Жутко представить, что готовит городу наступающая ночь.
— Хотел бы пожелать всем присутствующим доброго вечера, но язык не поворачивается, — брат Михаил объявился две кварты спустя, в сопровождении неизменного Жака. — Прошу простить мэтр: я и брятья-миряне вынуждены избрать ваш дом временным пристанищем. Возвращаться в коллегиату невозможно.
— Почему? — вытаращился Рауль. — А как же с прочими сотрудниками Трибунала? Люди архидиакона и сенешаля ворвались в монастырь?
— Нет, — отрезал преподобный. — Всё гораздо хуже. Потом... Шевалье де Партене, подойдите!
Барон, опираясь на приспособленный в качестве трости черенок от кухонного ухвата, остановился рядом с инквизитором. Молча вздернул брови — мол, чего изволите, преподобный?
— Жанин, — шикнул брат Михаил. — Жанин Фаст. Помните наш разговор? Она... Причастна? Я правильно догадался? Жанин открывает Дороги?
— У нас таких людей называют «аргусами», — понизив голос ответил Жан де Партене. — Это не ремесло, не призвание и никакая не магия. Природное, врожденное умение. Объяснения займут добрых два часа и нет в нынешнем языке терминов, способных растолковать суть.
— Попробуйте. Я настаиваю. Говорите непринужденно, здесь нет лишних ушей. Мессира де Лангра в расчет не берем — он уже мертв. Вопрос только в том, покинет он бренный смертный мир после мгновенного удара стилетом, или комтура вплотную познакомят с игрушками, с которыми так невинно забавляется Танкред ди Джессо. Итак?
— Задали задачку, — нахмурился барон. — Если сжато... Это наследственность. Как цвет глаз или волос, передающиеся из поколения в поколение. Предположительно Дороги, Прорехи имеют энергетическо-гравитационную природу.
— Грави... Как?
— Ох, я же предупреждал — не поймете! Взаимодействие светил, планет, звезд, правда не имеющее никакого отношения к классической астрологии! Аргусы улавливают эту энергетику и способны ею управлять. Иногда, крайне редко, — я сам ни разу не видел, — аргус якобы может самостоятельно создать Прореху.
— Для этого требуются какие-либо обряды? Жертвоприношения? Использование колдовства?
— Конечно же нет! Это явления принципиально разного порядка!
— Замечательно, — кивнул доминиканец. — Разъяснения вполне достаточные. Господин фон Тергенау, Арриго, Жак, начинаем. Чем быстрее мы уложимся, тем лучше.
Выглядел Сигфруа де Лангр не ахти — с головы иоаннита сняли мешок, явив миру всклокоченную седую бороду и яростный взгляд голубых норманнских глаз. Лицо сероватое, болезненное, комтур сильно изменился за минувшие дни — румяный величественный старик, единовластный повелитель Бребьера, исчез навсегда, обратившись в дряхлую развалину.
– Что, что такое?
– Ведь государева невеста с бала вдруг исчезла, а вслед за нею исчез и граф Генрих Милезимо.
— Кляп, — махнул рукой преподобный. Обратился к комтуру: — Мессир де Лангр, орать и взывать о помощи не рекомендую — стены толстые. Вы слышали происходивший только что разговор, следовательно должны понимать: живым вы отсюда не выйдете, а даже если случится эдакое чудо, на воле не протянете и дня. Чума. Ваша участь предопределена и если я услышу правдивые ответы, Танкред убьет вас быстро и безболезненно. Если пожелаете — после исповеди и последнего причастия. Я могу себе позволить быть милосердным и попытаться отправить грешника не прямиком в ад, а в чистилище...
– Да что ты, князь? Вон идёт царская невеста со своей сестрой. Смотри, к государю подошла.
— Дьявол, — выдавил комтур. — Ты дьявол, монах.
– И то, и то… ну стало быть, вернулась. А я видел, как она с сестрой пошла в диванную и следом за нею туда же крадучись вошёл и граф Милезимо.
— Полагаю эту сентенцию необоснованной и надуманной. Будете говорить?
– Какая дерзость!
— Разве у меня есть выбор? Пить дайте.
– Говорят, граф Милезимо у княжны Екатерины в женихах состоял.
— Арриго, напои его милость... Рад, что вы осознали безнадежность положения. Учтите, мессир Ознар владеет способностью различать правду и ложь, — брат Михаил покосился на Рауля. Тот чуть повел плечами — нечто подобное мэтр и на самом деле умел, однако от заклинания всегда можно защититься или обмануть его недосказанностью или двусмысленностями. Теперь всё зависит от таланта преподобного четко формулировать вопросы. — Поступим вот как: я буду рассказывать вашу неприглядную историю, а вы по необходимости поправляйте и уточняйте. Договорились?
— Да будь ты проклят, папский пёс...
– Вот, вот, смотрите – и сам Милезимо лёгок на помине: под руку с наречённым царским тестем идёт.
— Domini canis, — серьезно сказал инквизитор. — Пёс Господень, пускай вам этот факт и неприятен... О Прорехах вы знали еще со времен Ордена Храма?
– И то… подумаешь, какой между ними лад идёт!..
— Да. Это входило в ступень посвящения капитула.
— Пользовались Прорехами лично?
А между тем князь Алексей Григорьевич, дружески сказав несколько слов графу Милезимо, отошёл от него и, отозвав в сторону своего родича, Василия Лукича Долгорукова, о чём-то долго вполголоса говорил с ним, причём несколько раз показывал на графа Милезимо.
— Нет, но очень хотел... Вы не понимаете, какое это сокровище!
– Ты говоришь, что Милезимо на родину скоро хочет ехать? – спросил у него Василий Лукич.
Брат Михаил посмотрел на Рауля. Мэтр кивнул — не лжет.
– Хочет, да я не верю ему, не поедет.
— Что вам известно о природе Дорог?
– На время припрятать его необходимо.
— Пути в иные миры. Когда ужасающие, когда удивительные. «Trou» существовали всегда, но пройти по Дорогам и открыть Врата ведущие к ним, способны немногие единицы. Избранные, отмеченные печатью Божией.
– Точно, братец, необходимо, но как?
— Бел лирики, — прикрикнул инквизитор. — Продолжим. По окончанию основного следствия по делу Тампля и снятия обвинений с вас лично, вы могли избрать для дальнейшего служения любой бальяж Госпиталя, хоть Париж, хоть Реймс или Орлеан. Однако, предпочли обосноваться в отдаленнейшем Бребьере. Тогда же вы сблизились с рыцарем Одилоном де Вермель, уроженцем графства Артуа и, — вот совпадение! — бывшим храмовником из Провэна! Богопротивную часовню в Бребьере вы предпочли закрыть для посещения братией, однако гнусные фрески не закрасили и вход кирпичом не заложили. Вывод напрашивается один: капище использовалось по назначению. Тайно. Я прав?
– А как, я научу тебя. Только что мне будет за науку?
— Да, — буркнул де Лангр, отводя взгляд. Повторил: — Вы не поймете...
– Свои люди, братец, сочтёмся.
— Отчего же, прекрасно пойму. Тяжело отказаться от привычек и убеждений молодости. Вам накрепко вбили в голову, что эзотерические заблуждения Ордена Храма — есть сияющая истина. Единственная и неоспоримая. В настоящий момент меня не интересуют мерзостные обряды и философские обоснования ереси тамплиеров — имею представление в общих чертах, не зря днями просиживал над протоколами допросов тридцати-сорокалетней давности...
– Теперь ты, князь Алексей, как наречённый тесть государя, в большом фаворе состоишь… нас, сирых и убогих не позабудь…
— Зачем тогда спрашиваете?
– Уж забуду ли? Всегда душой служить готов тебе, только научи меня, как отбояриться от этого проклятого Милезимо.
– Пойдём-ка в диванную, там на свободе и поговорим.
— Подвожу к главному. Разгадка вашей любви к дальним провинциям крылась в расположении замка Бребьер: тихое пограничье, ближайшая епископальная инквизиция в Амьене, причем Трибунал созывается редко и нерегулярно. Никто не обратит внимания на темные делишки бывших храмовников из такого сонного захолустья как графство Артуа. Архидиакона вы купили? Делились доходами с беспошлинной торговли?
Родичи князя отправились для переговоров в диванный дворцовый зал.
— Да.
Влюблённый граф Милезимо скучал на придворном балу; он не танцевал и с нетерпением ждал, когда кончится бал и начнётся разъезд, так как уехать ранее с бала он, по этикету, не мог.
— Ложь! — вскинулся Рауль. Аркан «Dic verum» сработал безотказно. — Ваше преподобие, он нагло врет!
Но вот император-отрок удалился в свои внутренние апартаменты, и многочисленные гости стали разъезжаться из дворца.
— Та-ак, — брат Михаил щелкнул пальцами. За его правым плечом возник суровый Танкред ди Джессо, в любой момент готовый приступить к убеждению допрашиваемого методами радикальными. — Господин комтур, вы меня разочаровываете. Давайте же, поведайте страшную тайну Гонилона Корбейского! Только не говорите, что преосвященный тоже беглый тамплиер! Это невозможно!
Тотчас же и Милезимо поспешно спустился по дворцовой лестнице к подъезду и приказал позвать своего кучера.
— Да где ему... — поморщился Сигфруа де Лангр. — Я думал, вы знаете. Должны были знать — такие люди как вы, мессир Тьерри де Го, не могут обманываться внешностью и нравами — кажется, этот распутник и прохвост все-таки обвел вас вокруг пальца. Гонилон, чтоб он сдох в хлеву со свиньями, может номинально претендовать на графский титул, ныне отданный Филиппу Руврскому. Прямых наследников у Филиппа нет, как вам известно. По его смерти лен станет выморочным и отойдет короне.
Между тем за час до разъезда с этим кучером произошёл такой случай: полицейский офицер, находившийся у дворцового подъезда, был позван в дворцовую приёмную и там увидал секретаря генерал-губернатора; последний обратился к нему с таким приказом:
— Простите? — выпрямился брат Михаил. Выглядел преподобный ошеломленно. — Гонилон из Корбея, викарий Арраса, происходит из рода графов д‘Артуа?
– Граф Милезимо, состоящий при австрийском посольстве, жаловался мне на своего пьяного кучера, который чуть не вывалил его из кареты; отправьте кучера на съезжую, пусть там проспится, и замените его другим.
— Архидиакон — незаконный сын старой графини Маго д’Артуа от ее сенешаля, Пьера д’Ирсона.
– Кем прикажете, ваше превосходительство?
— Ничего себе откровения, — не выдержав, сказал Рауль. — Доказательства?
– Говорю вам, другим… он ждёт на подъезде, и звать его Никитой. Вы понимаете меня?
— Приходская книга с записью о крещении младенца, хранившаяся у нас в Бребьере — подписи свидетелей и личного исповедника Маго в наличии. Инквизиция книгу изъяла, но изучить не додумалась. Просто вы не знали где и что именно искать. Графиня Маго пережила двух законных дочерей и сына, Роберта Молодого, пфальцграфа Бургундского умершего всего в пятнадцать лет. Владение Артуа передать некому. Незаконнорожденный ребенок вправе наследовать, если мать его признала и это признание утверждено королем и палатой пэров Франции, но...
– Так точно, ваше превосходительство…
— Понял, — сокрушенно сказал брат Михаил, перебив комтура. — Какой же я болван! Графиня Матильда д’Артуа якобы была отравлена своей наперсницей Беатрисой д‘Ирсон, родной племянницей помянутого Пьера д’Ирсона, отца бастарда! Беатриса подозревалась в колдовстве, против нее выдвинули обвинение шестнадцать лет назад, после чего придворная дама бесследно исчезла
[35]! То, что Беатриса вела двойную жизнь, сомнению не подлежит... Не складывается картина! Упущено нечто важное!
– Вы позовёте Никиту, и пусть он вместо пьяного кучера садится на козлы кареты графа Милезимо.
— Дозволите высказаться, ваше преподобие? — осторожно вмешался Жан де Партене. — Полагаю, семейные затруднения мадам Маго следовало бы обсудить в другой раз. Наша задача совсем иная.
– Слушаю, ваше превосходительство!
— Умейте объять взглядом целое, увидеть взаимосвязь событий, — тоном сорбоннского преподавателя риторики сказал Михаил Овернский. — Барон, я ценю ваше участие, но уверяю: вы слишком неопытны в таких вопросах.
– Ну, ступайте, выполняйте приказание!
Полицейский в сопровождении двух будочников разыскал карету графа Милезимо и повелительно крикнул кучеру Ивану:
— Молчу, — безропотно согласился шевалье де Партене. — Вам виднее.
– Слезай с козел!
— Рад, что вы это осознаете. Мессир де Лангр вы меня слушаете? Могу я осведомиться, архидиакон был осведомлен о ваших небезопасных затеях и настойчивом поиске Дорог? Впрочем, не отвечайте — в свете открывшихся фактов, я прихожу к убеждению, что Гонилон если не возглавлял вашу секту, то по меньшей мере втихую покровительствовал ей... Чего ему не хватало? Фактический повелитель графства, богач, любимец дворянского общества! Зачем?
– Зачем, ваше благородие? – недоумевая, спросил Иван.
— Это вы верно подметили, — злобно оскалился комтур. — Любимец! Ему хотелось нравиться! Быть благодетелем! Город подновил, дворец какой отстроил! Подарки благородным, младших сыновей в Париж ко двору пристраивал, дочурок прихлебателей сватал за важных господ с юга... Лицемерная тщеславная скотина! Готовил свое триумфальное возвращение!
– Слезай, разбойник, не то прикажу стащить! Ты пьян, каналья!
— С юридической точки зрения его права на графства ничтожны, — встрял Рауль, в котором проснулся стряпчий. — Даже если будет неоспоримо доказано происхождение от Маго д’Артуа, возникнет множество вопросов!
– Помилуйте, ваше благородие, я в рот не беру хмельного, – оправдывался кучер, но всё же слез с козел.
— Не скажите, — покачал головой брат Михаил. — Гонилона поддержала бы Церковь: светское графство могло превратиться в графство-епископство, наподобие Камбрэ. В столь огромный куш авиньонская курия вцепилась бы мертвой хваткой! На пути стояло всего две преграды: смерть бездетного Филиппа де Рувр и документальное подтверждение знатности рода, благородные свидетели... Свидетелем должны были стать вы, де Лангр? Вам больше семидесяти, архидиакону сорок семь, по возрасту подходит — к рождению Гонилона вы были дееспособны. Вопрос: отчего ждали так долго?
– Да ты ещё смеешь спорить с начальством? Так вот же тебе, дьявол! – и здоровая затрещина по шее заставила замолчать Ивана. – Ведите на съезжую, запереть в холодную, пусть там, пьяница, проспится! – приказало начальство будочникам.
— Вы еще спрашиваете? — вздохнул комтур. — Тогда почему я здесь, в этом провонявшем уксусом подполе?
Те схватили и повели ни в чём не повинного беднягу.
— Потому, что за преступления нужно ответить не только перед судом небесным, куда вы попадете еще до полуночи, но и перед судом людским, — со льдом в голосе проговорил доминиканец. — Власть мирская, власть церковная — тщета и бренность, по сравнению с властью сверхъестественной. По вашему, разумеется, мнению. Сколько лет вы пытались открыть Дороги атребатов, в надежде подчинить себе то, что живет по ту сторону?
Вернувшись к дворцовому подъезду, полицейский чин позвал неведомого ему Никиту. Из толпы вышел здоровый, плечистый мужчина в кучерском кафтане.
— Подчинить? Насмехаться изволите, ваше преподобие?
– Я буду Никита, я, – проговорил он.
— Мне не по чину фиглярствовать, мессир. Заняться изысканиями вас заставил Гонилон?
– Ты? Прекрасно: ты свезёшь графа Милезимо…
— Отчасти. Дорога в лесах Дуэ известна с позапрошлого века — ею пристально интересовался Орден Храма, в местном командорстве имелись записи, изъятые инквизицией в триста седьмом году. Но посвященные помнили о старой легенде галлов-артебатов и без свидетельств на пергаменте. Боги, появляющиеся ниоткуда...
– Знаю, ваше благородие, куда свезти требуется его графскую милость, знаю, – перебивая полицейского, проговорил, ухмыляясь, Никита.
Брат Михаил скривился так, будто Сигфруа де Лангр прилюдно сказал что-то неправильное, не предназначенное для слуха остальных. Быстро взял себя в руки:
– Стало быть, тебе сказали?
— Значит, вы сами рассказали о Прорехах архидиакону?
– Так точно, сказали.
— Тоже неверно. Гонилон явился в комтурию много лет назад и попросил... Нет, потребовал! Потребовал содействия! Знал. Я догадываюсь, откуда.
Когда позвали карету графа Милезимо, к подъезду дворца подъехал Никита. Милезимо не заметил, что его кучер заменён другим, и сел в карету; придворный лакей захлопнул дверцу, и карета понеслась.
— Кажется, я тоже, — задумчиво протянул брат Михаил. — Его родная тётка. Та самая Беатрис д’Ирсон. Ближайшая подруга предполагаемой матушки и племянница предполагаемого папаши бастарда. Сгинувшая магичка. Круг замыкается, а, мессиры? В архивах инквизиции смерть дамы Беатрисы не зафиксирована. Я изучал дела тайной службы короля — там тоже ни слова. Человек не способен исчезнуть бесследно! Особенно знатная дворянка, знаменитая своими интригами при дворе графини Маго!
Возвращаясь с бала, граф так предался думам о любимой им девушке, что даже и не заметил, что его карета ехала совсем не по той дороге, по которой следовало: он занимал дом на Ильинке, а его карета неслась из дворца по Никитской.
... — Она никуда не исчезла, — со стороны лестницы в аптеку послышался знакомый Раулю голос. — Всего лишь сменила облик.
Вдруг размышления графа были неожиданно прерваны; лошади остановились, дверцы кареты отворились, и граф очутился между двух незнакомых ему людей, сильных, здоровых, по одежде похожих на охотников; у каждого заткнут был за кушаком пистолет.
По ступеням медленно спускалась мадам Верене. Некрасивая пожилая женщина. Конечно, она знает как открыть магический замок подвала...
– Что это значит? Кто вы? Как смели? – удивляясь, крикнул граф и хотел было вынуть из ножен саблю, но здоровые руки сидевших с ним рядом людей так сильно схватили его, что он невольно застонал. – Вы, вы – разбойники, вам нужно золото?
Жак остался спокоен, даже не шевельнулся.
– Нет, – отрывисто ответил один из людей.
Баварец фон Тергенау незаметным движением переместился за спину преподобного — защитить брата Михаила при необходимости.
– Кто же вы, кто? Куда вы меня везёте?
Рауль замер, будто завороженный взглядом василиска.
– Куда нам приказано.
Жан де Партене, барон де Фременкур, едва слышно присвистнул и пробормотал что-то отрывистое и выразительное на неизвестном языке.
Ночь была лунная, светлая, и граф Милезимо в окно кареты заметил, что на козлах сидел не его кучер Иван, а другой.
Комтур де Лангр перекрестился бы, да руки связаны.
«Теперь я понимаю! – подумал граф. – Я… я попал в западню… Но к кому? Кто устроил мне её? И что меня ждёт впереди?.. Уж не дело ли это Долгоруковых; не к ним ли попал я в руки?.. От них ожидать мне хорошего нечего!»
Импульсивные сицилийцы схватились за клинки.
А карета всё мчалась вперёд и подъехала к заставе. Кучер Никита что-то сказал часовому, тот поднял шлагбаум и отодвинул рогатку. Милезимо хотел закричать.
Было чего испугаться. Человеческий лик стремительно менялся, трансформировался, оплывал — старуха Верене превращалась, но в изменениях не было и следа черной магии, обыкновенное умение Древних, «старших рас», существ иного порядка, доселе бок о бок живущих с людьми.
– Если пикнешь, граф, хоть одно слово, я тебя застрелю! – холодно проговорил один из находившихся в карете, вынимая из-за кушака пистолет.
Исчезала полнота, разглаживались в белесом сиянии морщины, незнамо откуда взявшийся ветерок сдувал темные паутинки, в которые обратилось вдовье платье. Ощутимо пахнуло морозцем.
Граф замолк.
Рауль на миг углядел знакомый силуэт ореады, замещавшийся чем-то иным — лицо с выдающимися скулами было гладко и свежо, точно молодая женщина только что встала ото сна. Стройная, длинноногая, пышногрудая красавица зашагала вниз по лестнице, и казалось, она ничуть не торопится, даже медлит — так ровно и спокойно она выступала.
За заставой карета опять помчалась. Морозная ночь миновала, появился слабый просвет зимнего утра. Карета въехала в лес, а затем подъехала к усадьбе Горенки.
— Надо полагать, — гулкую тишину нарушил ровный голос брата Михаила, — мы имеем честь приветствовать Беатрис д’Ирсон? Не просто тётку, но еще и былую возлюбленную архидиакона Арраса Гонилона Корбейского и мать его ребенка, известного под именем Гийом Пертюи?
– А, теперь я знаю, в чьи руки я попал! – оглядывая знакомый дом и двор усадьбы, воскликнул граф.
— Ты очень умен, смертный, — произнесла ореада. — Что-то непостижимое... Исключительные способности для вашего краткоживущего племени. Да, ты прав. Это я.
— Почему вы решили вдруг открыться, а не бежать, сбросив узы плоти?
VIII
— Ты подошел слишком близко к разгадке. Бежать мне некуда. Зачем тянуть время? Спрашивай.
— С ума сойти, — едва слышно сказал барон де Фременкур. — Во что вы меня втянули, преподобный?
Действительно, граф Милезимо очутился в руках Долгоруковых. Это случилось так: по приказанию князя Алексея Григорьевича Долгорукова кучер графа Милезимо был заменён другим, и последнему было приказано везти Милезимо не туда, где он жил, а в подмосковную Долгоруковых. Два человека, севшие к Милезимо в карету, были дворовыми Долгорукова; им было приказано князем в случае надобности употребить силу. Они, согласно приказанию, привезли графа Милезимо в Горенки и сдали его в распоряжение княжеского дворецкого, Евсея Наумовича.
— Скоро узнаете, ваша милость. Очень скоро. Буквально сейчас.
Старик дворецкий жил постоянно в Горенках и являлся управителем усадьбы. Он пользовался расположением и доверием князя, но не злоупотреблял этим, честно управляя усадьбою, он не теснил дворовых и крепостных мужиков и, имея мягкий нрав, со всеми старался жить миролюбиво.
* * *
Немало встревожился он, когда привезли в усадьбу пленником графа Милезимо.
– Что же, братцы, мне делать с этим графом, как обходиться с ним я должен? – обратился он к дворовым, привёзшим в усадьбу графа.
Вечер в «Трех утках» не задался — гостей необычно мало, из благородных вовсе никого: после нарушения перемирия с англичанами большинство способных носить оружие дворян отправились в крепости на рубежах Артуа, бдеть.
– Наверное, князь Алексей Григорьевич написал тебе об этом вот в этом письме, – ответил старику один из дворовых и подал ему княжеское письмо.
Зашли полдюжины цеховых подмастерьев из тех, что помоложе, несколько соседей-обывателей, обменяться немудрящими мещанскими сплетнями.
Евсей поспешно вооружил свой нос очками с большими круглыми стёклами в медной оправе, поцеловал печать, а потом по складам начал читать «княжеские письмена».
Явился мрачный как туча ганзейский купец, судя по одежде немец откуда-то с севера Империи, Любек или Штральзунд — застрял в Аррасе из-за преотвратной погоды и чиновничьей лености: служба прево не спешила выправить подорожные.
Между тем граф Милезимо сидел в карете, у дверец которой стояли по обеим сторонам для «охраны» княжеские охотники с ружьями за плечами.
Двое нищенствующих монахов скромно попросили пива, ржаного хлеба и рыбы.
Князь Алексей Григорьевич между прочим написал дворецкому следующее:
Один из святых братьев непрерывно кашлял.
«Держи, Евсей, моего лютого ворога Милезимо под строгим караулом. Отведи ему для временного пребывания одну из горниц верхнего жилья, которая похуже; дверь должна быть всегда заперта и ключ у тебя в кармане… Обед ему отпускай простой, холопский; и того, по своему деянию, он, пёс, не стоит. А если станет он дебоширить и бунтовать, то прикажи связать ему руки и из горницы для усмирения в подвал посади. Вообще с этим немчурой не церемонься. Не ты будешь в ответе, а я… А главное – смотри, старик, в оба, чтобы он не улизнул из усадьбы. Ты за это головою мне ответишь».
Добряк Гозлен накормил-напоил всех, не забывая собирать умеренную плату даже с благочестивых францисканцев, ходивших по окрестностям в поисках подаяния — тут, извольте видеть, таверна, никакой благотворительности. На приходской храм я и так жертвую еженедельно, да еще десятина...
– Ну не было печали, так черти накачали!.. Легко сказать!.. Такую особу, как граф Милезимо, я должен под замком держать, как холопа или невольника!.. О Господи!.. Да где граф-то? – упавшим голосом спросил дворецкий.
Гозлен приметил, как из угла рта задыхавшегося от кашля монаха вытекла тоненькая струйка крови. Еще не хватало — чахотка!
– Да всё в карете сидит.
И ведь не выгонишь, нехорошо инока на улицу выставлять только потому, что болеет! Не по-христиански. Впрочем, как знал владелец «Трех уток», чахотка, равно и проказа, прилипает долго.
– Так ведите его сюда. Я должен этого немецкого графа холопским обедом кормить и обхождение с ним иметь холопское. Это с графом-то!.. Да в чём он провинился против князиньки? С нашей княжной Екатериной этот Милезимо амур имел, а теперь княжну обручили с императором; уж не через это ли произошло что-нибудь? – вслух раздумывал дворецкий Евсей, поджидая Милезимо.
Таверна опустела с темнотой. Гозлен подождал до времени, когда на кафедрале начали отбивать час повечерия, отпустил прислугу и запер двери, оставшись наедине со своей сожительницей, девицей Клоди Максанс — Мать-Церковь, конечно, жизнь во блуде и грехе не благословляет, но это временно: свадьба назначена сразу после будущей Пасхи.
Наконец графа ввели. Но тут дворецкий забыл приказ своего господина и встретил графа почтительным поклоном.
Поднялись наверх, в хозяйские покои.
– Старик, зачем меня привезли сюда? – крикнул Милезимо.
Разоблачились, легли в постель.
– Не могу знать, господин граф.
Последний раз в своей жизни занялись любовью.
– Кто же будет знать, кто? Помни, я состою при посольстве; за меня и твой князь, и все вы, все строго ответите! – продолжал Милезимо.
Гозлен из Эрмавиля и девица Клоди умерли во сне, перешедшем в септическую кому, пять часов спустя.
– Моей вины нет, ваше сиятельство: я делаю, что мне приказывают.
Давешний францисканец был болен вовсе не чахоткой.
– А если прикажут тебе убить меня?
– И убью, ваше сиятельство! Знаю, что страшный грех приму на душу, а приказа господского не преступлю, – твёрдо проговорил старик дворецкий. – Ну а пока на то приказа нет. Мне только велено держать твою милость на холопском положении, под замком.
* * *
– Под замком? Видно, ты, старый дурак, и твой князь с ума сошли? Как вы смеете? За меня вступится мой император. Вы не смеете лишать меня свободы! – горячился граф Милезимо, но это ничему не помогло, и ему пришлось покориться.
Дворецкий запер его в одной горнице и ключ взял себе.
Монах пережил Гозлена немногим более чем на кварту, скончавшись глубоко ночью в дормитории обители, где уцелевшие обнаружили на рассвете семьдесят шесть трупов с почерневшими лицами и пятнами от кровоизлияний на коже.
Горница находилась во втором этаже княжеского дома и обширным коридором отделялась от других жилых помещений. В ней находилось одно окно с двойною рамою; в углу были поставлены простая кровать с жёстким тюфяком, два-три стула и стол.
Евсей Наумович в точности выполнил приказ своего «князиньки»: никуда не выпускал графа, кормил «серой» пищей с холопского стола.
* * *
В первое время Милезимо отказывался от такой пищи, требовал лучшей, но ему в том было отказано.
– Что же, вы хотите морить меня голодом, что ли? – крикнул граф, отодвигая от себя чашку со щами из свинины.
Аррасский прево Саварик Летгард после дня разъездов по делам королевской службы почувствовал, как в паху начало что-то мешать — неужто возвращается лишай, от которого избавили ртутные мази мэтра Ознара?
– Зачем морить голодом?.. Если бы морили голодом, то щей твоей милости не дали бы, – самым невозмутимым голосом ответил ему дворецкий.
Прево оставил лошадь в конюшне, прошел в дом. Кликнул слугу — помочь раздеться. Справа на бедре набухала шишка, небольшая опухоль размером с желудь. И еще одна под челюстью, ближе к уху. Третья под мышкой. Начинало познабливать.
– Но пойми, старая дубина, я не могу есть всякую дрянь.
Летгард почти не прислушивался к разговорам о чуме, признаков заразы не знал, а потому не особо беспокоился: такое случается когда продрогнешь на ветру. Приказал принести с кухни горячего вина и ушел в опочивальню, отлежаться.
– Напрасно так говорит твоя милость, хлеб насущный – Божий дар, а щи да каша – мать наша.
Смерть настигла прево через два дня — с кровати он не вставал, тяжко и безысходно страдая. Захворавшая поутру супруга послала было человека в аптеку, за Раулем, но дверь не открыли. Дом старухи Верене выглядел покинутым.
Однако голод заставил изнеженного графа Милезимо, привыкшего к изысканному столу, есть и грубую пищу.
Из семьи Саварика Летгарда не выжил никто, включая пять человек прислуги.
Так прошло несколько дней, а граф Милезимо всё томился в заключении. Лишённый привычной пищи и воздуха, он побледнел и похудел, стал раздражительным. Он часто ругался со своим «старым тюремщиком», как называл он дворецкого Евсея, и посылал проклятия на голову Алексея Григорьевича, отца своей возлюбленной, но волей-неволей покорялся своей участи и ждал, когда двери темницы будут для него открыты.
* * *
Между тем во всей Москве вскоре только и говорили, что о неожиданном исчезновении молодого графа Генриха Милезимо. Рассказывали, что ночью на него напали разбойники и убили; передавали также, что красавца Милезимо похитила какая-то молодая вдова-боярыня, а другие говорили, что граф Милезимо уехал к себе на родину…
Австрийский посол граф Вратислав обратился к канцлеру Остерману за объяснением, куда девался его родич, граф Милезимо, и просил отыскать его. Остерман, как мог, успокоил Братислава и обещал непременно принять все необходимые меры.
Ночная стража обходившая Аррас — трое сержантов короля под командой министериала, — обнаружила на улицах больше десятка бездыханных тел. Создавалось впечатление, что люди умирали на ходу, не успев вернуться в свои жилища.
– Пожалуйста, ваше сиятельство, поспешите, иначе я принуждён буду довести об этом до сведения своего императора, – с тревогой в голосе проговорил Вратислав. – Да кроме того, отсутствие Генриха и неизвестность его участи сильно беспокоят меня лично. Ведь прошло пять дней, как он исчез, а о нём нет ни слуху ни духу. Я боюсь, не попал ли Генрих в ловушку. Врагов у него здесь немало.
Пришлось идти в замок за телегой — по городскому уставу неопознанные тела надо доставить в «Божий дом», морг при монастыре госпитальеров, где иоанниты обязаны «тщательно обмывать, заворачивать в льняные плащаницы, обувать в красные башмаки, отпевать и уготовлять для погребения».
– Какие же могут быть враги у графа Милезимо?
Встретил сержантов бледный как полотно брат-рыцарь с полубезумным взглядом. Госпитальер уже твердо осознал, что именно происходит и каков будет финал. Кивнул в сторону приземистого каменного здания, куда с минувшего вечера свезли тридцать четыре трупа — на ручных тележках, тачках, иногда просто волоком по льду. Скоро в «Божьем доме» не останется места и покойников придется складывать на улице...
– Вы сами знаете их, ваше сиятельство; они довольно могущественные.
Пожилой сержант закашлялся и сплюнул кровью. Иоаннит молча развернулся, ушел в кордегардию, выбил пробку из кувшина с вином. Ополовинил сосуд несколькими глотками. Стало чуть полегче — умирать лучше в хорошем настроении.
– Кто же они? – притворно удивляясь, переспросил у посла осторожный Остерман. – Уверяю вас, господин граф, я ничего не знаю.
Чуя неотвратимую поступь смерти выли дворовые псы — тоскливо, жутко, наводя дрожь на слышавших эти леденящие кровь звуки. Очень скоро вой затихнет, собаки погибали от чумы столь же быстро, что и хозяева.
– Ну, если хотите, я назову вам врагов Генриха. Первые – это князья Долгоруковы; они ненавидят Генриха.
Перед мутным рассветом на колокольне Сен-Вааста начали бить набат, будто у стен города находился враг, готовящийся к штурму. Тревожный перезвон подхватили в приходах Сен-Реми, Святого Семейства, Сердца Марии и еще десятке других.
– За что же им ненавидеть графа Милезимо?
В четырех церквях колокола молчали — звонарей к утру или не было в живых, или они готовились переступить черту, за которой ждала Вечность.
– И это вы хорошо знаете.
– Уверяю вас, граф!..
* * *
– Довольно, ваше сиятельство!.. Я – не ребёнок, которого можно провести пустыми отрицаниями. Да, наконец, я полагаю, вы прекрасно знаете всю щекотливость положения, в которое поставлено этим ваше правительство: ведь исчез не кто-нибудь, а один из представителей нашего посольства!.. Ведь это – повод к серьёзному дипломатическому конфликту. Вы обещаете мне разыскать моего Генриха, вашим словам я верю и потому покидаю дворец наполовину успокоенным.
Граф Вратислав уехал, а Остерман произнёс про себя:
Брат-экзорцист Ксавьер д‘Абарк, восседая на козлах дормеза, правил лошадьми. Запряженная четверкой огромная карета продвигалась сквозь ночь на северо-восток, к границе Фландрии. По углам дормеза мерцали четыре затянутые желтоватым бургундским стеклом лампы, отчасти разгонявшие кромешную тьму.
«Да, да, несомненно, это Долгоруковы припрятали Милезимо!.. Их дело!.. Милезимо находился в амурах с княжной Екатериной, вот они из боязни, чтобы он не помешал им обвенчать государя с княжною, и припрятали её прежнего милого дружка. Но так оставить это нельзя, надо принудить Долгоруковых выпустить Милезимо, иначе может разразиться большая неприятность. Надо сейчас же об этом переговорить с князем Алексеем Григорьевичем. А всего лучше я кое-что поразведаю от его дочери; сейчас же поеду к ней в Головин дворец; благо туда мне доступ есть».
Строжайший приказ главы Трибунала был получен перед наступлением сумерек: громоздкие вещи бросить в коллегиате, взять лишь важнейшие документы и немедленно выехать из Арраса по направлению на Гент. Неподалеку от Гента, в Остерзеле находится укрепленный доминиканский монастырь, бывший замок тамошнего графа отошедший по завещанию к ордену. Вот письмо для настоятеля, там подробные инструкции, сжато выраженные одной фразой — запереться наглухо и ждать.
Остерман поспешил к обручённой царской невесте.
Охранять представителей Трибунала, — братьев Ксавьера, Валерия и Теобальда, — будут Энцо д’Ортале и Никита Адронион. Прочие братья-миряне останутся в Аррасе, с Михаилом Овернским. Так надо.
Княжна Екатерина приняла его довольно сухо: она была не расположена к Остерману.
— Арестованных в Бребьере заключенных следует... — Ксавьер д‘Абарк, выслушав преподобного, сделал многозначительную паузу. — Отдать распоряжение Жаку и Ролло об умиротворении?
– Что привело вас ко мне? – спросила она.
— Зачем брать грех на душу? — поморщился брат Михаил. — Мы же не варвары-язычники или сарацины какие! Оставить в камерах, снабдить пищей на три дня. Если Господь будет к ним благосклонен, — в чем я, однако, сомневаюсь, — останутся жить. Запомните, Ксавьер: по дороге ни с кем не общаться, если только на расстоянии. До Гента около сотни римских миль, расстояние внушительное. Надеюсь, так далеко на север чума еще не распространилась. Остерзельское аббатство, — я не раз бывал там, — обеспечено всем необходимым на год-два вперед, выдержит долгую осаду и многомесячный карантин. Если я не вернусь...
– Засвидетельствовать вашему высочеству моё глубокое почтение, – при этих словах Андрей Иванович низко поклонился княжне Екатерине, которая теперь, как царская невеста, имела титул «высочества». – А кроме того, думал встретить здесь вашего батюшку, князя Алексея Григорьевича.
– Отца нет… он куда-то уехал.
— Ваше преподобие!
– Как жаль!.. Ведь дело-то у меня крайне важное и спешное.
— Не перебивайте! Если я не вернусь, полномочия переходят к вам. Эпидемия не может длиться вечно. Пересидите мор во Фландрии, вернетесь в Авиньон, доложите кардиналу де Бофору — надеюсь, он жив. В противном случае отчитаетесь преемнику или лично Папе. Помните: аррасское дело абсолютно секретно. Если сведения о Дорогах покинут стены Конгрегации по Чрезвычайным Церковным делам и попадут в университеты — жди беды. Отправляйтесь немедленно. Денег у вас предостаточно, направление знаете.
– Если не секрет, скажите.
— Прислуга?
– От вас, ваше высочество, секретов быть не может; вы, как будущая царица, должны знать. Изволите ли видеть, ваше высочество, сейчас у меня был граф Вратислав и заявил мне, что его родич, граф Милезимо, до сих пор не возвращался домой с придворного бала, состоявшегося в день обручения вашего высочества, и неизвестно, где находится, – и, сказав эти слова, Остерман пристально посмотрел на царскую невесту.
— Прислуга останется здесь, а дальше... На все воля Божья.
У неё задрожало сердце при этом известии; она поняла, что с её возлюбленным случилось какое-нибудь несчастье или, что ещё было бы ужаснее – он пал жертвою мести своих врагов. Невольно вспомнилась ей сцена между Милезимо и её отцом на её обручении. Хотя тогда оба они вышли в зал видимо спокойные и даже любезно разговаривали друг с другом, однако она, зная враждебность своего отца к графу, не очень-то верила этому дружественному на вид отношению их друг к другу. Мало того, услышав теперь известие об исчезновении графа, она сперва невольно подумала и потом даже почти уверилась в том, что тут дело не обошлось без участия её отца.
Однако она хорошо сумела скрыть своё волнение, ни один мускул не дрогнул на её красивом, холодном лице, но всё же она как-то глухо спросила:
— Но как же вы, преподобный?
– Ну и что же?
– Граф Вратислав просил принять меры к разысканию Милезимо, – ответил ей Андрей Иванович и при этом подумал:
— С Жаком, братишками ди Джессо и Ролло не пропаду. Еще этот... Рауль Ознар. Талант, конечно, редкостный. Я обязан пойти на риск и при нужде пожертвовать всем: остался последний шаг, необходимо поставить в деле точку. Ступайте же, Ксавьер!
«Что же это? Никакого смущения? Ни волнения, ни испуга не видно на лице княжны? Я думал поразить её известием, что Милезимо пропал… Или княжна хитра и скрытна, или все слухи о её отношениях к красавцу Милезимо – ложь».
– При чём же мой отец? – спросила в этот момент княжна. – Отыскать Милезимо, напасть на его след – это дело полиции и сыщиков.
* * *
– Я желал бы, ваше высочество, посоветоваться с князем Алексеем Григорьевичем, услыхать его мнение об этом деле… Ведь граф Вратислав настоятельно требует, чтобы Милезимо был разыскан.
Однако княжна решила спокойно довести до конца взятую на себя роль, а потому холодно возразила:
После деревни Арн тракт разошелся на две ветви — налево к Бетюну и Кале, направо в сторону Тамплемара и далее на Брюгге с Гентом. С дороги при всем желании не собьешься — по обе стороны вздымается стена хвойного леса.
– Странно… Милезимо мог уехать на свою родину.
Возница дормеза менялся через каждые две кварты: сидя неподвижно на козлах быстро замерзнешь.
– Этого, ваше высочество, быть не может. Граф не поедет прямо с бала за тысячу вёрст.
Отошла вбок задвижка на отдушине под крышей кареты, брата Ксавьера грубовато ткнули в спину ладонью.
– Да, да, вы правы. Так что же могло случиться с ним? – задумчиво проговорила княжна Екатерина.
— Не заснули? Может, я поводья приму?
– Вот это-то и надо узнать, ваше высочество! Очень жалею, что не застал вашего батюшки! Хотел спросить его совета, но, к сожалению, должен спешить.
— Благодарю, мессир д’Ортале, — отозвался доминиканец. — Плащ шерстяной, теплый. Как только устану, немедленно попрошу помочь.
Андрей Иванович откланялся царской невесте и, пообещав заехать для переговоров с князем Алексеем Григорьевичем в другой раз, уехал.
— Дело ваше, святой брат...
– Это – непременно дело отца и брата Ивана; они куда-нибудь спровадили Генриха и, наверное, томят его в неволе. Бедный мой Генрих! Надо во что бы то ни стало спасти его, выручить. Я… я заставлю отца выпустить Генриха! – тихо проговорила княжна Екатерина, с волнением расхаживая по своей горнице.
Могучие фламандские тяжеловозы уверенно рысили по накатанной дороге. К первым проблескам рассвета дормез должен оказаться ввиду стен Лилля, или как называют город подданные графа Фландрии — Рэйсела. Королевство Франция останется позади — в непроглядном мраке ночи.
Через несколько времени вернулся домой её отец и, тотчас заметив её волнение, нежно спросил:
Колкие снежинки пощипывали лоб и забивались под капюшон рясы. В горле саднило, хотелось чихнуть. Глаза слезились.
– Катюша, царевнушка моя, ты как будто чем встревожена? Что с тобою?
«Это обычная простуда, — уговаривал себя Ксавьер д‘Абарк. — Холод неимоверный, ветер. Застудился. Всего лишь простуда...»
– Со мною-то ничего, а вот вы скажите, что сделали с графом Милезимо? – резко ответила княжна, пристально посмотрев на него.
– Что такое? Что ты говоришь, Катюша? – притворяясь удивлённым, воскликнул князь Алексей.
* * *
– Ах, пожалуйста, не притворяйтесь, это ни к чему не приведёт. Лучше говорите, куда вы припрятали Милезимо?..