– Ты соврал Селиму?
Лешка моргнул, снова моргнул, борясь со слезами, которые некстати сами собой поднимались откуда-то снизу. Вытащил из чулана точило. Достал из пластикового сундучка со столовыми приборами Маргошкину серебряную ложку. Мысленно прикинул длину ручки. Сантиметров пятнадцать-двадцать, а больше никому и не надо.
Навести и заточить лезвия было делом пяти минут. Серебро — мягкий металл. Только держать заточку получилось неудобно. Но — на один раз хватит.
– Естественно. На этот раз все слишком серьезно, мы не можем закрыть на это глаза. Он отправится в КПЗ. Но мы выиграли время, всего за пять минут вытянув из него то, что он знал. Теперь мои коллеги оформят это официально. Идем.
Лешка успел завернуть ложку в салфетку и сунуть в карман, а точило запихнуть обратно, перед тем, как в дверь позвонились.
Явился.
Они уселись в седан, и Марк принялся нервно постукивать пальцами по рулю.
Лешка включил телевизор, поймал ночной канал и уселся в кресло.
Он позвонил еще раз, потом, судя по всему, прошел через дверь. Секунду возился в коридоре. Вошел в комнату, уже босой и без куртки. Сел на пол рядом с креслом, положил ладошки на подлокотник.
– Нам нужно больше узнать о человеке, которого искал Фиссум. Если он был готов отдать за него часть своих пожертвований, значит, этот человек нам нужен. Имам точно знал, чего хочет, и уточнил, что этот человек одинок, живет на отшибе. Он скрывался? Или это был предатель, который собирался их сдать? У молодежи радикальных убеждений часто возникает такая проблема: когда они вдруг понимают, что дело зашло слишком далеко, они все равно не знают, как повернуть обратно, с кем связаться; их затягивает в водоворот, и они не могут из него выбраться. Может, этот человек просто сбежал.
— Я думал, ты в гараж поехал.
– А может, мы его уже нашли.
Мне плевать, что ты думал.
– В смысле? – удивленно спросил Марк.
— Ты сердишься, да?
Много чести на тебя сердиться.
– Что, если Фиссум и его банда все же сумели его поймать?
— Леш, понимаешь, у Вечных своего рода закон… не оставаться в долгу… а Дрейк…
— Слушай, ты можешь оставить меня в покое?! Просто на некоторое время заткнуться, а?!
– Кого ты имеешь в виду?
— Леш, мне просто не хотелось, чтобы на нем мой след остался. Пусть он там… сам по себе…
– Я имею в виду неопознанный труп, над которым пришлось поработать Бриссону. В конце концов, именно Бриссон помогал имаму.
— Отвали.
– Тогда скрестим пальцы и будем надеяться, что твой инстинкт тебя подвел. Иначе мы лишимся единственного серьезного следа.
Встал, постоял пару минут над душой. Взял с комода свернутый плед, бросил на диван. Сходил на кухню. Кагора хлебнуть — звякнул бутылкой об стакан. Вернулся, лег, повернулся лицом к стене.
Марк включил передачу и выжал газ.
Лешка выключил телевизор, взял какую-то книгу, раскрыл на середине, замер, бессознательно бегая глазами по строчкам. Слышал, как он дышит. Его, похоже, бессонница мучила — не спалось бедняжке. Но примерно через полчаса бессмысленного рассматривания типографских знаков на одной и той же странице, Лешка осознал, что его дыхания уже не слышит.
Спит он крепко. Просто мертвецки.
Лешка встал с кресла тихо, так тихо, что сам удивился. Вытащил заточку из кармана, развернул, бросил салфетку. Подошел — даже Марго бы не проснулась, хоть и чутко спала — не говоря уж о нем.
50
Он лежал на правом боку, подсунув ладошки под голову. Удобно. И плед съехал куда-то ниже талии. Как по заказу.
Держать вправду было неудобно, но Лешка приноровился. И удар нанес коротко и точно. Просто удивительно, до чего точно. Будто месяц тренировался. В левый бок между ребер.
Сэндвич и бутылка диетической колы на переднем сиденье машины, с видом на стоянку у супермаркета – таким обедом угостил ее Марк. К счастью, его рассказ о том, что удалось обнаружить в ходе обыска у Фиссума, оказался куда более замысловатым. ГУВБ начала большую чистку. Марк сумел найти верные слова и встревожил свое начальство: теперь все всерьез относились к выявленной угрозе. Масштабные задержания, череда допросов, бесконечные обыски, горы документов, в которых еще предстояло разобраться: управление ждала огромная работа, вполне соответствующая затраченным усилиям.
Честно говоря, Лешка ожидал каких-то кошмарных звуков, вспышек, обгорелых костей — но не было никакого воя, никаких воплей. Он только охнул, дернулся и открыл глаза. А закрыть не успел — так и остался лежать с открытыми, с ужасно удивленными открытыми глазами.
Итак, имам Фиссум прятал за плинтусом в своей спальне блокнот в черном переплете – его тайные счета, весь закят, пожертвования, которые он получал от верующих. Часть пожертвований он направил на никому не известные цели. Пара заметок то тут, то там, горстка имен, с обладателями которых уже – правда, тщетно – работали полицейские, вырванная последняя страница. И ничего больше, лишь унылая пустота, словно имам, вдруг засомневавшись, решил, что не станет оставлять после себя никаких записей, – хотя и не уничтожил все то, что уже существовало. Марк думал, что он рассердился и потому вырвал страницу, на которой было записано имя Селима и сумма в пятьсот евро с вопросительным знаком – словно имам сомневался насчет суммы, которую собирался предложить Селиму.
Лешка оставил заточку в ране. Отнял руку. Зеленый свитер слегка дымился по рваному краю — и явственно пахло паленым. Паленой плотью и паленой шерстью. И ладаном. От запаха ладана у Лешки заслезились глаза.
У ГУВБ пока не было ничего более конкретного, и Марк пообещал Лудивине, что начиная с этого момента будет сразу же сообщать ей обо всем, что узнает сам.
Лешка подошел к окну, открыл форточку. Передернулся от явственного ощущения взгляда в спину. Резко обернулся. Труп лежал на прежнем месте..Только теперь он был совершенно седой, седой как лунь — и по белой щеке из незрячего глаза медленно стекла и упала на подушку тяжелая темно-красная капля.
Холодный нестерпимый ужас сжал Лешкино сердце, скрутил желудок в тугой ком, набитый ледяными иглами — и на миг показалось, что волосы на голове шевелятся, как наэлектризованные. Лешка подумал, что ему надо было отрезать голову, вампирам отрубали голову, чтобы они не вставали — но тут же понял, что это он уже не сможет. Что подойти будет очень тяжело — потому что мутные мертвые глаза уставились в потолок, но видят Лешку, и видят каждую минуту, и спрятаться от этого взгляда невозможно.
Она уже не в первый раз замечала в нем эту двойственность. Только что он обаятельно улыбался, но в следующий миг уже с суровым видом угрожал тем, кто не желал ему уступить. Легкость, с которой он совершенно естественно, с полной уверенностью в себе, переходил от одного состояния к другому, обескураживала.
И все-таки Лешка заставил себя подойти, подтащил негнущиеся чугунные колоды, которыми стали его ноги, протянул трясущуюся руку, выдернул заточку — и ткнул изо всех сил, еще, еще, еще раз — с силой, почти не глядя, куда придется. Ни капли злости не осталось — только панический ужас, дикая мысль, что он может очнуться, встать, седой, с мертвыми глазами, с кровавой слезой на щеке, и сделать что-нибудь такое, что иногда снится, и от чего просыпаешься в поту и с воплем. Этот ужас заставил Лешку превратить зеленый свитер в обгорелую дырявую тряпку, заляпанную черными сгустками, а то, что под свитером…
Дверь черного хода, с которой они не спускали глаз, наконец открылась, и Лудивина тут же отложила недоеденный сэндвич. На улицу вышел Ишам, стукач ГУВБ из мечети, в которой проповедовал Фиссум. Он повозился с замком и отстегнул свой велосипед.
Изо всех сил стараясь не взглянуть случайно в его лицо, Лешка сорвал плед и набросил на его голову. Стало как будто чуть-чуть полегче, но только чуть-чуть. Содрогаясь всем телом, Лешка прикоснулся к трупу, ледяному даже через пестрый плюш, подсунул плед под него — и попытался приподнять мертвеца. Труп оказался не по-птичьи невесомым, как Лешка ожидал, а страшно тяжелым, просто неподъемным, как глыба льда, и таким холодным, что у Лешки против воли задрожала нижняя челюсть и зубы выбили дробь.
– Быстро он поправился, – с иронией в голосе заметил Марк.
Весь трясясь от ужаса и напряжения, Лешка с чудовищным трудом волоком вытащил мертвеца в коридор, отпер дверь — и выволок этот материализованный кошмар на лестничную площадку. К прежнему ужасу добавился еще и страх перед соседями, которые могут заинтересоваться такой поздней возней на лестнице. Стало совсем худо — и Лешка, всхлипывая и подвывая от ужаса, торопясь, ушибаясь, сволок грузное тело с лестницы, распахнул дверь подъезда спиной, протащил труп по свежему снегу, оставив борозду и размазанные полосы черно-багровой крови.
– Извини, что?
Засовывать тело в багажник было некогда, тяжело и нестерпимо страшно. Лешка впихнул его на заднее сиденье — ноги мертвеца не сгибались, он вдруг потерял всякую подвижность, сделался жестким, как манекен, еле уместился. Лешка захлопнул дверцу, прижал, запер на ключ.
– Он без костыля. Глупо, костыль был хорошим прикрытием.
Сел за руль. Мотор, остывший за прошедшие часы, не хотел заводиться мучительно долго. В зеркале заднего вида мерещилось осторожное движение. Лешка каждый миг бессознательно ждал, что ледяные руки мертвеца вот-вот сомкнутся на его шее — и это заставляло его суетиться, дергаться, поминутно оглядываться… Даже когда машина, наконец, тронулась с места, страх не прошел. Только усилился — в гуле мотора все слышалось знакомое хихиканье, то ли насмешливое, то ли злорадное.
Лудивина собралась вылезти из машины, но Марк ее остановил:
Можно было остановиться где угодно, но Лешка гнал дальше и дальше. Его нога будто приросла к педали газа. Позади остался город, страшный, как ночной кошмар, хуже того — позади лежала сама смерть; по сторонам летел лес, и время от времени брызгали редкими тусклыми огнями увязшие в снегу деревни. Каждый мелькнувший фонарь казался Лешке, обезумевшему от страха, постом автоинспекции — и он заставлял себя скидывать скорость, чтобы не остановили, и не увидели…
– Подожди. Хочу убедиться в том, что никто кроме нас не сел ему на хвост.
Лешка остановил машину, только когда начало светать. Наступили серые сумерки, заря чуть брезжила, бледная, без красок, за мутной пеленой туч. Лес вокруг стоял сизый от инея. Ели тянули к дороге бахромчатые лапы в белой патине; сухие черные сучья торчали из снега, как обугленные.кости. Стояла такая тишина, что грохот крови в ушах казался шагами каких-то стремительных невидимых преследователей.
– Ты о ком? О террористах?
Лешка выскочил из машины, отпер дверцу и потянул труп за ноги. Его голова стукнулась об обледенелый асфальт, и Лешка ощутил тошный толчок в сердце, будто он мог дернуться или закричать от боли. Он снова взял мертвеца в охапку и полез через сугробы в глубь леса.
Лес по-прежнему реагировал лишь безразличной тишиной. Сзади, по шоссе, пролетел тяжелый грузовик, грохот и гул мотора раскатился далеко вперед и назад. Мертвец был так тяжел, что ноги проваливались в снег по колено, снег набрался в кроссовки, но это уже не имело значения. Лешка брел, волоча труп за собой, до тех пор, пока не пропала из виду дорога. Остановился в окружении елей, мрачных деревьев, вовсе не зеленых, как говорится в детской загадке, а черных с сединой — его вдруг взяла оторопь. Ему показалось, что из лесной чащи на него с холодным, брезгливым неодобрением смотрит множество глаз. Ощущение недоброго взгляда в спину заставляло дико озираться по сторонам.
– Вряд ли, учитывая то, какие меры предосторожности они принимают, чтобы оборвать все связи между собой и внешним миром. Но вдруг они послали сюда посредника, кто знает. Вдруг они раскрыли Ишама.
Идти дальше было невозможно.
Увидев, что Ишам едет прочь на велосипеде, и его никто не преследует, Марк наконец завел машину и пристроился за ним.
Лешка бросил труп на снег. В падении плед соскользнул с лица — и Лешка не успел отвернуться, встретившись напоследок с удивленным взглядом ввалившихся невидящих глаз. По белой щеке мертвеца размазалась кровь, как тогда, на шоссе…
Это было хуже всего. Лешка всхлипнул, развернулся и побежал к дороге, увязая в снегу. Сумеречный лес молчал и тоже смотрел ему в затылок несуществующими глазами, снег сыпался с веток, резкий порыв ветра подтолкнул в спину, сорвал колючий снежный вихрь, наотмашь хлестнул по щеке и затылку… Лешка еле выбрался на шоссе.
Ишам почти сразу же заметил их и несколько раз обернулся, чтобы проверить.
Он открыл обмерзшую дверцу и сел за руль.
– Ты уже понял, что это мы, останавливайся давай, – буркнул Марк и прибавил скорость, желая поравняться с велосипедистом.
В салоне почему-то мерзко воняло бензином и падалью. Лешка поднес к лицу ладонь. Запах ладана совсем пропал под тошнотворной вонью мертвечины. Шоссе было совершенно пусто на сотню километров вперед и назад. Лешке снова померещилось отражение насмешливо оскаленного черепа в зеркале заднего вида. Желудок опять провалился куда-то вниз.
Но тот вдруг резко вывернул руль влево и ударил по педалям, словно сумасшедший. Он промчался между двух бетонных блоков и ринулся прочь, к перпендикулярной улице, выходившей к крытой галерее, где заканчивалась дорога и начиналась пешеходная зона.
Машина дернулась с места рывком. Лешка выжимал скорость изо всех сил, но страх и тоска не отставали, они и не могли отстать, потому что ехали вместе с ним. Лес, размазываясь в серые с черным сплошные стены, летел по сторонам дороги. Невозможное чувство, что труп так и лежит на заднем сидении, прикрытый пледом, сжимало сердце и вызывало спазмы желудка. Трупная вонь сделалась невыносимой, Лешка открыл окно, в лицо ударила струя ледяного ветра, но и ветер, казалось, пах падалью и духами Марго.
– Чертов придурок!
Между тем пасмурный город в серой метельной дымке, в желтых колючих огнях, надвигался на автомобиль, как огромный распластанный спрут с железобетонными щупальцами в присосках окон.
За душу Энди мы с Джеффри выпили бутылку кагора. Мне было ужасно тоскливо.
Марк резко затормозил, Лудивина выскочила из машины и кинулась вдогонку за Ишамом. Тот едва сумел увернуться и не врезаться в детскую коляску, он прибавил скорость и мчался к противоположному концу галереи. Лудивина на миг засомневалась: она знала, что при работе в подобных кварталах полицейским не рекомендуется преследовать подозреваемого, чтобы он случайно не попал под машину и тем самым не спровоцировал десятидневные беспорядки; но она решила, что велосипед – не мотоцикл и что ставки слишком высоки.
Чем кончились мое любопытство и моя благотворительность… Лешка должен был благополучно отчалить той самой ночью, на шоссе, в крайнем случае — утром, в подъезде. Пожалел дурак Дрейк последнего романтика. А вот он Энди не пожалел, хоть мог бы и подумать, что жил до сих пор только за счет его любви и его ужаса перед одиночеством — а уж меня и подавно не пожалеет, подвернись ему возможность. За что он его? Не похоже, чтоб ему что-то по-настоящему угрожало. Если бы Энди хотел, давно бы сам убил его, причем легко — значит не хотел, может, ждал, что Лешка сам в инобытие попросится. Попросился. Неужели действительно ко мне приревновал, идиот озабоченный?
Да и как еще убил… Смертный может очень легко убить вампира, который ему доверяет. Вечные довольно беспомощны днем, когда впадают в оцепенение. Но это далеко не поединок, это даже не охота — это всегда отдает подлостью.
На параллельной улице слышался скрежет шин – это Марк пытался отыскать главную улицу квартала.
До чего люди сволочи.
Такой гадкий день прошел. Серая маята, тоска, смешанная со злобой. Я не спал. Я все для себя решил. Я принадлежу ночам. Меня бесит эта тупая истовость у нормальных, как говорится, смертных. Добродетельность — в одной куче с дешевыми страстишками. Не хочу иметь с этим ничего общего. Презираю. Ненавижу.
Лудивина бросилась к мусорному баку, вспрыгнула на него, чтобы взобраться на плоскую крышу галереи, вскрикнула от боли в ребрах. Она молниеносно промчалась по крышам, спрыгнула с другой стороны и рванула к уходившей вниз дорожке. Если Ишам решил сбежать, то на другом конце пешеходной улицы у него будет лишь два варианта: вернуться на парковку, где его встретит Марк, или поехать сюда.
А Джеффри, мой бедный дружище, чувствует мое состояние, мучается вместе со мной. За что, спрашивается? Для него это совершенно не имеет смысла, Энди ему чужой. Вампиры — как кошки: одну можно потрошить, вторая будет мурлыкать и бодать тебя в руку со скальпелем. Индивидуалисты. И самоотверженная любовь у них встречается не чаще, чем у кошек… правда, гораздо чаще, чем у людей.
В сущности, я тут тоже не при чем. У меня и в мыслях не было звать Энди в компаньоны. Просто очень сильно хлестнуло по сердцу, когда он отходил. Между нами протянулась такая славная ниточка чистой силы, теплой, вроде человеческой дружбы.
Она увидела велосипед чуть впереди. Ишам притормозил, чтобы оглянуться, и Лудивина воспользовалась этим, чтобы сократить разделявшее их расстояние.
— Водку лучше не пробовать, — сказал Джеффри и отобрал у меня бутылку «Фрегата». — Плохо будет.
— А так — хорошо, что ли?
Едва заметив ее, он вновь ударил по педалям, набрал скорость и покатил к грунтовой дорожке.
— Мигель, вампиры не бессмертны, что ж тут поделаешь.
Лудивина тщательно следила за каждым своим движением. Она касалась земли одними носками, строго контролировала дыхание, руки двигались в такт ногам – она скользила по улице, словно львица, преследующая добычу. Поначалу было непросто: ее тело все еще не оправилось от нападения, но, чуть согревшись от бега, оно словно расплавилось, и Лудивина свыклась с болью настолько, что смогла не обращать на нее внимания.
— Я знаю. Просто — жаль мальчишку. И вот теперь мне чертовски грустно. И злобно. Хочется башку свернуть кое-кому.
— Мигель, вампиры не пьют мертвой крови.
Ишам обернулся, с ужасом обнаружил погоню и как бешеный помчался вперед.
— Да знаю я, Джеффчик! Только от этого ни мне, ни Энди не легче! Выть хочется! Скулить! Дьявольщина…
Но львица не сдавала позиций.
Джеффри в ответ молча взял меня в охапку, как маленького. Боль в груди как будто отпустила.
— Слушай, — сказал я и отстранился, — не пойти ли прогуляться? Если водки нельзя — может, в морду можно? За други своя. Я уж найду, кому.
С каждой секундой она все больше отдалялась от него, и потому рассчитывала свой путь заранее, старалась как можно точнее откорректировать траекторию – чего не мог позволить себе Ишам, изо всех сил крутивший педали, мчавшийся куда глаза глядят, в последний миг объезжавший препятствия, тормозивший перед группой подростков, возвращавшихся из училища, или скользивший по грязной луже.
— Отличная мысль, — сказал Джеффри. — Если твой соотечественник собирается идти бить кому-нибудь морду, значит, от тоски уже не умрет.
У меня даже хватило духу усмехнуться.
Лудивина неотступно следовала за ним. Она бежала чуть позади, не спуская с него глаз, глубоко, размеренно дыша.
Мы вышли на улицу.
Параллельной проезжей улицы здесь не было, и она задумалась о том, сумеет ли Марк их найти, но тут Ишам резко повернул и выехал на узкую парковку перед высоким и длинным зданием, по виду складом. Открылась дверь, из нее вышли с десяток человек, Ишама занесло прямо рядом с ними, так что они подпрыгнули от неожиданности. Он свалился с велосипеда, ринулся прямо на людей, растолкал их и вбежал в здание без окон.
Черно-белая ледяная ночь была освещена уполовиненной криво подвешенной луной в рваной пелене облаков. Вдоль стен летела сухая метель. Автомобили, стоящие у обочин, занесло снегом, они выгибали горбатые побелевшие спины, как морские коровы на лежбище, как белые медведи — и сиреневый свет фонарей только усиливал иллюзию. Прохожие почти не попадались. Мне вдруг показалось, что мы с Джеффри, и спешащие смертные, и машины — все вместе копошимся на дне какого-то глубокого извилистого лабиринта, наполненного сумраком, собранного из стен, разрисованных окнами, как куски грубой ткани, внутри каких-то немыслимых, огромных, гротескных декораций.
— Ничего, Мигель, — сказал Джеффри, — это пройдет. Ты еще будешь бродить по снам, как у себя дома. Не волнуйся.
Лудивина бросилась следом, сквозь группу людей, и оказалась на плохо освещенной лестнице. В полумраке она заметила наверху лестницы Ишама, тот едва переводил дыхание.
— Это сны? — спросил я. — Так реально? Не может быть…
Она слышала, как неистово бьется сердце у нее в груди. Воздух начал обжигать легкие. Резко вздымавшиеся ребра разрывала боль.
— Это — плотский выход в инобытие. А что до реальности — все реально, mon cher, и кто из нас может определить, какая именно реальность — истина, а какая — иллюзия…
«Не бросать начатое. Боль – лишь послание, которое можно игнорировать».
— Кстати о снах, слушай, Джефф, только не смейся — а ты, случайно, не умеешь становиться летучей мышью?
— Отличный ход мыслей, bravo! В некоторых реальностях — еще как. Только летом, сейчас мышкам холодно. Напомни показать, Мигель.
Морщась и обливаясь потом, она ворвалась в огромный, едва освещенный зал. Кинозал. По экрану побежали титры, публика – к счастью, малочисленная – уже начала двигаться к выходу, к ней.
Мы вышли к ночному бару — и выскользнули в другое бытие. Странное это было ощущение — когда вокруг меняется воздух, как будто проходишь под линией электропередач, или через линию фронта — чувствительно встряхивает, пробегает холодом по нервам, ветерком по лицу — опа, другое! Дома как-то совместились с собственными сюрреальными тенями. Фонари вроде бы стали ярче, даже прохожие изменились. И по моим часам — около часа пополуночи. Занятно.
— Это тоже сон, Джеффри?
Ишам мчался вниз, перепрыгивая через несколько ступенек.
— Сон, но другой. Кажется, это твой сон, Мигель.
Ему удалось немного оторваться.
Я тоже подумал, что сон, наверное, мой. Откуда бы в чужом сне взяться пьяному Сереге с девицей? За мои грехи, не иначе. Но — кстати, очень кстати.
Лудивина снова бросилась вперед, сосредоточившись на своих движениях. Она знала, что все дело в ритме, пусть невозможно быстром, но постоянном, и в равновесии дыхания. Она спортсменка, она выдержит, успокоила она себя.
Серега вывалился из бара. Прямо навстречу. Большой загул. До чего ж у тебя, бедняжки, рожа тупая, даже удивительно. Впрочем, это всего-навсего художественная правда. Достоверный сон, с примесью романтического натурализма. Даже тушь у девицы размазана — черное на красном, такая красная мордочка от мороза и водки — никакой пудрой не закрасишь. Вот интересно, заметит он меня или нет? Заметил. Или я просто создаю собственный сонный сюжет?
Серега подошел ближе и ухмыльнулся. Фирменная вышла ухмылка, этакая снисходительность нового русского супермена к простому смертному. Ну-ну.
Охранник с мусорным пакетом в руках показался в самом конце зала и сделал Ишаму знак, что ему туда нельзя, но беглец тут же отпихнул его и бросился за противопожарную дверь.
— Что-й-то давно тебя не видно, Дрейк.
— Вадик помер. Переживаю.
Лудивина выскочила в центральный коридор здания: бордовое ковровое покрытие на полу, бесконечная череда афиш к фильмам и номеров кинозалов. От усталости ее поле зрения сузилось, периферическое зрение почти отсутствовало, поэтому она принялась быстро вертеть головой. Вправо. Влево.
И скорчил скорбную мину.
А Джеффри отошел на пять шагов и отвернулся. Якобы читает афишу ночного клуба. Аристократ ты мой ненаглядный, ну до чего ж ты тактичный, особенно на Серегином фоне.
Дверь рядом с написанной на стене огромной цифрой 6 медленно закрывалась, плавно двигаясь на автоматических шарнирах.
— А хоронили без тебя. И на поминки не пришел. Переживальщик…
— Я, мил друг Сереженька, пьянок не люблю.
«Там. Он может быть только там».
— Ну че ты за мужик, Дрейк?! А?!
Она рванулась внутрь и оказалась в еще одном гигантском кинозале, где на экране показывали какой-то фильм.
Меня всегда жутко раздражала его идиотская манера хватать за пуговицу. Девица захихикала. Ну до чего ж ее рыцарь, верный до самого утра, красивый и умный! Сейчас этого лоха жить научит, будь спок… Неужели мне это снится?
— Братаны говорят — когда Колян с крышей по ссорился и мужиков положил, ты от страха в обморок грохнулся! Скорая откачивала — правда, что ли?
В полутьме она едва различала сидящие, совершенно неподвижные силуэты – словно манекены.
Я улыбнулся как можно нежнее. Какой же ты дурачок, мой сладкий, да еще и ябеда! Думаешь столь дешевым способом девочку развлечь? И именно потому, что мы с тобой вроде бы никогда силой не мерились — на глаз оцениваешь, а глаз залит, да и мозги подгуляли. Ты же явно думаешь, что на голову выше, вдвое толще, ряхой шире — значит, сильнее. Ох, заблуждаешься, родной. Я б тебя и при жизни по асфальту размазал, а уж сейчас… ну, чего лыбишься, солнышко в полночь? Беги, беги скорей, пока дядя добрый!
На лестнице никого. Он не успел бы добежать до другого конца зала, до выходов возле экрана.
— У вас, Сергей Батькович, информация не проверена. Так и ошибиться недолго.
— Ты, Дрейк, вообще… ты вообще… ты лишний раз не сунешься! Переживает он! А когда Колян в Вадика стрелял — ты отсиживался, да? Отсиживался?!
Он прячется?
Как же человека заводит собственная храбрость! Обвел в поисках новых впечатлений окружающий мир мутным взором. И уперся в Джеффри.
— А чего это за козел с тобой?
Лудивина хотела крикнуть, потребовать, чтобы в зале включили свет, спросить у зрителей, не заметил ли кто человека, только что вбежавшего и севшего рядом, но тут же передумала, не желая сеять панику.
Вот это ты сгоряча. Ты упустил свой шанс, парень, и теперь точно вознесешься к благим небесам в сияющей колеснице. Ты что, маленькой собачки чадо, вякнул про моего Джеффчика? Вырвать язык.
— Джеффри, — позвал я. — Тут один плохой мальчик нуждается в кровопускании.
Пока он подходил, а Серега замахивался, я трогал языком верхние зубы. Клыки! Клыки выросли, мама дорогая! Еще какие!
Она медленно пошла вниз по ступенькам, внимательно вглядываясь в темноту в поисках знакомой фигуры. Где же он?
Серегину руку я поймал на подлете. Как бабочку изрядного размера. И морда лица у него опечалилась, как у обиженной гориллы — злые люди бедной киске не дают украсть сосиски. И нарисованная улыбка его дамы погасла и оплыла — она даже забормотала: «Мальчики, мальчики, не надо»…
Надо, Федя. Надо.
Ее громкое дыхание раздражало зрителей, сидевших вблизи прохода, даже сильнее, чем то, что она шла мимо. Она слышала, как они недовольно ворчали.
Когда Джеффри взял Серегу за подбородок и приподнял его садовую голову, в поросячьих Серегиных глазках мелькнула тоска первой в его жизни разумной мысли. И он тоже забормотал: «Мужики… ну мужики… я же пошутил… ну че вы, ей-богу… мужики…».
И тут на меня накатило — и ярость, и презрение, и отвращение к этой красной тупой морде, к этому тону заискивающему, к этому запаху перегарища, дезодоранта и тела его мерзкого — с такой силой, с такой страстью, что я схватил его зубами за горло. Как хищный зверь — какую-нибудь травоядную тварь, какого-нибудь кабана оборзевшего, тоже вообразившего себя хищником. И девка тоненько взвизгнула и умолкла.
Внезапно ее осенило: она на несколько секунд задержала дыхание и прислушалась.
Его сила, растворенная в крови, мелкая, грязноватая, как тусклый свет или остывший кофе, меня разочаровала. Пришлось выпить много, пока почувствовалось хоть что-то. Потом я оттолкнул его к стене и насладился зрелищем лица леди в черно-белую полоску, как морда зебры, с дикими глазами — и позы Джеффри, который допил то, что осталось, аккуратно, как шампанского пригубил.
Ничего.
И труп, белый-белый, рухнул на серо-лиловый снег к ногам обезумевшей девицы. А в моей душе ничто и не дрогнуло, хотя я только что впервые убил, как вампир.
Жизнь человеческая бывает бесценной. И чудесной. И уникальной. Но бывает, что, отнимая жизнь, вы отнимаете чепуху. То, что ни владелец не ценит, ни окружающие. Пил, морды бил, деньги тянул, трахался — и помер. Всяк его прискорбно вспоминает. Аминь.
Она снова сделала то же самое чуть ниже.
— Я убил его во сне? — спросил я.
— Да. Но — по-настоящему. В другой реальности смерть будет другая. Но — будет.
Сердце стучало у нее прямо в ушах.
— Понял. А девка?
— Она забрела в его кошмар. Это ее ужасный сон, я думаю. Как ты чувствуешь себя?
И вдруг, когда она уже собиралась набрать полные легкие воздуха, она услышала отрывистое, приглушенное дыхание чуть поодаль, в ближайшем к ней ряду.
— Понял, на кого буду охотиться, — сказал я и улыбнулся. — Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк! Рр-р-р!
— Нашел оправдание, Мигель? И когда же ты по взрослеешь?
Ишам спрятал нос и рот, натянув повыше ворот толстовки: он пытался вести себя как можно тише.
— Тебе же с ребеночком интереснее, дедуля!
Джефф смотрел на меня, и глаза у него светились.
Она подошла ближе, пытаясь опознать его по одному только звуку.
Между нами был сияющий мост чистой силы — как Млечный Путь, я дышал его любовью, ладаном, морозом и тонким неописуемым запахом ночи. Мне снова просто отдавали — мне слишком часто в последнее время просто отдавали, просто для тепла, и я подумал, что когда у меня будет возможность, я тоже отдам. Все, что понадобится.
Отдельно сидящая фигура в ряду чуть ниже, лицом к экрану. Просто зритель?
Вплоть до Вечности.
Лудивина двинулась по ряду над ним.
Вовка Мартынов шмякнул трубкой об рычаг. Гудки, гудки, гудки.
Он резко вспрыгнул на кресло перед ним и с потрясающей, цирковой ловкостью пошел по рядам, прямо по спинкам кресел, вниз, к запасным выходам по бокам от экрана.
Посидел минуту, зло глядя на телефон, снова придвинул его к себе. Номер «трубы». Дохлый номер. Сдвоенные гудки снова заскреблись в ухо. Аппарат выключен. Аппарат не оплачен. Аккуратист Мишка, не существующий без связи, забыл заплатить за мобильный номер. А дома не берет трубку. Или его нет дома?
Лудивина взобралась на спинку кресла и пошла за ним, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться и не упасть.
А где он уже вторую неделю?
Он был очень близко, всего в трех рядах впереди.
Мартынов задумался, поскребывая пальцем небритый подбородок. Мишка чокнутый, Мишка вечно ввязывается в сомнительные авантюры, связывается с темными личностями, развлекается такими вещами, о которых иным-прочим и думать ужасно… но Мишка есть Мишка. Он, конечно, может отправиться на Клондайк, или в Кресты, или встречаться с крестным папой Сицилийской мафии, исчезнуть на год и на два — но…
Уже в двух.
Но он во время последней встречи был слишком явственно не в себе.
Серебряные пули, чеснок и вампиры — это слишком даже для него.
Внезапно он оступился и нырнул между рядами головой вперед.
Мартынов отчетливо вспомнил Мишкино усталое лицо с синяками под глазами. С каким-то незнакомым Мартынову затравленным, потерянным выражением. И как Мишка безнадежно посмотрел на прощанье. И все это было совсем на него не похоже.
Лудивина прыгнула и приземлилась прямо на Ишама, лежавшего между рядами. Он попытался ее оттолкнуть.
Необычно, когда Дрейк не язвит и не прикалывается над всем и вся. Необычно, когда ничего не ест, ни капли не пьет, смотрит в одну точку. Куда же он впутался на этот раз? Хорошо впутался. Как никогда. И если серьезно — то не вампир же его укусил на самом-то деле!
Большая ошибка.
Неужели Мишка спятил? Неужели так может быть — чтобы человек с крученой проволокой вместо нервов, чего только не насмотревшийся, где только не побывавший, взял и сбрендил на пустом месте в мирное время? А ведь Прохоренко когда-то сказал: «Если ваш взвод будет толпой сходить с ума, то последним чокнется Мишка Ярославцев». Неужели он ошибся?
Мартынов достал справочник «желтые страницы» и стал искать телефоны справочной службы психиатрических клиник.
Она ухватилась за протянутую к ней руку, сжала ее, словно тисками, и одним сухим движением вывернула из сустава, вынудив Ишама покориться, понять, что иначе она сломает ему все кости, от локтя до ключицы.
Нет, нет, нет. Ярославцев Михаил Алексеевич, шестьдесят девятого года рождения, высокий, блондин, с армейскими наколками на плече и под ключицей, не поступал ни в психушки, ни в травму, ни в какие иные места, где может оказаться странствующий авантюрист, попавший в беду. В милиции, правда, сообщили, что Ярославцев проходит свидетелем по делу об убийстве, но куда-то запропастился, и больше о нем ничего не ведомо.
Спустя три секунды он был в ее полной власти.
А что за убийство? Свидетеля не могли — того?
Да нет. Клиент — в дурке. Наркотики, водка — белая горячка или как там… убийство в невменяемом состоянии.
В зале слышались крики и ругань.
Час от часу не легче.
— Ты кому там названиваешь? — спросила Тонечка, всунувшись в дверь комнаты.
– Вот и все! – сообщила Лудивина, едва переводя дыхание. – Это новый эксперимент, спектакль прямо в зрительном зале. Надеюсь, вам понравилось.
— Да… Мишку хотел позвать Новый Год с нами встретить. Шляется где-то.
Ишам у ее ног стонал от боли и ярости.
— Вовка, Новый Год — семейный праздник. Может, мы вдвоем, а? Я тебе подарочек сделаю — у-у…
Мартынов сгреб Тонечку в охапку, чмокнул в нос.
51
— Ладно, Тошка, ладно. Да все равно его не поймать.
Часто и мелко нацеловала в щеку, закончила длинным томным поцелуем в губы, выкрутилась из рук, улетела в кухню.
Зимним вечером сад Лудивины словно превращался в театр теней.
— Пирог буду печь! — крикнула уже оттуда.
— Тошка, — позвал Мартынов. — Я того, выйду на пару часиков? А? К одному мужику надо заскочить, он мне полштуки должен.
Здесь шел зловещий спектакль. В бледном свете луны на ночном ветру танцевали то скрюченные пальцы, то скелетоподобные, бестелесные конечности. Существа без головы. Без души. Узники собственных наваждений.
— Только недолго, — ответили в тоне категоричной директивы.
«Прямо как религиозные экстремисты».
Мартынов торопливо надел куртку и ботинки, вышел.
Мутные зимние сумерки пронизывали предпраздничные огни — и тут, и там, во всех направлениях. Елочные гирлянды мигали в окнах спиралями, свисающим световым дождем, силуэтами елочек… Шел тихий и мелкий снег; оранжевый от фонарей; пахло еловой хвоей так тонко и остро, что хотелось улыбаться и мечтать о Дедушке Морозе и мандаринах, как в детстве.
Молодая женщина сидела в темноте, в кожаном кресле, закутавшись в плед до самых плеч. Она подумала, что слишком отдалась на волю метафоры. «Бедный сад…»
И с чего, собственно, Мартынов взял, что с Мишкой что-то случилось? С чего психанул? Да закрутил Дрейк, с девочкой познакомился или что. Подумаешь. А вампиров этих для бузы придумал. Тоже мне, охотник за привидениями — с пулями из вилок!
Ишам испугался за свою жизнь.
Мартынов открыл дверь в подъезд, набрав давно знакомый код. В подъезде не горели лампочки и было совершенно темно, тени роились в дальних углах — какая-то необъяснимая вкрадчивая жуть, совершенно не свойственная простой и рациональной Мартыновской душе, тоненьким коготком зацепила сердце, потянула… Нет. Нечисто, нечисто… непонятно, почему, но нечисто.
На площадке третьего этажа Мартынов вызвал лифт. Лифт долго завывал и бухал где-то высоко вверху, наконец, растопырил свою слабо освещенную утробу. Мартынов рассмотрел в этом желтом, разбавленном сумраком свете дверь из темного дерева и связку ключей на своей ладони. Выбрал один, длинный.
Не когда он пытался сбежать от Лудивины, а за два дня до этого, когда к нему домой заявились трое ваххабитов и сказали, что говорить с полицией нельзя, что никто не должен помогать полицейским. Имам погиб по вине полицейских, сказали они. После того как Марк и Лудивина расспросили Ишама, им стало ясно, что этих троих, в числе прочих, «приглашали» для беседы в штаб-квартиру ГУВБ в Леваллуа. Это были радикалы. Пока не совершившие ничего опасного, но точно не дружественно настроенные по отношению к французскому государству. Марк сомневался в том, что они были хоть как-то связаны с их расследованием: они запугивали точно такими же словами всех правоверных, ходивших в мечеть погибшего имама. Но допросы еще шли.
С полгода назад просто кровь из носу понадобилось тайное место. Бог знает, для чего, для пустяка — но чтобы Тошка не пронюхала, а то ведь сделала бы огромного слона из мухи-дроздофиллы, как Дрейк сказал. О чем речь, сказал. Ключи для узника цепей этого, как его…
Бога брака.
Ишам сбежал, потому что боялся всего и всех.
Ключ щелкнул в замке.
Марк легко его разговорил. Он хотел узнать имена всех, кто когда-то встречался с Фиссумом, а потом исчез.
Мартынов с чувством легкой оторопи вошел в темноту, пропитанную чужим запахом. Запахом, которому здесь совсем не место. Сладким, церковным — у Мишки-безбожника… «Православие и мы», усмехнулся Мартынов. Прикрыл дверь, вошел в комнату, зажег свет.
Ишам назвал имена, удержавшиеся в его жалкой памяти, – с десяток завсегдатаев мечети, истово веровавших, но со временем отдалившихся от имама.
Напротив двери стояло Мишкино любимое кресло. Чудно стояло, необычно, развернутое спиной к столу — как кресло в зрительном зале. Дверь была на сцене, и Мартынов вышел на эту сцену, как артист в странном, тревожном, растянутом спектакле.
И остановился.
День клонился к вечеру. Марк завез Лудивину в казарму, по пути продиктовав список коллегам в Леваллуа. Это был странный день. Неприятное чувство собственной ненужности, того, что она лишь пассивно наблюдала за происходящим, слепо следовала за Марком вплоть до побега Ишама – когда ей наконец удалось взять инициативу в свои руки. Ей понравилась погоня. Адреналин. Никакого страха. Только действие. Каждый миг погони словно отпечатался у нее внутри. Следовало ли ей переживать из-за этого? Нет, ей так не казалось. Ей всегда нравилась оперативная работа…
Около кресла лежал пистолет.
Мартынов целую минуту его рассматривал: как он валяется на ковре, будто оброненная зажигалка, будто бумажка от конфеты, упавшая со стола — совершенно противоестественно и невозможно. Невозможно себе представить, чтобы Мишка бросил пистолет так — и ушел.
Марк производил на нее странное впечатление. Эта его двойственность… Ей очень нравилось, что он был с ней предупредителен, что вел себя с ней так, словно они стояли на пороге серьезных отношений, хотя на деле они лишь начали узнавать друг друга. Но порой животное начало просыпалось в нем столь резко, что ей становилось не по себе, почти страшно. Плюшевый медвежонок вмиг обращался в холодную, расчетливую рептилию: было ясно, что на свет вот-вот появится хищный зверь и что, если придется, он выпустит когти и вцепится в шею при первой же возможности. Что это – профессиональная деформация? Метод работы, выбранный им, чтобы всегда добиваться своего? Она не понимала и не знала, что и думать.
Мартынов с трудом оторвал от пистолета потерянный взгляд и оглядел комнату. Цой с плаката на стене улыбался снисходительно и насмешливо. Старый Мишкин мишка, армейский талисман, заштопанный, в голубом берете набекрень, так и сидел на диване, растопырив плюшевые лапы, уставясь пуговицами в пустоту. Рядом с мишкой валялась сумка Дрейка в виде рюкзака об одной широкой лямке — та самая сумка, с которой он заявился к Мартынову на завод.
Как-то странно цепенея внутри, сопротивляясь любым мыслям и выводам, Мартынов подошел к дивану, поднял сумку. Она оказалась расстегнута. Мартынов перевернул ее и встряхнул. Из сумки высыпались хлебные крошки, знакомая книжка в синей обложке и серебряный столовый нож с изуродованным лезвием.
Лудивина отчиталась перед полковником Жианом, обойдя молчанием не самые человеколюбивые методы, примененные Марком, затем заглянула в свой кабинет, чтобы наскоро обсудить все с Сеньоном и Гильемом.
Мартынов даже не понял, отчего это так ужасно. Просто почувствовал, как холод ползет между лопаток. Просто с отчетливой кинематографической ясностью увидел внутренним зрением, как Дрейк входит в комнату, вынимает из сумки обоймы, заряжает пистолет и садится в кресло, развернув его к дверям. Чтобы увидеть того, кто войдет. В комнату, а не в квартиру. Безумное ожидание. Нелепое. Но происходит что-то такое…
Новая игрушка из киндер-сюрприза на этот раз ждала ее на ее рабочем столе. «Имейте в виду, если я поймаю этого шутника раньше, чем он сам явится ко мне с повинной, я ему целый год буду портить жизнь!» – притворно разъярилась она.
Мартынов поднял пистолет. Вытащил обойму. Серебряные пули. Мишка ни разу не выстрелил.
Мартынов бросился в коридор с пистолетом в руке. На вешалке болталась кожаная, на меху, Мишкина куртка. Под ней стояли кроссовки.
Теперь ее это даже забавляло. Она видела, что ее коллеги явно помогают автору этой затянувшейся детской шутки.
Мишкин гардероб не напоминал гардероб Екатерины Второй. Мишка в предновогодний мороз покинул свою квартиру без верхней одежды и обуви.
Они обменялись последними новостями, договорились назавтра вместе пообедать, и Лудивина отправилась домой, убеждая себя, что все в порядке, что ей нужно побыть одной, что только это и поможет ей забыть о нападении, что не стоит использовать других для того, чтобы сбежать от собственных проблем.
Или не покидал.
Она чувствовала себя на удивление спокойно. С момента ее освобождения прошло всего два дня, но она уже сумела пережить происшедшее с ней. Ни рыданий, ни приступов паранойи, ни ночных кошмаров. Редкие вспышки воспоминаний о стоящем над ней голом мужчине, пара слезинок, краткие мгновения стресса, но в целом ничего сверхъестественного – ей нужно было жить с этим дальше, нужно было свыкнуться.
Мартынова затрясло. Он одним прыжком пересек коридор и распахнул дверь в другую комнату, почти готовый увидеть в ней мертвого Дрейка. Нелепая мысль. Комната была пуста, свет фонарей с улицы лежал на стенах косыми четырехугольниками, слабо тянуло прохладой и ладаном.
«Все в порядке. Да. Именно поэтому ты сейчас одна дома, в темноте, сидишь лицом к террасе, чтобы не терять сад из виду… но все в порядке»
За спиной Мартынова раздался слабый хлопок и треск. Свет мгновенно погас.
Мысли о расследовании занимали ее целиком, давали ей то, что ей было больше всего нужно: минуты без мыслей о пережитом.
«Лампочка перегорела. Просто — лампочка». Палец впился в спусковой крючок. Пот выступил на висках и на лбу. И по спине потекла тоненькая струйка — как вкрадчивая змейка,
Мартынов увидел, как медленный туман заклубился в искусственном уличном свете, над ковровым покрытием, будто над болотом осенней ночью. Качнувшаяся тень скользнула по лицу холодной, нежной, невидимой рукой — и шорох, шелест легко, как стайка осенних листьев, пролетел по темной квартире. Голоса, такие же невесомые, как тени, шепоты, смешки, почти беззвучные, совершенно бесплотные, мелькнувшие на самом пределе слуха в никуда из ниоткуда, на миг окружили Мартынова незримой толпой.
Чей труп обнаружили в саду Антони Бриссона? В начале Лудивина решила, что этот человек мог быть хорошо знаком с убийцей с железной дороги. Убийство по личным мотивам. Начав свою кровавую охоту, Бриссон заодно свел и личные счеты. Но теперь она уже не была в этом уверена. Вскрытие провели днем, пока Лудивина разгуливала по предместьям Парижа вместе с Марком. Отчет прислали Марку на почту, они прочли его вместе, сидя в машине, склонившись над телефоном. Ничего невероятного. Лудивине запомнилось, что на изувеченной плоти лица обнаружили волокна ткани. Убийца уничтожил лицо жертвы, изуродовал его ударами тупого предмета, возможно кувалды, но перед этим накрыл лицо тканью. В процессе в плоть впечатались волокна ткани, которую убийца затем убрал. Он обработал труп негашеной известью и закопал.
Мартынов дернулся, озираясь. Лампочка, вылетевшая из цоколя, хрустнула под ногой. Бледные лохмотья тумана, как растрепанные ленты, шевелились у самого пола на несуществующем ветру. Запах ладана, тления, сырой земли и болотных трав медленно растекся по квартире, как растекается тяжелый ядовитый газ.
Мартынов рванулся прочь от насмешливых теней, снова проскочил коридор, в стенах которого заворочались замурованные скелеты, судорожно задергал замок, выскочил на лестницу и, захлопнув дверь за собой, вылетел из подъезда. На улице было темно и по-праздничному многолюдно. Грохотали петарды; римская свечка в толпе юных счастливцев окрасила весь двор в багровый цвет, и качающиеся в красном дыму черные тени деревьев мелькали по стенам домов длинными, переплетенными, когтистыми пальцами.
«Если убийца стыдится того, что делает, он закрывает лицо жертвы. Так же поступают те, кто знаком с жертвой, кто не осмеливается смотреть, как она умирает. Антони Бриссон не любил убивать. Он делал это потому, что иначе было нельзя, потому что не хотел попасться, потому что хотел себя защитить. Новые друзья, правоверные, сделали его своим личным головорезом: они называли ему имя, но все же ему не нравилось убивать. То же верно и в случае с неопознанным трупом, Х. С ним тоже расправился Бриссон, сомнений быть не может. Он совершил убийство, потому что его попросили, но сделал это против своей воли – и потому накрыл жертве лицо. Он действовал из преданности. Он выполнял приказ силы, во много раз превосходящей его».
Мартынов остановился на обледенелом газоне. Дом напротив был ярко освещен; три окна Мишкиной квартиры выглядели темной прорехой между желтыми и розовыми светящимися клетками. Мартынову показалось, что в глубокой тьме этих квадратных провалов непонятно куда плавают мутные огоньки — но он тут же встряхнул головой, вытряхивая из нее этот вздор: просто в стеклах отражаются запускаемые мальчишками ракеты.
Просто лампочка перегорела. Просто ракеты. Просто ладан. Просто галлюцинация? Взрослый, трезвый, сильный, спокойный мужик сбежал из пустой квартиры в приступе панического ужаса, потому что испугался темноты? Просто темноты?! Зашибись…
Так же было и в случае с посредником, Лораном Браком, и в случае с основным координатором, Фиссумом. С той лишь разницей, что Х был убит так, чтобы никто никогда не сумел его опознать.
Правую руку Мартынова ощутимо оттягивал тяжелый предмет. Он машинально поднес тяжесть к глазам. Это был Мишкин пистолет с серебряными пулями.
«Потому что он мог привести прямо к террористической ячейке?»
Мартынов задрал куртку и сунул пистолет за ремень. На всякий случай.
Его ДНК расскажет нам о нем – если только он есть в наших базах данных.
Лешка пил уже третьи сутки.
Сер был мир, мутен свет — и сухая метель хлестала по железным воротам гаража наотмашь, со свистом. Стонал, плакал ветер, тоненько, жалобно. Стылая стояла ночь, одинокая ночь, беспросветная — и хоть бы было с кем поговорить, снять, скрутить тоску, душу излить! Так ведь некому, как расскажешь!
«Нет, его там нет. Если они пошли на такие меры предосторожности, то уж точно не совершат столь грубую ошибку».
Жизнь человеческая! Вот ты счастлив, спокоен, крут, любим — а вот прошел день, и ты уже по уши в дерьме. Все пошло вразнос, счастье оказалось сплошным обманом, друг предал, любимая исчезла, а ты сиди один, в темноте, в обнимку с бутылкой, мучайся, вспоминай, пережевывай, жалей! Только без толку жалеть — ничего не изменится.
Ужас как-то забылся, притупился. Да и был ли? Чего бояться-то? Не в страхе дело. Просто все вышло так…
Есть еще что-то. Точно.
И тут что-то изменилось.