С тех пор ваши отношения продолжали развиваться, медленно, исподволь, коварно и неумолимо. Подробности этого процесса со временем стерлись из твоей памяти, они были не такими волнующими, как другие события того времени, например дружба с Диком. Где же, собственно, таилась греховность? Если судить не на основании твоего скудного опыта, а с точки зрения того общеизвестного явления, которое свободно обсуждается на языке профессиональном и жаргоне простолюдинов.

Жизнь может создавать множество странных и разнообразных ситуаций, приносящих человеку лишь тревогу и волнение. Но отнюдь не бесчестие или проклятие. Но бог видит, в вашей связи с ней была греховность, и если не в порочной неподвижности ее бледного личика и не в постоянном, напряженном ожидании ее темных глаз, то, скорее всего, в невыразимо волнующих движениях ее рук и пальцев. Где же тогда она скрывалась? Может, в конце концов, греховность была в тебе? Тогда как она появилась? Кто и зачем вложил ее в тебя?

Объяснения нет…

Некоторые из тех подробностей не совсем забылись; в последующие годы ты так часто представлял их себе в фантазиях, что можешь точнее описать последовательность ее жестов, чем процесс своего одевания. Меньше двух лет назад, словно пораженный громом, ты пробудился, и смутные фантазии стали реальностью…

Пробуждение резко положило конец вашей связи.

Оно произошло независимо от тебя, исключительно благодаря существованию других, более важных реальностей. Ты был совершенно к этому не подготовлен в то солнечное утро, когда по вызову декана брел через двор колледжа к внушительному новому кирпичному зданию за рядом сосен и лениво размышлял о причине вызова.

За блестящим полированным столом восседал непривычно озабоченный Засушенная Слива, лицом к нему сидела бедно одетая, плотная и энергичная, но изможденная женщина, чье лицо показалось тебе смутно знакомым.

— Доброе утро, Сидни. Полагаю, вы знакомы с миссис Моран. — Голос Засушенной Сливы был резким. — Она предъявила жалобу, которая основана на информации, полученной ею от своей дочери.

Ты был ошеломлен. Женщина избавила тебя от объяснения, внезапно вмешавшись в разговор:

— Это не совсем жалоба. Как я сказала, если все это обман, то для Милли это не впервой. Я только хочу узнать об этом у мистера Сидни.

— Спрашивать буду я, миссис Моран. — И, обратившись к тебе, декан сказал: — Вы признаете себя виновным в том, что не должным образом вели себя с этой девушкой?

Какое счастье, что принято считать естественной растерянность возмущенной невинности! Ты начал заикаться:

— Нет, сэр. Я… Я, конечно, угощал ее конфетами…

Нет, сэр.

— А, так, значит, это вы давали ей конфеты, — угрюмо сказала миссис Моран. — Тогда я снова ничего не понимаю, потому что она говорит, что джентльмен, который дарит ей конфеты, очень приятный и красивый, но никогда не сделал бы ничего такого, что не позволяет ему мама. Она назвала ваше имя, сэр, когда я дернула ее за ухо, и все время твердила его, хотя я только потом заметила, что оно было на свертке с бельем, который я приготовила для вас, и вот ей и пришло в голову назвать ваше имя. Но оно еще было написано на одной из книжек, которые вы ей давали.

— Не давал я ей никаких книг! — сказал я таким тоном, который подразумевал, что у меня вообще не водятся дома книги.

— Не давали?! — Миссис Моран обескураженно осела на стуле. — Ясно, чертовка опять все спутала. — Она снова выпрямилась. — Ваше прозвище Осел?

— Нет, у нас никого не зовут Ослом. Правда, есть парень, которого прозвали Мулом.

Потом я никак не мог понять, кто меня дернул за язык.

Из дальнейших вопросов и замечаний миссис Моран выяснилось, что маленькая Миллисент так запутала все факты и личности людей, что в это дело можно было вовлечь любого человека, не исключая нескольких членов деканата. Засушенная Слива был неприятно поражен и выразил посетительнице свое недоверие. Он бы с радостью отправил миссис Моран домой, посоветовав ей запереть девчонку в подвале и заниматься своим делом, но эта история оказалась слишком опасной, особенно после того, как стало ясно, что миссис Моран уже побывала в кабинете ректора и там поведала свою историю.

В конце концов Засушенная Слива решил сам допросить Миллисент, и тебя отпустили чуть ли не с извинениями и со строгим приказом ни с кем не обсуждать щекотливую ситуацию.

У тебя на душе скребли кошки, и смутная неловкость, которая длилась уже много месяцев, теперь стала невыносимо острой. Ты сделал нечто, что казалось очень умным. Ты рассчитал, что если бы был невинным, то почти наверняка не хранил бы это в тайне, поэтому, если ты станешь соблюдать требование декана о молчании, это возбудит подозрение в твоей вине даже в самом декане. Поэтому то там, то здесь ты постарался упомянуть о кое-каких подробностях, тщательно отбирая поверенных, и за одну ночь слухи об этой истории разнеслись по всему студенческому общежитию и вернулись к Засушенной Сливе, чьей основной заботой было подавить невероятные россказни.

Когда через несколько дней тебя снова вызвали в его кабинет, то с первого взгляда стало ясно, что бояться нечего. В основном он выговаривал тебе за болтовню, но он не мог этого доказать, и ему пришлось принять к сведению твои предположения о существовании других каналов огласки. Главное обвинение было с тебя снято быстро, с весьма горячими извинениями.

— Я расспросил девочку, — продолжал он, — и обнаружил в ней поистине великий талант к всякого рода мистификациям и интригам. Распутать тот узел, который она умудрилась сплести, выше человеческих сил. Я сообщаю это вам, потому что инцидент исчерпан, и надеюсь, слухи тоже утихнут.

Конечно, маленькая Миллисент исчезла из города.

Ты больше не слышал этого уверенного и тихого стука в свою дверь, которого в последнее время ждал с таким мучительно острым чувством. Тебе пришлось даже гадать о том, куда она делась; по городу носились самые разные слухи; один из них казался тебе наиболее вероятным: кто-то видел миссис Моран с девочкой, торопившихся на поезд, который отправлялся на Запад.

Если бы ты решился расспросить подробнее про их отъезд, но рисковать не стоило. Думать об этом уже вообще не имело смысла. Она уехала.

Все это произошло всего за месяц до получения диплома и прощания с колледжем, затем последовало возвращение домой и твой третий визит к Дику в Кливленд.

Ты не думал обвинять ни это бледное худенькое дитя, ни кого-либо другого; ты с радостью возложил бы вину на себя, если бы только чувствовал себя достойным этого обвинения. Ты был бы горд обвинить себя в преследовании и обладании этой бесстыдной маленькой жертвой. Но желание принадлежало ей, первые жесты были ее, она была автором и режиссером этого спектакля. Великолепного спектакля! Как это ни смешно, но жертвой оказался ты сам!

Так же было и с Люси Крофтс в Кливленде.

Самые первые дни в кливлендском офисе, до того, как Дик уехал на завод, прошли в каком-то тумане, поэтому их трудно восстановить. Разумеется, тебя представили руководителям всех отделов, но за эти первые недели ты не запомнил ни одного. С тобой почти постоянно находился Дик. Ты легко разбирался в предмете, о котором шла речь. Просто общался с представляемыми тебе людьми, и было заметно, что Дику нравились твои любознательность, заинтересованность и сообразительность. Проявленные тобой качества помогли ему наделить тебя определенными полномочиями и назначить перед своим отъездом на пост помощника президента. Ты возражал:

— Я слишком молод, Дик.

— Ты мой ровесник.

— Но хозяин здесь ты. Ты бог, наделенный неограниченными правами акций.

Дику не нравилась эта цитата из твоего рассказа, который он считал социалистическим. Он возразил:

— Тем не менее я должен работать.

— Кроме того, здесь чуть ли не каждый руководитель отдела годится мне в деды по возрасту. Твое назначение с самого начала превратит их в моих врагов.

— Они и так уже враги. Целых десять лет они ждали меня с неприязнью и подозрением, а теперь нас с тобой двое. Вот к чему все сводится. Сам по себе твой пост ничего не значит. Так или иначе, я еду не на Северный полюс и буду наезжать по меньшей мере раз в неделю.

Но поступай так, как считаешь нужным. — Он был слегка разочарован.

На следующий день на двери кабинета напротив приемной Дика была прикреплена табличка, на которой золотом было написано твое имя, но ты по-прежнему большую часть времени проводил в различных отделах.

Разделение отделов по их значимости сильно отличалось от теперешнего. Тогда, например, единственным человеком, занимающимся рекламой, был мужчина с усами, чей стол стоял в дальнем углу. Он по утрам пропадал в агентстве Симмонса, редактируя статьи для публикации в торговых журналах. Сейчас одно из самых красивых зданий в деловом центре города занимает Совет по связям с общественностью.

Но мамаша Спрингер обследует фарфор в буфете, проверяя, не украли ли чего, и, похоже, не слышит.

Изо дня в день ты назойливо торчал в бухгалтерии и со временем ясно усвоил основные принципы ее работы, не вникая в детали стоимости распределения, амортизации и тому подобных вопросов. От тебя ничто невозможно было скрыть; ты постиг сложности предоставления скидок, тонкости составления территориальных соглашений и контрактов. Тогда только начинали изучать возможности применения побочных продуктов; ты находил эту проблему самой интересной и перспективной — и ты еще раз упустил шанс действовать, потому что, несмотря на недостаток опыта, твои умственные способности и искренний интерес могли реально привести к каким-то ощутимым результатам. У тебя были идеи, но ты их испугался.

Гарри вдруг спрашивает Нельсона:

— Так что же тебе так срочно хотелось мне показать?

Отдел экспорта также заинтересовал тебя, но уже по-другому, он вызвал в тебе романтическое желание поработать с бумагами, в которых говорилось об отгрузках тысяч тонн стали для сооружения железнодорожного моста в глубине малайских джунглей. Ты даже написал об этом рассказ во время одиноких вечеров в своей комнате. Биография кусочка железной руды с того момента, как она покинула рудник в Мичигане, до того, как стала частью металлической фермы моста и на нее опиралась лапой предприимчивая пантера, которая решила использовать для засады это странное новое дерево. Рассказ тебе очень понравился, и ты даже захотел показать его Дику, но решил, что лучше этого не делать.

— Это там, в магазине на пятачке, — говорит малый. — Я думал, мы с тобой могли бы сразу поехать туда.

На протяжении первых месяцев и даже годов ты служил каналом связи между Диком и сложными частями огромного механизма, который он собирал в единый кулак. Ты превосходно подходил для этой роли и великолепно справлялся с ней. Безусловно, бесконечная масса информации о событиях и персонале усваивалась им гораздо быстрее и легче, когда сопровождалась твоими короткими и свежими замечаниями, чем если бы он сам добывал ее из первоисточников. Самое важное для его целей было твое интуитивное понимание людей и их взаимоотношений, хотя Дик научился придавать им значение только после бесстрастной и разносторонней проверки фактов.

— А нельзя мне сначала пообедать? Я ведь почти не завтракал — так они торопили меня, чтобы попасть к службе. Проглотил только пару ореховых пирожных, до которых не добрались муравьи.

Желудок мгновенно отзывался болью при одной мысли об этом.

Обычно он приезжал с завода в Карртоне поздно вечером в пятницу, и вы с ним шли в кафе на Шериф-стрит, потому что он признался, что гораздо легче расслабляется там, чем дома; это тебя очень устраивало, потому что, к твоему смущению, Эрма часто по вечерам оставалась дома. Сцена в саду совершенно стерлась из ее памяти, и она проявляла по отношению к тебе полнейшее безразличие.

— У нас, наверное, и этого на обед нет, — говорит Дженис.

Мелани предлагает:

Заказав себе огромный бифштекс, Дик залпом выпивал кружку пива, вытирал с губ пену и, откинувшись на спинку глубокого кожаного кресла, удовлетворенно отдувался.

— В холодильнике есть немного проросшей пшеницы и йогурт, а в морозильнике — немного китайских овощей.

— Ну, как там древние динозавры на Перл-стрит? У меня была жуткая неделя — работал по двенадцать часов в день, — скоро придется вкалывать по все двадцать.

— Я не голодна, — объявляет мамаша Спрингер. — Я хочу полежать в своей постели. Не преувеличивая, я, по-моему, за все это время спала там кряду не больше трех часов. Эти еноты так кричали.

Словом, работал как черт и дьявольски устал. Хочу взять три из этих древних печей и забросить их к черту в озеро Эри, где они будут просто затычками в ванной. Для производства они не так интересны, все равно не осталось никого из стариков, которые умеют их разжигать.

Старый Скиннер тоже ушел, я назначил ему хорошую пенсию. Они с отцом пробили первый двойной шурф на западе от Алледжинес или что-то в этом роде.

— Она просто сердится из-за того, что пропустила службу, — сообщает всем Кролик. Из-за этой суматохи, сопутствующей возвращению, у него такое чувство, словно он в капкане. Какая-то напряженность в воздухе, которой раньше не было. Когда возвращаешься, дом всегда немного другой. Подумать только, каково будет мертвецам, когда они воскреснут.

Он, однако, вовсе не выглядел истощенным, а напротив, свежим, полным энергии, как молодой бычок. Ты был ошеломлен.

К тому времени принесли бифштекс, и ты читал свои записи, аккуратно разложенные на столе:

— В Юте и Колорадо существуют девять компаний класса А. В 1900 году их было шесть, и три из них числились в наших книгах. Сейчас ни одной, только одна из них покупает небольшие количества нашего товара через маклера в Канзас-Сити. Три новые обходятся без нас, одна из них связана с Бетлхемом. Полная потеря двух, а практически — трех компаний.

Гарри выходит через кухню в сад и ест сырую кольраби, отрывая листья и сдирая передними зубами кожуру с хрустящей мякоти. Женщины-мужики, что живут выше по улице, все еще чего-то стучат — интересно, что они строят? Как это говорится в том стихотворении? «Построй ты себе пороскошнее, душа моя». Вот Лотти Бингамен знала бы и сообщила бы, размахивая рукой в воздухе. А воздух такой славный. Приятный полдень — лучше, чем раньше, лето приходит в норму. Деревья из светло-зеленых, какими они были в июне, приобрели более тусклый цвет, а гудение насекомых, если прислушаться, превратилось в сухой треск. Салат вымахал в рост и уже дал семена, бобы созрели, выдернутая им морковка — кряжистая, как член толстяка: вся ее сила ушла в зелень. Тем временем Дженис нашла на кухне немного не слишком высохшей салями и приготовила бутерброды ему и Нельсону. Похоже, что на площадку для машин придется все-таки съездить после того, как Гарри побывает днем в клубе, чтобы проверить, не соскучились ли там без него. Он так и видит, как его компаньоны сидят у подрагивающей ярко-голубой хлорированной воды бассейна и смеются, — Бадди со своей очередной собакой, Гаррисоны, хитрая старая лиса Уэбб и его маленькая Синди. Крошка Синди с черными маленькими ножками. Настоящие живые люди, а не тени в углах мрачного дома мамы. На улице у дома гудит Чарли, но не заходит. Стыдно, должно быть, этому похитителю младенцев. Входная дверь хлопает, и Гарри смотрит на Дженис, проверяя, как она это восприняла. В ее лице ничто не дрогнуло. Крепкие штучки эти женщины. Он спрашивает ее:

— Ну а ты что сегодня намерена делать?

— Кто ими занимается?

— Собиралась прибраться в доме, но Мелани, похоже, все уже сделала. Может, поеду в клуб, посмотрю, нельзя ли поиграть. На крайний случай могу и поплавать. — Она там плавала на круглом озере, и действительно талия у нее стала гибче и длиннее. «А женка у меня недурна», — иной раз думает он, пораженный их сродством в этом мрачном мире, где, с одной стороны, все друг другу родственники, а с другой — таинственные незнакомцы.

— В основном Байере из Сан-Франциско, но Харпер в 1907 году был в Денвере и на Соленом озере.

— Как тебе это нравится — насчет Чарли и Мелани? — спрашивает он.

— А что говорит об этом Джексон?

— Он занимает свою обычную позицию: экспансия, естественное перераспределение, здесь теряешь одного покупателя, там где-то подбираешь другого.

Она передергивает плечами — совсем как Чарли.

— Что сделано в этом сезоне?

— Ничего, если не считать того, что Байере написал несколько писем. Джексон никогда не проверяет Байерса, мне кажется, он его побаивается. Он смутно намекал на предложение от Фэрелла, о котором как-то слышал. По этому вопросу у нас ничего нет, даже списка операций.

— Нравится — а почему, собственно, нет? Значит, у него еще есть порох в пороховницах. Живем-то мы ведь только раз. Так говорят.

— Когда мы их потеряли?

— Почему бы тебе не поехать в клуб, а мы с Нелли присоединимся к тебе, после того как я съезжу посмотрю, что там у него?

— Последний заказ поступил от них в 1903-м, другой — в 1905-м.

На кухню входит Нельсон — рот приоткрыт, глаза смотрят подозрительно.

Тебе пришлось потратить почти два дня, чтобы раскопать все эти данные; у Дика на ознакомление с ними ушло всего пятнадцать минут. Но обычно такие сведения сообщались не устно; он брал с собой твой меморандум в Карртон и по вечерам изучал его. Вы с ним чаще говорили о людях, об их отношении к делу, об их способностях и деловой энергии. Сейчас ты поражаешься, вспоминая, как нахально два юнца судили о старшем поколении и как редко они обычно ошибались в своих оценках. Недостаток скромности в твоих докладах, которые Дику казались смелыми и энергичными, на самом деле происходили из твоего незрелого презрения к сути вещей. В результате это создало тебе множество врагов.

И лишь нескольких друзей вроде Шварца, он по твоей рекомендации был назначен руководителем экспортного отдела, через голову старших и заслуженных.

Дженис говорит:

— Может, мне лучше поехать с тобой и с Нельсоном в магазин, а потом мы втроем отправимся в клуб и таким образом сбережем бензин — поедем все на одной машине.

Месяцы, год, два года ты находил во всем этом жизнь и интерес. За это время тебе редко приходилось проводить вечера в одиночестве, потому что обычно четыре-пять вечеров ты переваривал и раскладывал по полочкам проделанную за день работу, а остальные проводил с Диком. Самые счастливые дни твоей жизни? Вряд ли, но, по крайней мере, это были времена, когда ты ближе всего подошел к радостному ощущению, что в отношениях между тобой и жизнью чаще исполнял роль источника, чем приемника. Дик устроил так, чтобы во время его поездок в Карртон одна из его машин всегда оставалась в твоем распоряжении, и этот порядок сохранился даже после его возвращения на постоянное место жительства в Кливленд, но ты редко пользовался этим преимуществом. Он полностью игнорировал светскую сторону жизни, отказываясь появляться даже на те домашние приемы, которые устраивала Эрма, и всегда брал тебя с собой.

— Мам, у нас же дело, — возражает Нельсон, и по его помрачневшему лицу родители понимают, что лучше поступить, как он хочет. Серый костюм делает его каким-то особенно уязвимым — так выглядят дети, которых нарядили в непривычную одежду по непонятному для них торжественному поводу.

И вот Гарри за рулем своей «короны» — впервые после месячного перерыва — едет с Нельсоном в воскресном потоке транспорта путем, который оба знают лучше линий собственных рук: по Джозеф-стрит, затем по Джексон-стрит, затем по Центральной и вокруг горы. Гарри говорит:

— Вы так и умрете детьми, — равнодушно замечала Эрма. — Демон и Пифия, жертвы Железного века — я поставлю ваши статуи на площади.

— А машина-то не прежняя, верно? — Плохое начало. Он пытается выправить положение. — Наверное, машина никогда не кажется прежней, после того как ее стукнули.

Нельсон встает на дыбы:

— Валяй, но делай это на свои дивиденды, — так же безразлично парировал Дик.

— Это же была просто царапина, капот ведь не был затронут, а разницу ты бы почувствовал, только если бы он был поврежден.

После окончательного возвращения Дика в Кливленд у тебя постепенно стало появляться все больше свободного времени. Эрма уехала в Европу. Дик запер дом и переехал жить в Клуб охотников за соколами. Большую часть вечеров он проводил в офисе, где обычно с ним бывал и ты, но вскоре он стал находить себе друзей из среды молодых банкиров и бизнесменов, а в этом кругу ты чувствовал себя не очень уютно, хотя тебя всегда приглашали и привечали.

Гарри сдерживается и, совладав с собой, соглашается:

Однажды они задумали устроить вечеринку у Куртни по дороге в Конниаут. Ты собирался поехать, хотя и без особого желания.

— Наверное, мне это показалось.

Они проезжают мимо того места, откуда виден виадук, затем мимо торгового центра, где над комплексом из четырех кинозалов горит реклама: АГАТА МАНХЭТТЕН МЯСНЫЕ ШАРИКИ УЖАС В ЭМИТИВИЛЛЕ. Нельсон спрашивает:

— Ты читал эту книжку, пап?

— Давай, Билл, поедем, ты должен поехать, — уговаривал тебя Дик. — Это мой первый загул за целых два года. Господи, подумать только, я не имел ни одной девчонки за два года! Думаю, и ты тоже. Едем с нами.

— Какую книжку?

— «Ужас в Эмитивилле». В Кенте ребята передавали ее из рук в руки.

Ваша шумная компания отправилась в путь около полуночи на двух автомобилях Дика и еще четырех других.

Ребята в Кенте. Никчемные счастливчики. А он — кем бы он стал, имея образование? Натаскивал бы мальчишек в каком-нибудь колледже.

В твоей машине оказались два молодых брокера, имена которых стерлись у тебя из памяти, и четыре или пять девушек из шоу «Райт-театра», который ты часто посещал. Ты сидел за рулем, и одна из девушек, коротенькая и пухленькая, уселась рядом и все время повторяла:

— Это насчет дома с привидениями, да?

— Это про чертовщину, пап. В общем, это о том, как кто-то из обитателей одного дома вызвал дьявола, и тот потом не желал уходить. А дом самый обычный, на Лонг-Айленде.

— Жаль, что не светит луна.

— И ты веришь такой белиберде?

Когда ваши машины прибыли к Куртни, ворота закрылись, и все заведение было предоставлено в распоряжение вашей компании. Пары, уже определившиеся за время короткой поездки, начали разбредаться только для того, чтобы сразу же собраться в главной гостиной, где был приготовлен длинный узкий стол, полностью сервированный, сверкающий столовым серебром, хрустальными бокалами и украшенный букетами цветов.

— Ну... есть доказательства, которые довольно трудно отмести.

Гости расселись, большая часть согласно традиции, но с некоторым замешательством, так как женщин оказалось гораздо больше, чем мужчин.

Кролик фыркает. Бесхребетное поколение, никакой твердой закваски, ничего основательного, что помогло бы отличить реальный факт от чертовщины. Чушь. Все им подается на тарелочке, они считают жизнь чем-то вроде огромного телеэкрана, где толкутся призраки.

— Я бы ни за что не поехала, если бы меня не пригласили, — с вызовом заявила девушка, сидящая от тебя по левую руку.

Нельсон читает его мысли и переходит в наступление:

— Ну а ты зато веришь всей этой ерунде, которую говорят в церкви, а это уж действительно глупистика. Посмотрел бы ты, что было сегодня, когда они причащались, просто невероятно: все эти люди так благостно вытирали себе рот и с таким серьезным видом возвращались от алтаря на свои скамьи. Настоящие экспонаты из антропологического музея.

— Тогда тебе лучше поехать домой, — язвительно у тебя за спиной прошептала ей другая, сидевшая справа.

— По крайней мере, — говорит Гарри, — людям вроде твоей бабушки после этого становится лучше. А кому становится лучше после этого «Ужаса в Эмитивилле»?

Ты никогда не напивался пьяным, за исключением одного-двух раз с Диком во время учебы в колледже, и тогда чувствовал себя скорее больным, чем пьяным. В этот раз тебе совсем не хотелось пить. Ты не принимал никакого решения на этот счет, по отношению к собравшимся не испытывал никакого отвращения или чувства превосходства, просто не пил. Сидящие рядом девушки пытались влить в тебя спиртное, затем оставили свою затею и сами опустошили твой бокал. К этому моменту на коленях у Дика уже сидела какая-то рыжеволосая девица, и он вилкой кормил ее супом.

— А это не для того снято, это же просто рассказ о том, что было. Люди, которые жили в том доме, вовсе не хотели, чтоб у них такое случилось, а вот случилось. — Судя по тому, как звенит его голос, малый окончательно загнан в угол, а Кролик этого совсем не хотел. Так или иначе, не желает он думать о потусторонних силах: всякий раз как он в своей жизни делал шаг в ту сторону, кто-то погибал.

Веселье разгоралось, время от времени звучали тосты, которых никто не слушал, кто-то начинал петь, гости пытались танцевать, все неувереннее держась на ногах, раздавались крики и визги, наконец они затеяли игру в прыжки лягушки. И снова пары начали понемногу исчезать, но Дик потребовал, чтобы они вернулись и увидели то, что, по его словам, было самым интересным на вечеринке. Он яростно стягивал чулки с рыженькой девушки, которая взвизгивала, хохоча и отбиваясь. Наконец она высвободилась и убежала.

— Эй, Билл, лови ее! — заорал Дик. — Хватай ее! Держи!

Молча отец и сын едут по аллее Панорамного обзора, откуда меж разросшихся деревьев виден город, похожий по цвету на глиняный горшок, который немцы-рабочие построили на фундаменте, заложенном англичанином-прорабом, и где теперь живут в тесноте поляки, испанцы и черные и слушают через стенку телевизор соседа, и плач детей соседа, и мерзкие ссоры по субботним вечерам. Сложно стало ездить: столько велосипедистов, и мопедов, и, самое страшное, конькобежцев на роликах, которые раскатывают совсем очумелые, в наушниках и в шортах, что делает их похожими на боксеров, и с таким видом, точно улица принадлежит им. «Корона» скользит по бульвару Акаций, где врачи и юристы засели в длинных кирпичных домах, стоящих в тени, чуть отступя от улицы, за каменными стенами и живыми изгородями из можжевельника, посаженными, чтобы удержать склоны от осыпи, и проезжает справа бруэрскую школу, которая в детстве казалась Гарри замком, а ее многочисленные гимнастические залы и ряды шкафчиков в те два или три раза, что он бывал там, когда команда Маунт-Джаджа играла против молодежной команды Бруэра, прежде всего чтобы потешиться (над ними), убегали, казалось ему, в бесконечность. Ему приходит в голову рассказать об этом Нельсону, но он знает, что малый терпеть не может, когда он начинает вспоминать времена своей спортивной славы. Ребята из Бруэра, вспоминает про себя Кролик, были премерзкие: рты у них всегда были какие-то грязные, точно они сосали малиновые леденцы. Девчонки спали с мальчишками, а наиболее порочные из ребят курили то, что когда-то именовалось самокрутками. А сейчас даже дети президента — к примеру, сын Форда — спят с девчонками и курят самокрутки. Прогресс. Теперь он понимает, что в известном смысле вырос в благополучном уголке мира, как сказала однажды Мелани, — так бывает: веточки крутятся, крутятся среди потока и застревают в прибрежной тине.

Он начал с возмущением объяснять тем, кто его слушал. Оказывается, девица согласилась танцевать на столе обнаженной за сто долларов, а теперь пытается нарушить контракт.

Когда они вырулили на Эйзенхауэр-авеню и покатили вниз, под уклон, Нельсон спрашивает, нарушая молчание:

Она выкрикнула из угла комнаты совсем трезвым голосом:

— Я это сделаю за двести долларов.

— Ты ведь, кажется, жил на одной из этих поперечных улочек?

— Сто пятьдесят!

— Угу. Летом. Месяца два-три, давно. У нас с твоей матерью был тогда трудный период. А почему ты спрашиваешь?

— Двести!

— Проклятые миражи! От них того и гляди рехнешься…

— Просто вспомнил. Бывает такое чувство — тебе кажется, будто ты когда-то уже был здесь, а на самом деле ты видел это, наверно, во сне. Когда я очень по тебе скучал, мама сажала меня в машину и мы приезжали сюда и смотрели на какой-то дом в надежде, что ты оттуда выйдешь. Он стоял в ряду других домов, которые казались мне совсем одинаковыми.

Дик бешено кинулся к ней:

— Ну а я выходил?

— Ах ты, рыжая чертовка! Да я все платье на тебе разорву!

— Что-то не помню. Но я вообще об этом времени мало что помню — только то, что я сидел в машине и мама брала с собой печенье, чтобы меня отвлечь, а сама плакала.

— Кажется, до них рукой подать, — заметил Ларс. — Подойди и тронь. Словно они отделены от нас занавеской и не могут сквозь нее прорваться…

— Господи, как неприятно. Я до сих пор не знал, что она привозила тебя.

— Может, это было всего один раз. Но почему-то у меня такое чувство, что не один. Помню, мама казалась мне такой большой.

Уомпус снова сплюнул и сказал:

Она отскочила от него на другую сторону стола и крикнула:

— Ну, ладно, пошли…

— Ладно, сто пятьдесят.

Эйзенхауэр-авеню выравнивается, становится гладкой, и они без единого слова проезжают дом номер 1204, куда Дженис несколько лет спустя сбежала к Чарли Ставросу, а Нельсон приезжал туда уже на велосипеде и смотрел вверх на окно. Мальчишке тогда отчаянно хотелось иметь мопед, и Гарри теперь жалеет, что не купил его, — теперь в любом случае машина уже давно лежала бы на свалке, а добрые воспоминания остались бы. Странная штука — чувства: вмиг возникают и вмиг исчезают, а вот, поди ж ты, долговечнее металла.

Оба разом отвернулись и побрели на восток, оставляя за собой в марсианских песках неровные цепочки следов.

В сторону полетели ее платье, нижнее белье, корсет.

Отец с сыном проезжают заброшенное железнодорожное депо, пересекают фабричный район, сворачивают налево, на Третью авеню, затем направо, на Уайзер-стрит, мимо белого глухого здания похоронной конторы Шонбаума и — через мост. В потоке транспорта больше всего машин, за рулем которых сидят старушки, возвращающиеся из ресторана, где они обедали после церкви, и машин, набитых мальчишками, которые уже успели накачаться пивом и теперь мчатся на стадион в южный конец Бруэра, где играют «Взрывные». Они сворачивают влево, на шоссе 111: Дискотека. Экономьте топливо. Они забыли включить радио, всецело поглощенные возникшим между ними напряжением. Гарри прочищает горло и говорит:

Кто-то заиграл на пианино марш. Бутылки с шампанским попадали, когда Дик легко поднял ее и поставил на стол. Все хохотали; кто-то бросил в девушку пучок сельдерея. Какой-то мужчина, пытавшийся схватить ее за ногу во время танца, получил удар в лицо и, согнувшись, отскочил. Раздались одобрительные аплодисменты.

— Значит, Мелани решила возвращаться в колледж. Тебе, наверное, тоже пора.

Ты одиноко стоял в стороне, злясь на себя за свою трезвость и отстраненность. Это же было смешно, по-настоящему смешно. Что же происходило с тобой?

Молчание. Тема колледжа — это горячо, так горячо, что лучше не касаться. Надо бы ему спросить у малого, чему он научился в магазине СПРИНГЕР-МОТОРС. Они останавливаются. Три недели Гарри не видел магазина, и, как и в доме, ему кажется, что и здесь за это время отравили атмосферу. «Каприса», в котором он иногда ездил, когда «корона» выходила из строя, уже нет — должно быть, продали. Шесть новых «королл» стоят вдоль шоссе, блестя мягкими и ядовитыми красками. Гарри никак не может привыкнуть к тому, что у них такие маленькие колеса — совсем как у трехколесного велосипеда, — не сравнить с американскими машинами, среди которых он вырос. Тем не менее они пользуются наибольшим спросом: стоят дешево, а большинство людей все еще бедные, надо это признать. Задаром ничего не получишь, но надежда не умирает. И машины его стоят на солнце, как небольшое море подтаивающих конфет. Поскольку сегодня воскресенье, Гарри припарковывает машину у самой изгороди, которая чудом уцелела тут у входа и собирает весь мусор, пакеты и салфетки, что ветер несет через шоссе 111 от «Придорожной кухни». Витрины опять надо мыть. Бумажный плакат, воспроизводящий название новой программы телевидения О, ЧТО ЗА НАСЛАЖДЕНИЕ..., занимает верхнюю половину левой витрины. В демонстрационном зале две новые «селики»: одна — черная с желтой полосой по боку, другая — синяя с белой полосой. Под плакатом О, ЧТО ЗА НАСЛАЖДЕНИЕ... виднеется нечто другое — маленькая, низкая, похожая на таракана машина, явно не «тойота». У Гарри нет ключа; Нельсон открывает двойные стеклянные двери своим ключом, и они входят. Непонятная машина — спортивный «Триумф-6», на нее наведен глянец для продажи, но она, несомненно, подержанная, ветровое стекло потускнело и все в царапинах, приобретенных за время дальних пробежек, на крыле — легкая рябь, как это бывает, когда металл был смят, а потом выправлен.

Эдмонд Гамильтон

Позже, когда ранним утром вы возвращались в Кливленд, ты находил до крайности отталкивающими бессильно распростертые тела твоих попутчиков, их помятые, опухшие лица, и ты завидовал им.

— Это еще, черт возьми, что такое? — спрашивает Гарри, ставший сразу высоким рядом с этим низкорослым пришельцем.

ОТВЕРЖЕННЫЙ

— Пап, это то, о чем я тебе говорил: у меня идея продавать спортивные машины. Честное слово, ведь теперь почти никто их не делает, даже фирма «Ягуар» перестала их выпускать, так что они, безусловно, поднимутся в цене. Мы просим за нее пять пятьсот, и двое ребят уже почти ее купили.

Приблизительно в это время Дик ввел тебя в Клуб охотников за соколами и предложил снять там номер.

Ему казалось, что Бродвей никогда не выглядел так угнетающе в ранних зимних сумерках, когда газовые фонари еще не успели зажечь, а старые тополя с опавшими листьями неуклюже раскачивались под холодным ветром. Копыта лошадей и колеса повозок стучали и скрипели по разбитой мостовой, падали редкие хлопья снега.

— Почему же владелец решил от нее избавиться, если она так высоко ценится? За сколько ты ее принял?

Ты легко мог себе это позволить, так как твой заработок возрос вдвое по сравнению с первым годом, но тебя это не привлекало, хотя ты никогда решительно не возражал против. Дик не настаивал. Все чаще и чаще ты оказывался в одиночестве, много читал, время от времени посещал шоу с кем-нибудь из работников офиса, обычно со Шварцем. После ужина часто уезжал на берег озера или за город, в основном один. Но и это не доставляло удовольствия, жизнь казалась бессмысленной и пустой.

— Ну, не то чтобы принял...

Он думал о том, что где угодно будет лучше, чем здесь. В Ричмонде, Чарльстоне, Филадельфии. Хотя, по правде говоря, он устал и от них. Он всегда уставал от мест, даже от людей. А может быть, у него было просто плохое настроение после постигшей его сегодня неудачи следом за вереницей многих других неудач.

— А как же?

Однажды вечером, просматривая свою красную записную книжку, ты наткнулся на кливлендский адрес миссис Дэвис, шесть лет назад переписанный из ее единственного письма тебе.

Он потянулся и вошел в неубранную маленькую конторку из двух комнат. Тщедушный человек, сидевший за столом, быстро поднял голову и с надеждой посмотрел на него.

— Мы ее купили...

Наверное, она давно переехала, подумал ты. В любом случае ты не мог запросто заехать к ней вечером, опасаясь застать дома ее мужа. Ты вспомнил о телефоне и из справочника выяснил, что она действительно поменяла место жительства, и выписал ее новый адрес и номер телефона. Но мысль связаться с ней по телефону была тебе неприятна — дайте мне такой-то номер, пожалуйста… щелк, и — вот он ты, через шесть лет со всем, что в них было. Нужно написать ей, подумал ты, и написал. Письмо было на бланке «Карр корпорейшн» с твоим именем в уголке; ты спрашивал, не пожелает ли она пообедать с тобой или пойти в театр.

— Нет. Ничего.

— Вы ее купили!

Ответа не было. Два дня, три, четыре. На пятый день ты решился позвонить ей и застал ее дома. По тому, как дрожал от возбуждения твой голос, ты осознал, что она волнует тебя больше, чем казалось. Получила ли она твое письмо?

Проблески надежды потухли во взгляде смотревшего на него человека. Он пробормотал:

— У приятеля Билли Фоснахта есть сестра, так вот она выходит замуж за одного парня, который переезжает на Аляску. Машина в отличном состоянии — Мэнни ее всю проверил.

— Нам долго не протянуть. — Затем, помолчав, добавил: — К вам пришла молодая девушка. Ждет в кабинете.

— Да, да, я его получила, с твоей стороны очень мило было послать его. Так приятно, что ты думаешь обо мне.

— Мэнни и Чарли дали тебе согласие?

— Я что-то не в настроении оставлять автографы в альбомах молодых девушек.

— Но… она выглядит богатой…

Не против ли она… то есть как насчет того, чтобы вместе пообедать?

По улыбнулся своей саркастической улыбкой, скривив рот и обнажив при этом белые зубы.

— А почему бы и нет? Чарли рассказывал мне, какие они со стариком Спрингером выкидывали трюки — дарили игрушечных зверюшек и ящики апельсинов и устраивали аукционы с девушками в вечерних платьях, где кто больше давал — пусть даже и всего пять долларов — получал машину, на эти аукционы приходили гонщики...

— Понятно. А у богатых молодых девушек имеются богатые папочки, которых можно уговорить вложить деньги в умирающий литературный журнал.

— М-м.. Боюсь, что нет. Конечно, я могла бы, но у меня всегда столько дел, и обычно я обедаю дома с мужем…

Но, войдя в свой кабинет и отвешивая поклон сидевшей там девушке, вирджинец был сама любезность.

Ты, как последний идиот, осведомился, как здоровье мистера Дэвиса.

— Все это было в добрые старые времена. А сейчас скверные новые времена. Люди приходят к нам за «тойотами», им не нужны эти чертовы английские спортивные машины...

— Я весьма польщен, мисс…

Она прошептала, не поднимая глаз:

Ты размышлял, что хористки из шоу, как бы они ни были уродливы и толсты в своей массе, в отдельности могут быть и интересны; некоторых ты даже находил весьма привлекательными. Когда Шварц заявил, что настала его очередь повести тебя на музыкальную комедию, объявленную на следующей неделе, под каким-то предлогом ты отклонил его предложение и позже купил себе один билет, чтобы таким образом оказаться как можно ближе к сцене. Твое место оказалось слишком близко, румяна и морщины на лицах девиц слишком бросались в глаза, но три или четыре из них были более чем сносными, они казались молоденькими и симпатичными. Ты даже был уверен, что одна из них улыбнулась тебе. Когда в конце первого акта на сцене упал занавес, ты решил, что настало время действовать. Ты остался сидеть на месте, решив послать записку с капельдинером, для чего запасся дюжиной своих визитных карточек, шариковой ручкой и несколькими маленькими конвертами, но оказался перед непреодолимой преградой. Нельзя же на виду у публики позвать капельдинера и объяснить ему свою просьбу. Началось второе отделение, и ты даже не написал записку.

— Но они будут их покупать, как только мы сделаем себе на этом имя.

— Эллен Донсел.

На ней был шикарный наряд, начиная с мехового манто и кончая красивой голубой шляпкой. На пухлом розовощеком личике застыло глупое выражение. Но, когда она посмотрела на него, По вздрогнул от изумления. Глаза на круглом лице сверкали, в них сквозили ум и огромная жизненная сила.

Во втором антракте ты разыскивал капельдинера в вестибюле. Первый, которого ты обнаружил, был окружен людьми, второй, в одиночестве стоящий в углу, выглядел суровым и необщительным. Пряча записку в кулаке, ты пошел выпить воды, затем спустился в туалетную комнату, после чего возобновил поиски. Но удовольствие уже исчезло. Уподобившись охотнику с промокшим патронташем, который все еще жадно прислушивается к шуму крыльев взлетевшей птицы, ты обошел здание театра и встал около служебного выхода, наблюдая, как в сумраке из него показывались темные фигуры. Двое знакомых мужчин вдруг вышли оттуда, держа под руки смеющихся девушек, а ты поспешно ретировался в тень. Показалось, что в первой ты узнал одну из девушек, которой предназначалась твоя записка, но, возможно, это была фантазия, так как уже стемнело.

— У нас уже есть имя. «Спрингер-моторс» — «тойоты» и подержанные машины». Все знают, чем мы торгуем, и за этим к нам приезжают. — Он слышит, как напрягается голос, чувствует, как гнев, разрастаясь, комком подкатывает к горлу — совсем как в баскетболе, когда противник опережает тебя на десять очков, а играть осталось меньше пяти минут, и тебя совсем измолотили, и все мускулы внезапно расслабились и что-то поднимает тебя ввысь, и ты знаешь, что невозможного не существует, и веришь в это. Гарри старается сдержаться: перед ним ведь очень ранимый юнец, и к тому же его сын. Однако, это ведь его магазин. — Я что-то не помню, чтобы мы говорили с тобой о спортивных машинах.

— Вы, верно, хотите, — сказал он, — чтобы я читал свои стихи на каком-нибудь вечере, но у меня, к сожалению, совсем нет на это времени. Или, может быть, вам нужна копия “Ворона”, написанная моей рукой?.

Вероятно, ты так живо помнишь тот вечер, потому что все твое поведение было таким характерным для тебя. За эти три часа, как в миниатюре, отразилась вся твоя жизнь. Были и другие случаи, более продолжительные по времени, вроде той зимы, полностью посвященной Люси Крофтс, или лета, всего четыре года назад, которое вы с Эрмой провели на ранчо Ларри.

— Нет, — сказала она. — У меня к вам поручение.

— Как-то вечером, папа, когда мы сидели в гостиной вдвоем, только ты рассердился из-за «короны» и переменил тему.

Это была идея Эрмы, рожденная родео, которое она как-то видела в Нью-Йорке, вызванная ее вечной неугомонностью. В то время между вами установились довольно хорошие отношения, отчасти из-за твоей благодарности за дружескую поддержку, которую она оказывала тебе во время всех трудностей работы в офисе. Ты немного сомневался в Ларри, так как с тех пор, как он уехал на Запад, он знал о твоей жизни только из писем Джейн, но пришедший от него ответ своей сердечностью подтолкнул тебя поехать.

По поглядел на нее вежливо и выжидающе.

— И Чарли действительно дал тебе зеленый свет?

Больше всего ты занимался приготовлениями. Эрма взяла с собой семь сундуков, один из которых содержал три седла, красную кожаную уздечку с серебряными заклепками и еще одну, украшенную бирюзой.

— Конечно, но ему, в общем, было не до этого. Ты ведь уехал, так что ему надо было и новые машины продавать, а тут раньше обычного пришло пополнение...

— Да?

Когда наконец во второй половине июля вы прибыли на ранчо, преодолев сотни миль в старом дребезжащем «форде» от ближайшей железнодорожной станции, ты был несколько озадачен простотой дома и отсутствием привычных удобств. Эрма находила в этом прелесть. По сравнению с остальными помещениями комната, отведенная вам, показывала, что Ларри очень старался, чтобы устроить все для вашего комфорта, и был явно доволен восторгом Эрмы. Эта комната с огромной кроватью на двоих была одной из причин твоего смущения. Дело в том, что вы с Эрмой никогда не спали в одной постели. Но она приняла это спокойно, как одну из неизбежных трудностей ковбойской жизни.

— Угу. Я их видел. Зря только их поставили так близко к дороге, они там всю пыль собирают.

За исключением поварихи Мэгги, жены искалеченного ревматизмом индейца-метиса, который занимался починкой ограды корраля, сёдел и упряжи, вокруг на тридцать миль не было ни одной женщины. Эрма и в этом находила очарование. На третий день она совершенно освоилась, ездила на клеймение скота, заявила, что находит восхитительным запах паленого волоса, и упрашивала Ларри разрешить ей самой прижимать клеймо.

— От… Аарна.

— ...а потом, Чарли ведь мне не хозяин. Мы с ним на равных. Я сказал ему, что бабуля считает это хорошей идеей.

Для тебя это лето стало мирным и благословенным отрезком жизни, выделяющимся из остального времени.

Слово, казалось, повисло в воздухе, как эхо отдаленного колокольчика, и какое-то мгновение оба они молчали, так что с улицы ясно было слышно, как скрипит и стучит проезжающий транспорт.

По сути дела, ты оставался наедине с самим собой, среди холмов, бесконечных лесов и пустынных пространств.

— О-о! Ты говорил об этом с мамашей Спрингер?

Стало ясно, что вас с Ларри абсолютно ничего не связывает; и Эрма беззаботно забыла о твоем существовании. Она и Ларри, казалось, понимали друг друга. Ей была предоставлена лучшая лошадь, и обычно они уезжали кататься верхом или весь день пропадали на рыбной ловле, если ей удавалось его уговорить. По временам ты думал, что он флиртует с ней, но ты так долго подозревал Эрму, что это перестало тебя тревожить и стало продолжением твоего привычного состояния.

— Аарн, — повторил он наконец. — Какое приятное звучное имя. Кто это?

— Ну не совсем в тот момент — она ведь была там с тобой и с мамой, — но я знаю, она хочет, чтобы я включился в работу в магазине, тогда это будет уже третье поколение и всякая такая штука.

Таким образом, ты был там в одиночестве и все-таки не в таком полном, как Джейн, которая провела там предыдущее лето, подробно описывая в письмах все окрестности. Теперь ты легко узнавал ее любимые места. Разъезжая верхом по узким тропинкам, исследуя каменистое русло каньона, забрасывая удочку в середину Элк-Крик, ты всегда ощущал ее присутствие и слышал ее голос. Ты чувствовал, что все вокруг совершенно подходило ей, хотя эти места были для нее чужими и незнакомыми. Однажды на Элк-Крик, когда ты съел сандвичи, выпил холодного кофе и лег отдохнуть на траву, с тобой случилось нечто странное и неестественное. Ты погрузился в мечтания о Миллисент, чего давно уже не делал, и вдруг, почти в самый кульминационный момент, ты понял, что Миллисент исчезла, а ее место заняла Джейн! Ты страшно испугался. Ты вскочил, умылся в ледяной воде ручья, смыв масло с губ и пальцев, и, когда снова приготовил удочку, с возмущением заметил, что у тебя все еще дрожат пальцы.

— Это не человек, — сказала мисс Донсел, — а название места.

Немного позднее, как-то за обедом, ты увидел, что Ларри и Эрма едва разговаривают друг с другом. Ты почувствовал лишь легкое удивление и такое же раздражение, потому что давно уже привык к способности Эрмы создавать проблемы, когда она находилась в соответствующем настроении. Эрма оживленно рассказывала о теленке, который съехал со склона холма и застрял около сосны, где отчаянно мычал и брыкался, пока его не вытащили наверх, обмотав веревкой. Ларри, спасший теленка, хранил молчание, время от времени усмехался для приличия. Вскоре после обеда он ушел спать, и вы с Эрмой последовали его примеру.

Гарри кивает: Бесси будет поддерживать малого — они ведь оба темноглазые Спрингеры.

— Ах, — сказал По — И где же оно находится?

Ночью ты, как обычно, проснулся и, поплотнее завернувшись в одеяло, перевернулся, устроился поудобнее и через несколько минут снова начал засыпать. Неожиданно что-то тебе показалось странным, чего-то ты не понимал. Вперившись в темноту открытыми глазами, ты высунул ногу; Эрмы в постели не было.

Ее взгляд пронзил его.

— О\'кей, особой беды я не вижу. Так сколько же ты заплатил за этот драндулет?

Ты не встревожился, хотя сразу проснулся. Решил, что она пошла в ванную, но тут же вспомнил, что в этом доме ванной нет. Тебе послышался какой-то шум, слабые звуки человеческих голосов, проникавшие через тонкие, без ковров, стены. Ты хотел окликнуть ее, но вместо этого с минуту лежал молча, затем, не отдавая себе в том отчета, встал с постели, не зажигая света, добрался до двери и осторожно открыл ее.

— Разве ты не помнишь?

Глухие звуки стали голосами, достаточно громкими, чтобы их можно было узнать. Босиком ты прокрался на цыпочках по узкому коридору, где было еще темнее, чем в спальне, к комнате Ларри. Через закрытую дверь, сквозь ее тонкие филенки и щели, можно было различить отдельные слова. Ты стоял прямо у двери, начиная дрожать от холода на ледяном полу.

— Он просил четыре девятьсот, но я выторговал у него за четыре двести.

— Ты просто дурочка, — говорил Ларри. — Боже мой, неужели тебе недостаточно просто намека?

Ему стало как-то не по себе. После того как он опубликовал свои фантастические рассказы, его буквально одолевали люди с нездоровой психикой и просто душевнобольные. Девушка выглядела вполне нормальной, даже чересчур. Но этот горящий взгляд…

— Бог ты мой, это же намного больше, чем по прейскуранту. Ты хоть в прейскурант-то заглядывал? Ты знаешь, что это такое?

Затем раздался голос Эрмы, громкий и спокойный:

— Конечно, я знаю, пап, что такое этот чертов прейскурант. Дело в том, что спортивные машины идут не по цене прейскуранта, они как антиквариат: их на свете столько-то и больше не будет.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но я не слышал раньше этого названия.

— Ладно, Ларри, это ты глупыш. Зачем притворяться, будто я тебе не нравлюсь? Какая самонадеянность!

— Ты заплатил четыре двести за «триумф» семьдесят шестого года, когда новый стоит шесть тысяч. Сколько миль она прошла?

— Может быть, тебе что-нибудь скажет имя Лалу? — спросила она. — Это мое имя. Или Яанн? Так зовут тебя. И оба мы из Аарна, хоть ты пришел значительно раньше меня.

— На ней ездила девушка, а они не загоняют машины.

Неужели не помнишь, что я заставила тебя поцеловать меня, как только решила, что хочу этого?

По настороженно улыбнулся.

— Зависит от того, какая девушка. Я вижу на дороге по-настоящему наглых девчонок. Так сколько, ты говоришь, миль она прошла?

— У вас очень яркое воображение, мисс Донсел. Скажите мне… на что оно похоже, это место, откуда мы пришли?

— В первый и последний раз. Эрма, уходи, ради бога, уходи! У тебя отсутствуют понятия о приличиях.

— Ну, в общем, трудно сказать. Этот парень, что уехал на Аляску, пытался что-то сделать под приборной доской и, по-моему, не знал...

— Оно лежит в большой бухте, окруженной пурпурными горами. — Она говорила, не отрывая от него взгляда. — И река Заира течет, спускаясь с гор, и башни Аарна нависают в вышине под лучами заходящего солнца…

— О-хо-хо! О\'кей, посмотрим, не удастся ли нам сбыть ее по оптовой цене и списать как эксперимент. Завтра я позвоню Хорнбергеру, он еще торгует этими «триумфами» и «МГ», может, он не в службу, а в дружбу избавит нас от нее.

— Мне будет приятно, если ты поцелуешь меня сейчас.

Внезапно он прервал ее, от души рассмеявшись. Затем продолжил:

Гарри вдруг понимает, почему короткая стрижка Нельсона не дает ему покоя: так мальчишка выглядел в средней школе до того, как в конце шестидесятых все пошло наперекосяк, и вид сына напоминает ему об этом. Он тогда еще не знал, что будет маленьким, и хотел стать подающим в бейсболе, поэтому все лето ходил в кепи, отчего волосы над узким веснушчатым лицом были всегда примяты. И вот сейчас этот костюм и галстук, совсем как то бейсбольное кепи, выглядят символом напрасных надежд. Глаза у Нельсона заблестели, точно у него вот-вот потекут слезы.

— …и сверкают в багровом закате сотнею террас, минаретов и шпилей, словно прозрачное творение сильфид, фей, джиннов и гномов.

— Ты с ума сошла! Немедленно уходи! В любую минуту может проснуться Билл.

Он снова засмеялся и покачал головой.

— Избавит нас от нее по себестоимости? Пап, я же знаю, что мы можем ее продать и выручить на этом тысячу. И потом, у нас еще две таких.

— Я сказала тебе, он не проснется. И даже если проснется, то перевернется на другой бок и снова уснет. А даже если он узнает — он не такой, как ты… Ну, Ларри, давай же!

— Это — концовка моего рассказа “Поместье Арнгейм”. Ну конечно же… Аарн… Арнгейм. Имя Лалу вы взяли от моей Улялюм, а Яанн — от Яанека… Мисс, я должен поздравить вас с необычайной прозорливостью…

— Еще два «триумфа»?

— Нет, — сказала она. И повторила: — Нет. Как раз наоборот, мистер По. Это вы взяли свои имена из тех, что я вам назвала.

До тебя донеслись звуки какого-то быстрого движения. Затем прозвучал голос Ларри:

— Еще две спортивные машины там, сзади. — Теперь парень уже изрядно напуган: он так побелел, что веки и уши его кажутся ярко-красными.

Он окинул ее заинтересованным взглядом. До сих пор с ним не случалось ничего подобного, и он был явно заинтригован.

— Я серьезно просил тебя уйти!

— Значит, я пришел из Аарна? Тогда почему я этого не помню?

— Ты помнишь, только совсем немного, — прошептала она. — Ты помнишь это место… почти. Ты вспомнил имена… почти. Ты вложил их в свои стихи и рассказы.

И сразу за этим послышалось нечто, что ты с удовольствием увидел бы собственными глазами, — громкий резкий шлепок тяжелой открытой ладонью, быстрый злобный вскрик Эрмы, кто-то наткнулся на стул…

Кролик тоже напуган: не нужны ему эти машины; но ситуация уже неуправляемая — теперь парень вынужден показать их ему, а он вынужден как-то реагировать. Они проходят по коридорчику мимо отдела запасных частей; Нельсон шагает впереди и снимает с доски рядом с металлической дверью связку ключей; затем они выходят в огромный пустой гараж, где по воскресеньям стоит гулкая тишина, — этакий голый, перерезанный незаделанными балками танцзал, пропитанный теплым добротным запахом смазочных масел и ацетилена. Нельсон отключает сигнализацию и отодвигает засов на задней двери. Они снова на воздухе. Далеко за рекой — Бруэр, виден верх высокого здания суда с бетонным орлом, что торчит над зарослями сорняков, чертополоха и лаконоса в дальнем конце площадки, где никто не бывает. Эта пустующая часть площадки больше, чем следовало. Глядя на нее, Кролик почему-то всегда думает — «точно в Парагвае».

Его интерес к ней возрос. Эта девушка выглядела полной дурочкой, если бы не ее напряженный взгляд, но она обладала явно незаурядным воображением.

Ты быстро промчался к себе в комнату, совершенно замерзший, весь дрожа, забрался в кровать и поплотнее закутался в одеяло. Через несколько секунд открылась дверь, и кто-то вошел. Ты лежал, дыша как можно тише и ровнее, и почувствовал, как сбоку натянулось одеяло и Эрма забралась под него.

— Где же тогда он находится, это Аарн? На другом конце света? В саду Гесперид?

Своеобразным островом стоят отдельно на асфальте две спортивные машины американских марок, снятых с производства: «меркури-кугар» семьдесят второго года — верх у него рваный кремовый, а корпус — цвета густой бледной пены, именуемого нильским зеленым, и «Олдс-Дельта 88 Руайял» семьдесят четвертого года, багрово-красного цвета, каким женщины в пору увлечения шпионскими фильмами красили ногти. Гарри вынужден признать, что это доблестные старые машины — все это олово и аэродинамика мчались по Главной улице в полнолуние с вжатой в пол старой педалью скорости. И он говорит:

— Очень близко отсюда, мистер По. В пространстве. Но не во времени. Далеко, далеко в будущем.

Вот, сказал ты себе на следующий день, вот случай наконец что-то сделать. Эта женщина зашла уже слишком далеко. Она должна почувствовать, что это уже невыносимо, грубо и в высшей степени отвратительно.

— Эти поставлены на комиссию или как? Я хочу сказать, ты за них еще не платил? — Он чувствует, что и не следовало говорить.