можно, отпусти Никиту и останься со мной. Поговорим об очень важном до следующего рейса взлетолета.
Бережной удивленно посмотрел на хрупкого американца.
— Чудно, парень! Ну, ладно! У каждого своя боль. Ты, Никита, лети пока один. В случае чего вызывай меня по браслету личной связи. А мы тут с Генри потолкуем о чем-то важном или о сомнениях каких?
— Сомнений нет, Бережной. А потому, прежде чем Никите улететь, дадим общую нерушимую клятву о том, что Долг для нас дороже жизни.
— Добре! Это ты славно, хлопец, сообразил. Давайте, други, руки.
Перед затейливой бронзовой калиткой выхода из городка Науки звездолетчики остановились, и прохожие могли видеть, как они соединили левые руки в пожатии и, подняв правые, как в салюте, замерли на мгновение.
— Клянусь! — выждав мгновение, первым произнес Бережной. — Клянусь выполнить свой долг!
— Клянусь! — пробасил за ним Вязов.
— Клянусь Жизнью! — многозначительно произнес американец.
Бережной пристально посмотрел на него, потом обратился к Вязову:
— Ну, Никита. Береги мать. Слова поосторожней выбирай. Про войны припомни.
— Это она сама вспомнит, — отозвался Никита, направляясь к приземлявшемуся за пассажирами взлетолету.
— А мы с тобой куда двинем о нашем Долге беседовать? — спросил Бережной.
— Не о нашем. О моем, — загадочно произнес Генри Гри.