— Прекрасные слова, — горько рассмеялась Мишала. — Саид, отличный выбор слов. Ты знаешь, жизнь моя закончена, но ты говоришь о самоубийстве. Саид, здесь случилось нечто, и ты со своим заимствованным европейским атеизмом не знаешь, что это такое. Или, быть может, ты сможешь заглянуть под свой английский костюм и постараешься открыть свое сердце?

– Неужели нет возможности найти нормальную работу? – почти закричала Элис. – То, чем ты занимаешься сейчас, ужасно!

— Это невозможно! — крикнул Саид. — Мишала, Мишала, ты ли это? Ты вдруг превратилась в это одержимое Богом существо из древней истории?

Римма без всяких проявлений эмоций допила кофе.

Ему ответила госпожа Курейши:

– И как мне заработать? – спросила она. – Я ничего не умею делать.

— Уходите, сын. Здесь нет места неверным. Ангел сказал Аише, что, когда Мишала завершит паломничество в Мекку, ее опухоль исчезнет. Все востребуется, и все воздастся.

– Да хоть полы мыть пойди! – заорала Элис.

Мирза Саид Ахтар положил ладони на стену Мишалиной спальни и вдавил лоб в штукатурку. После долгой паузы он произнес:

Римма усмехнулась:

— Если это — вопрос совершения умры, тогда ради Бога, пошли в город ловить самолет. Мы сможем быть в Мекке через пару дней.

– А с Луисом что будет? Его сразу убьют. Долг-то не погашен.

— Нам велено, чтобы мы шли, — отвечала Мишала.

Манекенщица пробормотала:

Саид потерял контроль над собой.

– Деньги брал Луис. Он тебе кто? Ни муж, ни брат, ни сват, и потом, я сильно сомневаюсь, что нужно себе судьбу корежить даже из-за родни. Уходи отсюда, еще не поздно начать жизнь сначала.

— Мишала! Мишала! — вопил он. — Велено? Архангелы, Мишу? Джибрил? Длиннобородый Бог и ангелы с крыльями? Небеса и ад, Мишала? Дьявол с острым хвостом и раздвоенными копытами? Как далеко ты зайдешь с этим? Есть ли у женщин душа, скажешь ты?[1087] Или иначе: какого пола душа? Бог черен или бел? Когда воды океанские расступятся, куда денется освободившаяся вода? Поднимется по обе стороны, подобно стенам? Мишала! Ответь мне. Есть ли чудеса? Веришь ли ты в Рай? Простят ли мне мои грехи? — Он заплакал и пал на колени, его лоб был все еще прижат к стене. Его умирающая жена подошла и обняла его сзади. — В таком случае, иди в паломничество, — продолжил он вяло. — Но хотя бы возьми наш мерседес-фургончик. Там есть кондиционер, и можешь поставить туда холодильник с кока-колой.

– Мы с Луисом очень любим друг друга, – тихо ответила Римма. – Отработаю долг, и поженимся.

— Нет, — мягко возразила она. — Мы пойдем так же, как и все. Мы паломники, Саид. Это не пикник на пляже.

Вот тут Элис окончательно лишилась дара речи. Дальнейший разговор с Риммой показался ей совершенно бессмысленным.

— Я не знаю, что делать, — рыдал Мирза Саид Ахтар. — Мишу, я не могу оставаться здесь один.

Аиша подала голос с кровати.

– Больше вы с Победоносцевой не встречались? – поинтересовался я.

— Мирза-сахиб, идите с нами, — молвила она. — Ваши идеи изжили себя. Идите и спасите свою душу.

– Нет, – вздохнула Элис, – жалко мне Римму. Луис сейчас клинья под Нику Кострову подбивает. Слышал про такую?

– Нет, – честно признался я.

Саид поднялся с воспаленными от слез глазами.

Элис вздернула брови:

— Вы хотели чертова путешествия, — злобно обратился он к госпоже Курейши. — Этот цыпленок, конечно, явился домой к насесту. Ваше путешествие завершит наш род, семь поколений, и все одним выстрелом.

– Да? Ее все богатенькие знают. Дочь Андрея Кострова, владельца сети супермаркетов «Объедение». Луиса с Никой вместе на кинофестивале видели, и, что интересно, ее папа рядом стоял. Вот так! Кажется, нашел себе Луис наконец невесту! А Римма, дурочка, на дороге скачет!

Мишала приткнулась щекой к его спине.

Я постарался уложить информацию в голове.

— Пойдем с нами, Саид. Просто пойдем.

– Но с какой стати тогда Луис решил делать портфолио дочери моего босса?

Он обернулся, чтобы столкнуться с Аишей.

Элис скривилась:

— Нет Бога, — заявил он твердо.

– Шут его знает. Может, запасной вариант готовит, кому ж известно, что в его подлой головенке вертится? Мне он о своих планах не рассказывает, впрочем, я этого жиголо терпеть не могу.

— Нет Бога кроме Бога, и Мухаммед — Пророк Его, — кивнула она.

– А снимаешься у него, – подлил я масла в огонь.

— Мистический опыт субъективен, это не объективная истина, — продолжил он. — Воды не расступятся.

– Кушать хочется, – сердито отозвалась Элис, – Луис хоть и мерзавец, но работает отлично, у него много связей, с таким ругаться не надо, а вот гадость ему исподтишка сделать – милое дело. Ты хозяину все объясни, пусть он свою дочь к другому фотографу отправляет.

— Море разойдется по велению ангела, — ответила Аиша.

— Ты ведешь этих людей к неизбежной беде.



— Я беру их на грудь Божью.

— Я не верю тебе, — настаивал Мирза Саид. — Но я собираюсь идти и попытаюсь прекратить это безумие всеми способами, которые будут в моих силах.

Я довез Элис до метро и медленно покатил по проспекту, ощущая каменную усталость. Ну вот, похоже, делу конец, оно выеденного яйца не стоит, очень банальная история. Итак, список действующих лиц: наивная, если не сказать глуповатая, Римма Победоносцева, безоглядно влюбленная в мерзавца, Луис, беспринципный, жадный до денег негодяй, и дочь богатого человека Ника. Теперь фабула: Луис продает Римму сутенеру, получает от того энную сумму и спокойно забывает Победоносцеву. Та, обманутая и любовником, и хозяином, думает, что отрабатывает долг, надеется на свадьбу с любимым. Луис же затевает роман с Никой и, похоже, наконец-то попадает в десятку, отец девушки появляется вместе с парочкой на кинофестивале, а это, согласитесь, похоже на помолвку. Что же происходит дальше?

— Бог избирает множество средств, — радостно заметила Аиша, — множество путей, которыми сомневающийся может быть приведен к уверенности.

— Пошла к черту, — рявкнул Мирза Саид Ахтар и выбежал, разгоняя бабочек, из комнаты.

Я припарковался возле небольшого кафе, вошел внутрь, заказал эспрессо и уставился в окно, за которым, радуясь теплому летнему вечеру, текла толпа. Что же случилось потом? Да на эту тему было создано много книг, в частности, замечательный роман Теодора Драйзера «Американская трагедия». Там описана похожая ситуация. Парень имел отношения с простой девушкой, обещал жениться, а потом закрутил роман с богачкой. Первая любовница могла помешать счастливому браку с денежным мешком, и пришлось юноше убить глупышку. Похоже, Луис пошел тем же путем. Наверное, у Риммы неожиданно открылись глаза, кто-то ей рассказал правду о фотографе. Победоносцева потеряла голову, стала следить за женихом, узнала про Нику и пригрозила Луису рассказать той все. Тут-то обозленный мачо и зарезал Римму. Дело за малым: найти доказательства совершенного им преступления.

* * *



— Кто более безумен, — шептал клоун на ухо волу, заботливо расчесывая его в своем крохотном хлеву, — сумасшедшая или дурак, любящий сумасшедшую? — Вол не отвечал. — Наверное, нам стоило оставаться неприкасаемыми, — продолжил Осман. — Обязательный океан звучит хуже, чем запретный колодец.

Неожиданно мне захотелось спать, сказывался тяжелый день, проведенный в разговорах. Сейчас поеду домой, лягу в кровать…

И вол кивнул, дважды, что значит — да: бу, бу.

И тут ожил сотовый, я с подозрением глянул на светящееся окошечко, номер не знаком, кто бы это мог быть? Нора! Как правило, при звонке из-за границы на дисплее высвечивается всякая ерунда с нолями, прямо как сейчас. Я поднес трубку к уху.

– Слушаю.

V. Город Видимый, но Незаметный

– Вава, – затараторила Николетта, – скорей приезжай в супермаркет «Объедение», ну тот, что около нашего дома, поторопись!

– Может, скажешь сразу, что купить? – спросил я. – В «Объедении» запредельные цены, то же самое можно приобрести…

– Вава, – взвизгнула Николетта, – рысью сюда! Меня арестовали.

– За что? – подпрыгнул я.

– Ужасно! – заорала маменька. – Я уже вызвала Сергея Никаноровича! Скорей! Сюда!

Хованец живет в доме на чердаке, питается несоленой пищей, прежде всего пшеничным хлебом, молоком и сахаром… Если хованец обидится на что-то, напр., ему дадут соленую пищу, то он перебьет всю посуду, может выбить хозяину глаза и вообще уйти из дома, унося с собой и счастье, или замучает хозяина так, что тот повесится. Из «Словаря языческой мифологии славян»
Я ринулся к машине. Что за бред? С какой стати милиции задерживать маменьку? Почему она пошла в «Объедение»? Николетта никогда не занимается закупкой продуктов. Ладно, будем надеяться, что Сергей Никанорович Литвинов, адвокат Николетты, прибудет на место происшествия раньше меня и начнет разбирательство.



Когда я вошел в кабинет заведующего магазином, Литвинов уже сидел в кресле возле большого письменного стола.

– Что случилось? – вырвалось у меня.

– Произвол, – заявил Сергей, – мы на них в суд подадим.

– Ее поймали на месте преступления, – мигом отреагировал начальник торговой точки, потом оглядел меня и нервно спросил: – А вы кто? Еще один законник?

– Сын Николетты Адилье, Иван Павлович Подушкин.

– Он врет, – взвизгнула маменька, – это мой брат! Ну сами посудите, разве у молодой женщины может быть престарелый ребенок?

– Родственник, значит, – протянул заведующий, – ладно, я Игорь Сергеевич Монькин. Давайте решим ситуацию миром. Платите штраф за украденное печенье в десятикратном размере, спонсорский взнос в адрес магазина, и все.

– Печенье? – вытаращил я глаза. – Что вы имеете в виду?

– Ваша мать… – начал было Игорь Сергеевич.

– Сестра, – перебила его Николетта.

1

– …украла печенье, и ее задержала служба безопасности.

– Какое? – растерянно спросил я.

– Курабье, – быстро ответил Монькин.

— Если я — сова, какое заклинание надо произнести или какое противоядие сделать, чтобы, сбросив это оперение, я снова мог сделаться самим собою?[1088]
– Отечественного производства?

Господин Мухаммед Суфьян, хозяин Шаандаар-кафе и владелец меблированных комнат над ним, наставник всевозможных пестрых и преходящих постояльцев самого различного облика, самый бездоктринный хаджи[1089] и самый бессовестный видеоголик,[1090] бывший школьный учитель, самоучка по части классических текстов множества культур, освобожденный от должности в Дакке[1091] из-за культурных разногласий с некими генералами в те времена, когда Бангладеш[1092] был всего лишь Восточным Крылом,[1093] и поэтому, по его собственным словам, «не столько имми-гранд, сколько эми-крошка»[1094] (последний добродушный намек на недостаток в нем дюймов; ибо, хотя был он мужчиной широким, толстым в руках и талии, он возвышался над землей не более чем на шестьдесят один дюйм), рассеянно моргнул в дверном проеме своей спальни, разбуженный неожиданным полуночным визитом Нервина Джоши, протер краем бенгальской курта пенсне (изысканно свисающее на тонком шнуре с его шеи), плотно прижал его к своим закрывшимся открывшимся закрывшимся близоруким глазам, поменял линзы, снова открыл глаза, погладил безусую, выкрашенную хной бороду, цыкнул сквозь зубы и отреагировал таки на несомненные рожки над бровями дрожащего парня, которого, словно кот, притащил с собою Нервин, вышеуказанным язвительным экспромтом, украденным — с умственной живостью, достойной одобрения при такой побудке — у Люция Апулея[1095] из Мадавры:[1096] марокканского[1097] жреца (прибл. 120–180 гг.), жителя колонии древней Империи, человека, отвергшего обвинение в том, что околдовал богатую вдову, и все же довольно грубо признавшегося, что на ранней стадии своей карьеры сам он был превращен при помощи колдовства (нет, не в сову, но) в осла.[1098]

– Да.

— Так, так, — продолжил Суфьян, проходя в коридор и принося белый туман зимнего дыхания в своих чашевидных ладонях. — Бедный неудачник, нет никакого смысла валяться больше. Нужно принять конструктивное решение. Пойду разбужу жену.

– Не может быть! Николетта никогда не употребляет российские продукты.

– Вы ответите за произвол, – ожил Сергей, – давайте разберемся в ситуации! Когда ваши охранники, применив грубую силу, схватили госпожу Адилье, пачка печенья была у нее в руках?

Чамча был покрыт грязью и бородой пуха. Он, словно в тогу, кутался в одеяло, из-под которого выглядывали комически уродливые козьи копытца; поверх же одеяла можно было наблюдать печальную комедию[1099] позаимствованного у Нервина овечьего тулупа, воротник которого был приподнят так, что робкие завитки ютились всего лишь в дюйме от острых козлиных рожек. Он казался неспособным к речи, вялым в теле, унылым в глазах; несмотря даже на то, что Нервин пытался расшевелить его («Здесь — погляди — с нами моментально разберутся»), он, Саладин, оставался самым безвольным и пассивным из — кого? — позвольте нам сказать: из сатиров.[1100]

– Нет, упаковка валялась на полу.

Суфьян тем временем продолжал рассыпаться в симпатиях к Апулею.

– Следовательно, Николетта не виновна, печенье мог обронить кто угодно!

— В случае с ослом обратная метаморфоза потребовала личного вмешательства богини Исиды,[1101] — просиял он. — Но прежние времена — для прежних туманов. В вашем случае, молодой господин, первым шагом должна стать тарелочка доброго горячего супа.

– Николетта не ест продукты российского производства, – тупо повторил я. – Ну не бред ли! С какой стати маменьке тащить из магазина то, на что она даже не взглянет?! Курабье! Право, смешно.

На этом месте его любезный тон был полностью заглушен вмешательством второго голоса, высоко вознесшегося в опереточном ужасе; секунду спустя его невысокое тело принялась пихать и тормошить женщина с гороподобной мясистой фигурой, казавшаяся неспособной решить, столкнуть его со своего пути или держать перед собою заместо щита. Присев позади Суфьяна, этот новый персонаж протянул вперед дрожащую руку с трясущимся пухлым указательным пальцем, покрытым алым лаком.

– Я лично видел, как сия мадам тырила сладкое, – упер палец в монитор заведующий. – У меня весь торговый зал как на ладони.

— Что это?! — выла женщина. — Что это сюда приперлось?

– Вы меня с кем-то спутали, – весело воскликнула Николетта. Я удивился еще больше. Мало того что маменька по непонятной причине отправилась в «Объедение» и решила спереть совершенно ненужный продукт, так еще, похоже, она получает настоящее удовольствие от сложившейся ситуации. По идее, сейчас Николетта должна рвать и метать, топать ногами, призывать на голову заведующего все небесные кары, но нет! Она сидит и мило улыбается.

— Это друг Нервина, — мягко произнес Суфьян и продолжил, повернувшись к Чамче: — Пожалуйста, простите: неожиданность etcetera, неправда ли? Во всяком случае, позвольте представить мою Госпожу: мою Бегум Сахибу[1102] — Хинд.[1103]

– Спутал? – ехидно воскликнул Монькин. – Как бы не так! Вы слишком нестандартно выглядите! Этот костюм с перьями, прическа, серьги в виде бочонков. Да и лицо ваше я великолепно рассмотрел! Вы неповторимы!

— Кто друг? Как друг? — кричала она, не подымаясь. — Йа-Аллах, разве нет глаз рядом с твоим носом?

Николетта кокетливо поправила рукой волосы.

Коридор — чистый дощатый пол, полоски цветастой бумаги на стенах — начал заполняться сонными постояльцами. Самыми замечательными среди них были две девочки-подростка, одна с ирокезом, другая с челочкой, как у пони, и обе — смакующие возможность продемонстрировать свои (изученные на Нервине) навыки в боевых искусствах каратэ и Вин-Чун:[1104] дочери Суфьяна, Мишала[1105] (семнадцати лет) и пятнадцатилетняя Анахита, вылетели из своих спален в драчливом настроении, пижамы с Брюсом Ли[1106] свободно развевались поверх футболок, на которых красовался образ новой Мадонны;[1107] — заметили несчастного Саладина; — и, широко распахнув глаза от восхищения, покачали головами.

– Спасибо за комплимент, но вы ошибаетесь!

— Радикально, — одобрительно заметила Мишала.

– В чем? – взвился Игорь. – В описании вашего ярко-красного прикида с воротником из темно-синих перьев? Да такого второго днем с огнем не найти.

А ее сестра согласно кивнула:

Николетта ткнула пальцем в экран:

– Так вон там еще один!

— Экстремально.[1108] Гребаный A.[1109]

Мы все уставились на монитор.

Ее мать, однако, даже не упрекнула свою дочь за такие слова; разум Хинд был где-то далеко отсюда, и она продолжала вопить пуще прежнего:

– Матерь Божья! – воскликнул директор и схватил телефонную трубку.

— Взгляните-ка на моего мужа. Разве таким должен быть хаджи? Вот — Шайтан собственной персоной, прошедший сквозь нашу дверь, а я должна ему теперь предложить горячего йахни[1110] с курицей, который готовила своею собственной правой рукой!

– Не может быть, – подскочил Сергей.

Напрасно теперь Нервин Джоши умолял Хинд быть терпимой, предпринимал попытки все объяснить и требовал солидарности.

— Если он не дьявол во плоти, — пышногрудая леди указала на подответного, — откуда исходит тот чумной дух, который он извергает? Может быть, из Сада Ароматов?[1111]

Один я мигом понял, в чем дело. У стойки, забитой пачками и коробками, стоит Мэри. Одета она точь-в-точь так же, как Николетта. Тетушка быстро запихивает под кофточку какую-то пачку.

— Не из Гюлистана, но из Бостана, — внезапно промолвил Чамча. — Я с рейса 420.

– Немедленно задержите ее, – рявкнул Игорь, – живо, бегом!

При звуках его голоса, однако, Хинд взвизгнула в ужасе и, развернувшись, отправилась на кухню.

– Так я пошла, – вскочила на ноги Николетта.

— Мистер, — обратилась Мишала к Саладину, когда ее мать сбежала вниз, — каждый, кто пугает ее вот так, должен быть очень плохим.

— Злым, — согласилась Анахита. — Добро пожаловать на борт.

Прежде чем Монькин успел выдавить из себя хоть слово, маменька взвилась над стулом и вихрем вылетела в коридор.

* * *

Директор вытер вспотевший лоб.

– У вашей клиентки есть сестра-близнец? – обратился он к Сергею.

Эта самая Хинд, ныне столь прочно укрепившаяся в своей крикливости, некогда была — подумать только! — скромнейшей из невест, душой мягкости, самим воплощением терпимости и доброго настроения. Будучи женой школьного учителя-эрудита из Дакки, она выполняла свои обязанности с искренним желанием: превосходная помощница, приносящая мужу ароматный кардамоновый чай, когда он допоздна засиживался за изучением бумаг; ищущая расположения школьного руководства на бесконечном Пикнике Семейств Штата; сражающаяся с романами Бибхутибушана Банерджи[1112] и метафизикой Тагора в попытке быть достойной своего супруга, цитирующего Ригведу[1113] с такой же легкостью, как и Коран-Шариф, и военные записки Юлия Цезаря[1114] наравне с Откровением Святого Иоанна Богослова.[1115] В те дни она восхищалась плюралистичной открытостью его разума и стремилась к параллельному эклектизму на собственной кухне, учась готовить как южно-индийские досас[1116] и уттапамас,[1117] так и мягкие фрикадельки Кашмира. Постепенно сподвижнические причины ее гастрономического плюрализма переросли в великую страсть, и, пока секулярист[1118] Суфьян поглощал многочисленные культуры субконтинента («и давайте не будем притворяться, что Западной культуры не существует; после всех этих столетий как могла она тоже не стать частью нашего наследия?»), его жена готовила — и ела во все возрастающих количествах — свои блюда. По мере того, как она пожирала обильно приправленные блюда Хайдарабада[1119] и высококалорийные йогуртовые соусы Лакхнау,[1120] ее тело потихоньку менялось (ибо любая пища должна найти где-нибудь свой приют), и она стала походить на полный земной шарик, субконтинент без границ, поскольку пища, да будет вам известно, просачивается сквозь любые границы.

Господин Мухаммед Суфьян, однако, совершенно не набрал веса: ни толы,[1121] ни унции.[1122]

– Нет, – обалдело покачал головой адвокат, – слава богу, нет. Ее одну-то выдержать проблема, а от двух и вовсе с ума сойти можно. Ой, простите, Иван Павлович!

Его нежелание полнеть стало началом неприятностей. Когда она упрекала его: «Ты не любишь мою кухню? Ради кого я тогда готовлю все это и раздуваюсь, как воздушный шар?» — он мягко отвечал, разглядывая ее (она была более рослой из них двоих) с высоты своей полуобрамленной специализации: «Воздержание — тоже часть наших традиций, Бегум. Сытость двух ртов меньше, чем голод единственного: самоотречение, тропа аскетизма». Каков человек: ответит на все, но ты не заставишь его дать тебе настоящий бой!

– Ничего, – махнул я рукой, – понимаю вас!

Через несколько минут в кабинете появилась Мэри.

Воздержание было не для Хинд. Быть может, если бы Суфьян хоть раз пожаловался; если бы он только сказал: Я думал, что женился на одной женщине, но сейчас ты стала слишком большой даже для двух; если бы он дал ей хоть какой-то стимул! — тогда, может быть, она бы и прекратила, почему бы и нет, конечно, она так бы и сделала. Итак, это была его ошибка, что он был начисто лишен всякой агрессии: что это за мужик, если он даже не знает, как поставить на место свою жирную леди Жену?

– Что за ерунда! – завизжала она. – Видели же преступницу! И опять меня схватили?

По правде говоря, было вполне вероятно, что Хинд не смогла бы контролировать свой пищевой разгул, даже придумай Суфьян все должные проклятия и просьбы; но, поскольку он не сделал этого, она продолжала жевать, перекладывая всю вину за свою фигуру на него.

Заведующий покраснел.

– Вы кого привели? – зашипел он на охранников.

Фактически, едва начав обвинять его в этом, она обнаружила и множество других вопросов, которые могла ему предъявить; и, помимо всего прочего, она обнаружила силу своего языка, из-за чего скромная квартира школьного учителя стала регулярно резонировать от всевозможных замечаний, превращающих Суфьяна в подопытного кролика для его собственных учеников. Прежде всего, она ругала его за чрезмерно высокие принципы, благодаря которым было ясно, сообщила ему Хинд, что он никогда не позволит ей стать женой богатого мужчины; — что еще можно сказать о человеке, который, обнаружив, что банк ошибочно кредитовал его жалованье за свой счет два раза в течение одного месяца, немедленно написал институционное уведомление об ошибке и вернул деньги? — какая надежда на преподавателя, который, встретившись с богатейшим из родителей своих учеников, наотрез отказался принять скромное вознаграждение за услугу маркировки своих маленьких товарищей — экзаменационных билетов? «Но все это я могу простить…» — будет мрачно твердить ему она, оставляя невысказанной вторую часть фразы: если бы не парочка более серьезных нарушений: твои сексуальные и политические преступления.

– Так эту… воровку, – забасили парни, – сами велели хватать бабу в красном костюме с перьями.

– Я вам не баба, – затопала ногами Мэри, – вы за все ответите! Уроды! Кретины…

Находясь в браке, эти двое вступали в сексуальные отношения нечасто, в кромешной темноте, звенящей тишине и почти полной неподвижности. Это началось с нежелания Хинд раскачиваться и шевелиться, и, поскольку Суфьян, казалось, проходил через все это с абсолютным минимумом движения, она считала — всегда полагала именно так, — что у них обоих одно и то же мнение на этот счет; а именно: что это — дело грязное, которое не стоит обсуждать ни прежде, ни после, и даже в процессе которому не следует уделять слишком много внимания. То, что дети не спешили появляться, она рассматривала как Божью кару, ибо только Он знал грехи ее прежней жизни; то же, что оба ребенка оказались девочками, она отказалась вменять в вину Аллаху, предпочитая вместо этого обвинять слабое семя, введенное ее немужественным супругом; в этой связи она не стеснялась в выражениях и интонациях: даже, к ужасу акушерки, в самый момент рождения маленькой Анахиты. «Снова девчонка! — задыхалась она от отвращения. — Так, если учесть, кто сделал мне этого ребенка, мне еще повезло, что это не мышонок, не лягушка и не какая еще неведома зверушка[1123]».

Легкое подозрение закралось в мою душу. Похоже, это как раз Николетта, а до этого была Мэри!

После этой второй дочери она сказала Суфьяну, что с нее хватит, и велела ему перенести свою постель в зал. Он беспрекословно принял ее отказ заводить еще детей; но потом она обнаружила, что развратник все еще собирался время от времени входить в ее затемненную комнату и предписывать ей этот странный обряд тишины и полунеподвижности, которому она подчинялась только во имя воспроизводства. «Ты думаешь, — кричала она на него в первый раз, когда он осмелился на подобное, — я занимаюсь этим ради забавы?»

– Вы ее знаете? – повернулся ко мне Игорь.

Как только сквозь его толстый череп дошло, что для нее это бизнес, а не страсть или игра — нет, сэр, она ведь приличная женщина, не распутница с бешенством матки, — он начал задерживаться по вечерам. Именно в этот период (она ошибочно полагала, что он посещал проституток) он оказался вовлечен в политику; и нет бы просто в политику — о нет, наш Мистер Мозг[1124] не нашел ничего лучшего, кроме как взять да и присоединиться к самим дьяволам, к Коммунистической партии, никак не меньше, только этого достаточно для его принципов; демоны, они были куда хуже шлюх. Именно из-за этого баловства с оккультным ей пришлось в спешном порядке паковать чемоданы и уезжать в Англию с двумя малютками на буксире; из-за этого идеологического колдовства ей пришлось терпеть все тяготы и унижения иммиграционного процесса; и из-за этого его дьяволизма она была теперь навеки связана с Англией и никогда больше не увидит свою деревню. «Англия, — сказала она ему когда-то, — это твоя месть мне за отказ потакать твоим непристойным поползновениям на мое тело». Он не ответил; молчание — знак согласия.

– Да.

И что же позволило им выжить в этом Вилайете изгнания, в этой Великобредании[1125] ее сексуально озабоченного, мстительного супруга? Что? Его начитанность? Его Гитанджали,[1126] Эклоги,[1127] или эта пьеса Отелло[1128] (что, объяснил он, в действительности было Атталлах, или Аттеллах, и являлось своеобразным заклинанием автора), или хоть кто-нибудь из этих его писателей?

Вот что: ее кухня.

– И кто это?

«Шаандаар! — хвалили ее. — Невероятно, блестяще, восхитительно!» Люди сходились со всего Лондона, чтобы отведать ее самосас, ее бомбейский чаат,[1129] ее гулаб-джаманс[1130] из самого Рая. Какая работа оставалась там Суфьяну? Возьми деньги, налей чаю, сбегай отсюда туда, веди себя как слуга, несмотря на все свое образование. О да, конечно, клиенты любили его индивидуальность, у него всегда был привлекательный характер; но если ты владеешь столовой, счета оплачивают не за разговоры.[1131] Джалебис, барфи, изюминка этого дня. Как переменчива жизнь! Теперь она стала хозяйкой. Победа!

– Моя м… э… сестра… Николетта Адилье!

– С ума сойти, – покрылась пятнами дама, – я твоя мать! Вава!

И все же — фактом было и то, что вокруг нее, повара и кормилицы, главного зодчего успеха Шаандаар-кафе, которое позволило им, наконец, купить целое четырехэтажное здание и начать сдавать комнаты внаем, — вокруг нее висели, подобно смрадному дыханию, миазмы поражения. Когда блистал Суфьян, она выглядела тусклой, словно лампочка с перегоревшей нитью, словно угасшая звезда, словно потухший костер. — Почему? — Почему, когда Суфьян, лишенный призвания, учеников и отношений, связанный, как молодой ягненок, и даже начавший набирать вес, полнея в Благословенном Лондоне, чего ему так и не удалось дома; почему, когда власть была вырвана из его рук и передана в ее, она стала вести себя — по словам мужа — как «грачный мрач», «рева-корова» и «мешок — не пророни смешок»?[1132] Все просто: не несмотря на, а благодаря. Все, что она ценила, было опрокинуто переменами; все это было утеряно в процессе перевода.

Я схватился за сигареты. Мать! Значит, это Мэри. Николетта даже под угрозой расстрела не признается, что она родила меня на свет.

Ее язык: принужденная ныне испускать эти чуждые звуки, утомляющие гортань, имела ли она право роптать? Ее родные места: какими вопросами жили они в Дакке — в скромной учительской квартирке — и теперь, занимая, благодаря предпринимательскому здравомыслию, бережливости и навыку обращаться со специями, этот четырехэтажный террасный дом? Где теперь город, который она знала? Где деревня ее юности и зеленые речушки родного края? Обычаи, вокруг которых строилась ее жизнь, были тоже утеряны или, по крайней мере, стали едва заметны. Ни у кого в этом Вилайете не было времени на неторопливые домашние знаки внимания или на усердное выражение веры. Кроме того: не приходилось ли ей теперь оставлять мужа без внимания, — учитывая, что прежде она могла нежиться в его достойном положении? Где гордость за содеянное, за работу ради своего проживания, ради его проживания, — учитывая, что прежде она могла сидеть дома во всем приличествующем великолепии?

– Опять притащили! – бушевала тетка. – Вон же воровка, крадет конфеты.

И она замечала — как могла она не заметить! — печаль за его дружелюбием, и это тоже было поражением; никогда прежде она не чувствовала себя столь неадекватной как жена: может ли она называться Госпожой, если не способна даже ободрить своего мужчину, но вынуждена наблюдать подделку счастья и вести себя так, будто это и есть настоящий Маккой?[1133]

Тонкий пальчик с изящным ноготком указал на монитор.

– Вау! – взвизгнул Игорь и схватился за телефон.

Плюс вот что: они вошли в город демонов, где в любой момент могло что-нибудь случиться; ваши окна могли разбить среди ночи без какой-либо причины; вас могли ударить на улице невидимые руки; в магазинах вы слышали такое сквернословие, от которого уши сворачивались в трубочку, но, стоило вам обернуться в направлении звука, вы видели только пустой воздух и улыбающиеся лица; и каждый день вы слышали об этом мальчике, о той девочке, побитых привиденяими.

– Ваще офигеть, – по-детски разинул рот адвокат.

Да, земля призрачных демонов; этим все объясняется; лучше всего останьтесь дома, не выходите чаще, чем для отправки письма на почту, останьтесь, заприте дверь, прочитайте свои молитвы, и гоблины (возможно) оставят вас в покое.

– Ладно, надеюсь, больше меня не приведут в сей кабинет, – рявкнула Мэри и с достоинством удалилась.

– Со мной первый раз такое, – признался директор.

Причины поражения? Любезный, да кто ж их сосчитает? Мало того, что она была женой лавочника и рабом кухни, но даже на самых близких людей нельзя было положиться; — были мужчины (о которых она думала как о приличных людях, шарифах), дающие телефонные разводы своим домашним женам и сбегающие с какой-нибудь женщиной-харамзади,[1134] и девушки, убитые за приданое[1135] (кое-какие вещи можно было перевозить через иностранную таможню без налога); — и хуже всего, яд этого дьявольского острова заразил ее маленьких дочек, которые, повзрослев, отказались говорить на родном языке: несмотря даже на то, что они прекрасно понимали каждое слово, они сделали это только для того, чтобы ранить; и еще Мишала зачем-то остригла свои волосы и раскрасилась всеми цветами радуги; и каждый день — борьба, ссора, неповиновение, — и хуже всего, ничего нового не было в ее жалобах, только то, что и у прочих женщин вроде нее, ибо теперь она перестала быть только единственной, только самой собой, только Хинд — женой учителя Суфьяна; она погрузилась в анонимность, бесхарактерное множество, став просто одной-из-прочих-женщин-вроде-нее. Таков урок истории: ничто не остается женщинам-вроде-нее, кроме страданий, памяти и смерти.

Адвокат нервно дернул шеей, а я, встав, тихо сказал:

– Пожалуй, я тоже пойду.

Вот что она делала: дабы забыть о слабости своего мужа, она обращалась с ним обычно подобно царице, подобно владычице морской,[1136] ибо в потерянном мире Хинд ее слава покоилась в его; дабы забыть о существовании призраков за пределами кафе, она оставалась в закрытом помещении, отсылая других за кухонной провизией и домашними надобностями, а также на бесконечную охоту за бенгальским и индийским кино на видео, посредством чего (наряду с постоянно увеличивающимся запасом индийских киножурналов) она могла оставаться в контакте с событиями «реального мира», вроде загадочного исчезновения несравненного Джибрила Фаришты и последующего трагического известия о его смерти в авиакатастрофе; и давала некоторый выход своему чувству поражения и истощающего отчаяния, крича на своих дочерей. Старшая из них, дабы наверстать свое, срезала себе волосы и позволяла своим соблазнительно напряженным соскам выпирать сквозь поношенные рубашки.

Но покинуть кабинет мне не удалось, потому что в него вновь ввели одну из сестричек, уж и не знаю которую.

Появление дьявола во всей красе — рогатого козлочеловека — оказалось, в свете вышеозначенного, последней или, во всяком случае, предпоследний каплей.

– В суд на вас подам! – заорала с порога дама. – Издеваетесь, да? Не успела до двери дойти, как меня хватают! Имейте в виду…

* * *

Монькин посерел и уставился на монитор. На экране хорошо было видно, как женщина в костюме с перьями быстро направляется к дверям, ведущим на улицу.

Обитатели Шаандаара собрались в вечерней кухонке на импровизированную кризисную конференцию. Пока Хинд метала проклятия в куриный суп, Суфьян усадил Чамчу за столиком, снабженным, бедняге на потребу, алюминиевым стулом с синим пластмассовым сиденьем, и начал ночное слушание. Теории Ламарка, рад я сообщить, цитировались ссыльным школьным учителем, вещающим своим лучшим дидактическим тоном. Когда Нервин повторил сомнительную историю падения Чамчи с неба (сам главный герой был слишком погружен в куриный суп и страдания, чтобы говорить за себя), Суфьян, посасывая зуб, сослался на последнее издание Происхождения видов.[1137]

– Ловите ее, недоумки, уроды, балбесы! – завизжал потерявший всякое самообладание заведующий.

— В котором даже великий Чарльз принимал понятие мутации в чрезвычайных обстоятельствах, гарантирующее выживание вида;[1138] что с того, что его последователи — всегда более дарвинисты, чем собственно люди! — посмертно аннулировали эту ламаркистскую ересь, настаивая на естественном отборе и только; — однако, вынужден признать, эта теория не распространяется на выживание отдельного экземпляра, но только на вид в целом; — кроме того, относительно характера мутации, проблема заключается в том, чтобы понять фактическую полезность изменения.

Но поздно, Николетта-Мэри благополучно выскользнула на проспект. Монькин обмяк в кресле.

– Воды, – прошептал он.

— Па-апа! — Анахита Суфьян, воздевши очи к небесам и обхватив щеки ладонями, прервала его рассуждения. — Хватит. Короче, как он превратился в такого… в такого, — восхищенно, — урода?

– Охотно налила бы вам стаканчик, – мигом отреагировала то ли маменька, то ли Мэри, – но за бутылкой придется идти в зал, а там меня снова схватят. Надеюсь, теперь вы отдадите приказ своим дуракам отпустить меня? Сергей Никанорович, благодарю вас, счет за визит оплатит в течение трех дней мой брат.

На что сам дьявол, оторвавшись от супа, вскричал:

Брат! Ага, это Николетта.

— Нет, я — нет. Я не урод, о нет, конечно, я не такой!

Когда мы вышли к кассам, охранники с обалделыми лицами уставились на нас.

Его голос, казалось, поднимавшийся из непостижимой пучины горя, затронул и встревожил младшую девушку, тут же подскочившую к сидящему и, опрометчиво погладив плечо несчастной бестии, попытавшуюся смягчить реплику своей сестры:

– И что? – прищурилась маменька. – Опять на невинную женщину напасть хотите?

— Конечно же, Вы не такой! Простите, конечно же, я не думаю, что Вы — урод; просто вы очень похожи на него.

– Ответите за произвол, – ожил Литвинов, – а ну, кто старший по смене? Немедленно тащите сюда пофамильный список тех, кто занимался безобразием!

Саладин Чамча разрыдался.

Госпожа Суфьян тем временем устрашилась вида младшей дочери, коснувшейся твари рукой, и, обратясь к своим домашним, облаченным в ночные сорочки, принялась размахивать черпаком и умолять о поддержке:

Оставив адвоката на поле битвы, мы с Николеттой пошли к моей машине.

— Да как же так можно?

– И зачем вы дурацкую забаву придумали? – вырвалось у меня.

— Побойтесь за честь, за безопасность наших крошек!

– Это идея Николетты!

— Чтобы в моем собственном доме, да такое!..

– Ты Мэри?

Мишала Суфьян потеряла терпение:

– Да, не узнал?

— Господи Иисусе, мама!

– Нет!

— Иисусе?![1139]

– Здорово.

— Думаете, это временное? — обратилась Мишала к Суфьяну и Нервину, вновь повернувшись спиной к шокированной Хинд. — Какая-то разновидность одержимости; может быть, вы сможете устроить экзорцизм?[1140]

У меня закружилась голова, а тетка продолжала весело тараторить:

Омены, сияния, вурдалаки, кошмары на Улице Вязов[1141] постоянно волновали ее взор, и ее отец, столь же страстный любитель видео, как и какой-нибудь тинэйджер, казалось, принял такую возможность всерьез.

– Мы в детстве всех так дурили, нас никто отличить не мог, даже на свидание бегали по очереди. Но с магазином круче вышло! Чистый адреналин! Как этот идиот-директор растерялся, ха-ха-ха! Ой, умора! Мы специально два одинаковых костюма купили и серьги! Вау! Здорово получилось!

— В романе Der Steppenwolf[1142] … — начал он, но Нервин не мог больше терпеть.

– Ну и смехота! – подхватила маменька, выскакивая из-за угла. – Теперь надо Коку разыграть! Вава, ты нам поможешь! Завтра! У нее в восемь суаре[3]. Я, конечно, приглашена, о Мэри Кока не знает! Только на этот раз платья у нас будут разными и прически тоже! О, я такое придумала!

— Основным требованием, — объявил он, — нужно принять идеологическое рассмотрение ситуации.

– Какое? – с жадностью поинтересовалась Мэри.

Это заставило всех замолчать.

– Быстро садитесь в автомобиль, – велел я, – а то еще, не дай бог, кто-нибудь из сотрудников супермаркета поймет, в чем дело!

— Если объективно, — сказал Джоши с легкой виноватой улыбкой, — что здесь произошло? А: Неправомерный арест, запугивание, насилие. Два: Нелегальное задержание, неизвестные медицинские эксперименты в больнице, — здесь раздался ропот согласия: воспоминания об интравагинальных осмотрах,[1143] скандалах с Depo-Provera,[1144] неправомочных послеродовых стерилизациях[1145] и, далее в прошлое, нашумевшем наркодемпинге Третьего мира[1146] всплыли в памяти всех присутствующих, имеющих представление о сущности инсинуаций докладчика (ибо то, чему ты веришь, зависит от того, что ты видел: не только зримого, но хотя бы того, к рассмотрению чего ты готов; и, в конце концов, надо ж как-нибудь объяснить рога и копыта!); что-то могло случиться в этом охраняемом медицинском приюте. — И, в-третьих, — продолжал Нервин, — психологическая травма, потеря самоосознания, недееспособность. Мы видели все это прежде.

Дамы шмыгнули в «Жигули».

– Фу, бензином воняет, – сказала одна.

Никто не спорил, даже Хинд; были некоторые истины, против которых нельзя было возразить.

– Что за бардак на заднем сиденье, – отреагировала другая.

— Идеологически, — произнес Нервин, — я отказываюсь принимать позицию потерпевшего. Несомненно, он потерпел, но мы знаем, что за любое преследование властями частично ответственен и преследуемый; наше пассивное содействие делает возможными такие преступления.

Я молча повернул ключ в зажигании, до дома две минуты езды, придется им потерпеть.

После чего, отчитав собрание за постыдную покорность, он попросил Суфьяна предоставить небольшую, свободную сейчас чердачную комнатку, и Суфьян, в свою очередь, сраженный чувством солидарности и вины, потребовал единственный пенни за аренду. Хинд, правда, твердила: «Теперь я знаю, что мир безумен, раз дьявол становится гостем в моем доме», — но она делала это сквозь зубы, и никто, кроме Мишалы, ее старшей дочери, не слышал ее бормотаний.

Высказав недовольство, тетушка и маменька зашептались, потом за моей спиной раздалось веселое хихиканье и возгласы:

Суфьян, следуя пожеланиям своей младшей дочери, поднялся туда, где Чамча, укутавшись в его одеяло, хлебал огромные количества непревзойденного хиндиного йахни с курицей, присел на корточки и обнял несчастного, не перестающего мелко дрожать.

– Кока с ума сойдет!

— Здесь для тебя самое лучшее место, — обратился он к Саладину таким тоном, словно разговаривал с дурачком или маленьким ребенком. — Где еще ты сможешь исцелить свои раны и восстановить здоровье? Где, как не здесь, с нами, среди своего народа, среди существ своей породы?

Только оставшись в одиночестве своей чердачной комнатушки, из последних сил ответил Саладин Чамча на риторический вопрос Суфьяна.

– Точно!

— Я — не ваш вид, — отчетливо бросил он в ночь. — Вы — не мой народ. Я полжизни потратил на то, чтобы уйти от вас.

– Ее в психушку отправят.

* * *

– Верно!

– Вместе с остальными.

Сердце у него начало пошаливать, колотиться и останавливаться, будто бы тоже требовало преображения в некую новую, дьявольскую форму, сменив на сложную непредсказуемость барабанных импровизаций[1147] свои прежние метрономичные биения. Лежа без сна в узкой постели, непрестанно дергаясь, ворочаясь и путаясь оттого рожками в простынях и наволочках, он перенес возобновление коронарной эксцентричности со своего рода фаталистическим принятием: если все остальное, то почему бы не это тоже? Бадумбум, — шагало сердце, и тело его сотрясалось. Думбумбадумай о смерти. Смотри, а то ведь я действительно устрою ее тебе.[1148] Да: это был Ад, именно так. Лондон-Сити, превратившийся в Джаханнум, Геенну, Муспельхейм.[1149]

– Ага, и их!

Страдают ли дьяволы в Аду? Разве не сами они там с вилами?

Хихиканье перешло в громкий хохот. Я не выдержал и сказал:

Сквозь слуховое окошко настойчиво капает вода. Снаружи, в предательском городе, наступает оттепель, придавая улицам ненадежную консистенцию влажного картона. Неторопливые массы белизны соскальзывают по наклонному шиферу крыш. Шины груженых фургонов морщинят слякоть. Первый свет; и начинается шествие рассвета: рокот отбойных молотков; щебетание сигнализаций; гудение колесных тварей, сталкивающихся на углах; глубокий треск огромного оливково-зеленого мусоровоза; крик радиоголосов из деревянной колыбели художника, цепляющейся за верхний ярус Свободного дома,[1150] рев пробудившегося великого джаггернаута, мчащегося с головокружительной скоростью вниз по этой длинной, но узкой дорожке. Из-под земли доносятся толчки, обозначающие прохождение гигантских подземных червей,[1151] пожирающих и изрыгающих людей, а с небес — стрекотание вертолетов и визг проносящихся в вышине сверкающих птиц.

– По-моему, вы ведете себя, как неразумные дети.

Солнце поднимается, разворачивая туманный город подобно подарку. Саладин Чамча спит.

– Фу, Вава, ну ты и зануда, – заявила маменька.

– Даже странно – каким тухлым может быть молодой мужчина, – подхватила Мэри, – мы не делаем ничего плохого! Просто шутим, потому как…

Что не дает ему никакой отсрочки: но возвращает его, по всей видимости, на ту, другую — вечернюю — улицу, вниз по которой, в компании физиотерапевта Гиацинты Филлипс, бежал он навстречу своей судьбе, прицокивая шаткими копытцами; и напоминает ему, что, пока удалялась неволя и приближался город, лицо и тело Гиацинты, казалось, претерпевали изменения. Он видел образовавшийся и все расширяющийся промежуток между ее верхними резцами, и ее волосы, тяжелеющие и заплетающиеся, подобно Медузиным, и странный треугольник ее профиля, который тянулся от линии волос до кончика носа, слегка изгибался и, не прерываясь, переходил далее в шею. Он видел в желтом свете, как ее кожа становится с каждой минутой все более темной, а зубы все более заметными, а тело — длинным, как детская счетная палочка. В тот же миг она бросила на него взгляд, полный откровенного вожделения, и вцепилась ему в руку пальцами столь костлявыми и неумолимыми, словно скелет схватил его[1152] и попытался утащить с собой в могилу; до него донесся запах свежевырытой земли: этот приторный аромат, сквозящий в ее дыхании, застывший на ее губах… Отвращение нахлынуло на него. Как мог он раньше считать ее привлекательный, даже желать ее, даже так далеко погрузиться в фантазии, что грезил, пока она скакала над ним и выколачивала жидкость из его легких, будто они — любовники, бьющиеся в сильнейших муках сексуального экстаза?..

– Девушки нашего возраста имеют право на беззаботное веселье, – быстро закончила ее фразу Николетта.

Город сгустился вокруг них подобно лесной чаще; здания сплелись вместе и стали такими же спутанными, как ее волосы.

— Никакой свет не проникнет сюда, — шептала она ему. — Черно; все черно.

Глава 16

Она попыталась улечься и притянуть его с собой, к земле, но он вскричал:

С утра небо над городом нахмурилось тучами, и я решил на всякий случай прихватить с собой пиджак из льна. Мне предстояло вместе с Лизой выбирать унитазы и раковины.

— Живо, церковь! — и окунулся в неприметное здание, напоминающее коробку, ища чего-то большего, чем только облика святости.

Вынув из шкафа светло-бежевый наряд, я придирчиво осмотрел его. Лен замечательный материал, лично мне в этом пиджаке очень комфортно: ни жарко ни холодно, одна беда, такая верхняя одежда мгновенно мнется, стоит только сесть за руль. Разгладить вещь практически невозможно, сколько бы моя бывшая няня, а теперь домработница Николетты Таисия ни размахивала утюгом, складки не расправляются. Хотя, если честно, Тася просто не умеет гладить.

Внутри, однако, скамейки было полны Гиацинтами, молодыми и старыми, Гиацинтами, носящими бесформенные синие костюмы-двойки, фальшивый жемчуг и маленькие шляпки-таблетки с марлевыми вуалями, Гиацинтами в длинных, девственно-белых ночнушках, Гиацинтами всевозможных мастей, и все они громко пели: Спаси меня, Иисус; затем они заметили Чамчу, оставили свою духовность и принялись орать в самой бездуховной манере: Сатана, Козел, Козел! — и прочее в том же духе. Теперь стало ясно, что Гиацинта, с которой он вошел сюда, смотрела на него новыми глазами, точно так же, как он смотрел на нее на улице; что она тоже стала видеть нечто, причиняющее ей боль; и, видя отвращение на этом ужасно заостренном и темном лицо, он позволил себе взорваться.

Я в задумчивости смотрел на пиджак, ощущая, как во мне по непонятной причине нарастает раздражение. Согласен, сейчас, когда лен и стопроцентный хлопок вошли в моду, измятые костюмы считаются хорошим тоном. Более того, всем понятно: если на тебе жеваные шмотки, значит, они сшиты из натурального материала и стоили хозяину немалых денег. Идеально отглаженный сюртук и брюки с безукоризненными стрелками свидетельствуют о том, что ты приобрел одежду с примесью синтетики, отстал от современных веяний. В наши дни люди увлекаются всем естественным: дома из бруса, подушки, набитые шелухой, еда без консервантов. А во внешности: легкая небритость, взлохмаченные волосы, мятые рубашки…

— Хубшис,[1153] — проклял он их — почему-то на давно отвергнутом родном языке. Хулиганье и дикари, назвал он их. — Мне жаль вас, — произнес он. — Каждое утро вам приходится смотреть на себя в зеркало и видеть, озираясь, тьму: пятно, доказательство того, что вы — нижайшие из низких.

Но лично мне очень некомфортно щеголять в пиджаке, который похож на половую тряпку.

Я вышел в коридор и позвал:

Затем они окружили его, эта гиацинтовая конгрегация; его собственная Гиацинта теперь затерялась среди них, неразличимая — скорее не личность, но женщина-вроде-них, — и он забился в ужасе, жалобно блея, бегая по кругу, ища дорогу наружу; пока не понял, что страх его противников сильнее их гнева, и тогда он поднялся в полный рост, распростер руки и заорал дьявольским голосом, отправив их носиться по полу и прятаться за скамейками, пока сам он, весь в крови, но не согбен,[1154] покидал поле битвы.

– Тася.

Сновидения располагают вещи своим собственным образом; но Чамча, ненадолго пробужденный биением своего сердца, сменившимся очередным взрывом синкопы,[1155] с горечью осознавал, что кошмар был не так уж далек от истины; дух, во всяком случае, был прав. «Какая Гиацинта была последней?» — подумал он и растворился снова. — Чтобы дрожать в холле собственного дома, пока, уровнем выше, Нервин Джоши отчаянно спорил с Памелой. С моей женой.

– Чего? – высунулась из кухни домработница.

– Сделай одолжение, приведи в порядок мой пиджак.

И когда Памела из сновидения, вторя реальной слово в слово, отвергла своего мужа сто и один раз, его не существует, этого не может быть, Мервин оказался столь добродетелен, что помог, отбросив в сторону любовь и желание. Оставив за спиной плачущую Памелу (Ты посмел притащить это обратно сюда! — кричала она с верхнего этажа — из логова Саладина), Нервин, укутав Чамчу в овчину и одеяло, вел его, ослабевшего, сквозь полумрак, к Шаандаар-кафе, обещая с наивной добротой: «Все будет хорошо. Вот увидишь. Все будет просто прекрасно».

– Почистить надо или пуговицу пришить? – задала, как всегда, дурацкий вопрос Тася.

Когда Саладин Чамча пробудился, память об этих словах наполнила его горьким гневом. Где Фаришта, думал он. Этот ублюдок: держу пари, с ним сейчас все в порядке.

Обычно я спокойно реагирую на ее «выступления». Тася живет с Николеттой очень много лет, уж не помню сколько. Во всяком случае, когда я появился на свет, она уже работала у маменьки. Сами понимаете, что я привык к Тасе и великолепно изучил все ее реакции. Но сегодня отчего-то ее идиотизм начал меня злить.

Это была мысль, которая вернула его к реальности, с экстраординарным результатом; через мгновение, однако, он принялся поджаривать другие идеи.

Я зло во плоти, подумал он. Он должен был столкнуться с этим. Так или иначе, это произошло, и это нельзя было отрицать. Я больше не я, или — не только я. Я — воплощение несправедливости, ненависти, греха.

– Возьми утюг, – сухо сказал я.

Почему? Почему я?

Какое зло он совершил — какую мерзость он может совершить?