Его голос разбудил Нанетт. Она с ошарашенным видом уставилась на зятя.
— Доктор, вы уже полечили нашего славного хлебопека? Хотя лучше бы он позвал заклинателя огня! В мое время жил один недалеко от Шабанэ. Бывало, плюнет на ожог, поводит по нему пальцем, подует — и все заживает!
Не в первый раз Адриану приходилось выслушивать подобные рекомендации.
— Я слышал об этих чудотворцах, дорогая Нанетт. Но мне приходится пользоваться своими мазями и повязками. Булочник пообещал мне к завтраку теплые круассаны. Ну ладно, теперь я снова попробую лечь спать. Кстати, а вы знаете, что генерал де Голль…
— Адриан, в следующий раз! — прервала супруга Мари, подавив зевок.
Она боялась, что тот снова будет бесконечно говорить о человеке, которым искренне восхищался, поэтому поспешила продолжить прерванный рассказ:
— А сколько всего происходило в Обазине, под самым нашим носом! Мать Мари-де-Гонзаг и мама Тере прятали в приюте девочек-евреек, спасая их от ужасной участи. Они правильно сделали, что никому, даже нам, не стали об этом рассказывать. Представьте, как дрожали от страха эти малышки, когда немцы захотели осмотреть помещения аббатства! Их ведь могли найти и отправить в эти ужасные концентрационные лагеря!
— Господь защитил их, — негромко отозвалась Жаннетт. — И снова-таки, к их спасению приложили руку Эдмон Мишле и его супруга! Но что меня по-настоящему пугает, так это то, что случилось шестого августа. Когда мы во Франции радовались освобождению, американцы сбросили на Хиросиму эту ужасную атомную бомбу. В газете я читала, что это можно сравнить с Апокалипсисом…
— Ты права, крошка Жаннетт! — вздохнул Адриан. — Мания разрушения, свойственная людям, не знает границ… Дай Бог, чтобы в будущем это никогда не повторилось!
Мари кивнула в знак согласия. Женщина добрая и эмоциональная, она всей душой сочувствовала тем, кто тяжело работал в трудовых лагерях, куда попал не по своей воле; тем, кто сражался с фашистами в рядах маки; бедным евреям, которых методично уничтожал нацистский режим… Сколько жутких преступлений было совершено в эту войну! Повешенные в Тюле… А сколько людей было казнено в Орадур-сюр-Глан в отместку за неожиданное нападение партизан на немецкую военную колонну…
Война принесла много горя всем французам, за исключением разве что тех, кто принял постыдное решение сотрудничать с оккупантами.
Мари разволновалась, вспомнив о Клоде, которого убили в ту же ночь, что и Леони. Этот грубоватый и нелюдимый, но в то же время робкий парень был внебрачным сыном Элоди Прессиго, жительницы Прессиньяка, и Пьера, первого мужа Мари. Узнав о существовании этого мальчика, Мари сначала очень огорчилась, но потом смирилась с очевидным: Пьер, будучи неудовлетворенным их отношениями, постоянно ей изменял. С Леони его связывала пылкая страсть. Но этот факт она предпочитала тщательно скрывать. Такие секреты хранят и из стыдливости, и чтя память умерших. Возможно, Пьер и Леони встретились в раю, обещанном Иисусом в Евангелии…
— А мне, когда я овдовела, посчастливилось снова встретиться с тобой, мой милый Адриан! — вырвалось у нее.
Супруг взял ее руку и запечатлел на ней поцелуй.
— Вы с папой сильно полюбили друг друга, правда? — поспешила спросить Камилла. — Вы быстро поженились и переехали жить в этот дом!
— И предел счастья — у нас появилась ты, моя дорогая девочка! — провозгласил Адриан, которому было приятно ловить устремленные на него растроганные девичьи взгляды.
— Это правда, — подхватила Мари. — Я была так рада переселиться сюда, в этот дом на площади, в самое сердце городка!
Она убрала со лба каштановую прядь. По случаю Освобождения она попросила Матильду, с недавних пор работавшую парикмахером, слегка укоротить ей волосы. С новой прической Мари стала выглядеть еще моложе — ей нельзя было дать больше сорока…
— Мадам Мари, время над вами не властно! — сказала Амели. — Все говорят, что вы самая красивая женщина в Обазине! Но я совсем заболталась, уже поздно, и нам пора домой.
— Это правда! — подхватила, обеспокоившись, Мари-Эллен. — Церковный колокол пробил полночь. Мама будет меня ругать!
— Спасибо еще раз! — сказала им Мари. — Благодаря вам у Камиллы и Нан получился такой замечательный вечер, несмотря на эти непредвиденные хлопоты с роженицей!
— Да, памятный выдался вечер! — подвел итог Адриан. — Я никогда не забуду 26 декабря 1945 года. До нового года осталось совсем немного. Надеюсь, что в сорок шестом жизнь вернется в обычную колею. Наша экономика все еще хромает, до сих пор в ходу талоны на продукты… Хорошо, что эта крупная фирма, «Philips», которая пришла в страну во время войны, продолжает давать людям работу…
— Папа вчера сказал, что в гранитных карьерах есть работа и рабочие приезжают сюда из-за границы вместе со своими семьями, — сказала Жаннетт. — И это очень хорошо для торговли.
— Не будь войны, у нас бы не было нашего чуда! — воскликнула Амели. — Я говорю о теноре Хосе. Если бы он не остался в наших краях, кто бы так хорошо пел в церкви на Рождество? Вы слышали его, мадам Мари? Боже, какой у него голос!
Слова Амели положили начало бурному обсуждению Жаннетт и Камиллой талантов тенора, молодого испанца, который работал в карьере.
Адриан предпочел ретироваться. Он вернулся в спальню с твердым намерением лечь спать.
Мари, разомлевшая от тепла печки, отдалась потоку мыслей.
«Какие они еще молодые и чистые сердцем! — подумала она. — Надеюсь, жизнь будет к ним добра… На мою же долю выпало много несчастий, но и много радостей! И я желаю им узнать такую же любовь, какую мы с Адрианом испытываем друг к другу …»
За годы брака их взаимное чувство ничуть не ослабло. Ее супруг все еще был очень красивым мужчиной, высоким и крепким. Думая о нем, Мари вздохнула, как юная влюбленная.
«Он сумел заставить меня забыть обо всех моих горестях. Волшебной силой своей любви превратил меня в настоящую женщину, пылкую возлюбленную… Я любила Пьера, но он не сумел разбудить мою чувственность. Адриан открыл меня мне самой. И, как говорят, я все еще хороша! В моем сердце живет любовь, а мое тело, наконец освобожденное, жаждет наслаждений. У меня нет повода грустить рядом с Адрианом! И мои дети не уехали куда-нибудь на другой конец света! Скоро я снова увижу Поля, я обещала навестить его в Лиможе, посмотреть на его страховое бюро. Матильда приглашала меня пообедать с ней в Бриве, где она в январе открывает собственный парикмахерский салон. А потом я поеду в «Бори», в гости к Лизон и ее семье. Все прекрасно!»
Мари-Эллен, Амели и Жаннетт, видя, что Мари прикрыла глаза, на цыпочках вышли из кухни.
— Я вас провожу! — предложила Камилла.
Мари, очнувшись от своих мечтаний, встала и по очереди поцеловала девушек. Нан тихо посапывала на своем стуле, и она не стала ее будить.
Камилла и Мари немного постояли на пороге, глядя вслед своим гостьям. Дул холодный ветер, вздымая вихри снега.
— Какой замечательный рождественский пейзаж! — прошептала Мари. — Наш заснеженный городок сейчас кажется воплощением рая на земле…
Камилла стояла, прижавшись к матери. Ей захотелось запечатлеть в рисунке то, что она сейчас видела: импозантное здание церкви, высокие серые дома с покатыми крышами, липы, платаны и каштаны в зимних одеждах…
Скоро они обе уже дрожали от холода.
— Я замерзла, мама! Вернемся! А завтра пойдем гулять вдвоем, только ты и я!
В кухне они застали Нанетт. Старушка уже не спала. Она засыпала золой последние тлеющие угли в печке и посмотрела на мать и дочь с удивлением.
— С каких это пор вы оставляете меня одну? И где молодежь?
— Девочки ушли, бабушка! Уже ведь очень поздно, — отозвалась Камилла. — Сегодня мы здесь устроили почти ночные посиделки!
Мари присела на стул и потянулась.
— Камилла права. А помнишь, моя Нан, как мы пугались, когда ты рассказывала нам истории про колдунов и привидения? Нам с Пьером казалось, что мы слышим шаги волка-оборотня по крыше фермы…
Камилла улыбнулась и умостилась на коленях у матери.
— Мне бы понравилось жить у тебя, если бы я была маленькой, бабушка Нан! — сказала она.
— Ты никогда не довольна тем, что имеешь! — пошутила Мари. — Кстати, когда мы заговорили о «Бори», я вспомнила, что Элоди Прессиго прислала мне письмо.
— Элоди? — удивилась Камилла. — Та странная женщина, которую мы встретили в Прессиньяке осенью? Она совсем мне не понравилась. И лицо у нее такое злое, что можно испугаться. Честно говоря, она похожа на ведьму, и даже очень!
— И откуда у тебя берутся такие сравнения? — одернула девочку мать. — Я знаю Элоди с тех пор, как она была девушкой. Ее мать, старая Фаншон, была служанкой у моего отца.
— Ты слишком добрая, а наша крошка права: если кто и ангел, то уж точно не Элоди! — пробурчала Нанетт. — Обе, и мать, и дочка, не слишком порядочные, особенно дочка. Камилла лучше разбирается в людях, чем ты, Мари. Элоди та еще шельма, это я вам говорю, и это так и есть. Знала бы ты, как она обидела твою мать, моя курочка…
Мари передернула плечами. Благородство души и религиозные убеждения побуждали ее многое прощать.
— Нанетт, не говори так! Что было, то было. И не забывай, что это благодаря ей я снова стала хозяйкой «Бори». Элоди вместе со старшей дочкой Розой нашла завещание, которое папа спрятал между страницами одной из книг в библиотеке. Элоди была так добра, что привезла мне этот документ, и я вернула себе отцовское наследство, когда на это уже не было никакой надежды. «Бори» снова стал нашим домом, и я смогла подарить его моей Лизон. Мне приятно думать, что всем моим детям достанется часть наследства. У Матильды есть прекрасная квартира в Бриве; она тоже принадлежала Кюзенакам, и мой отец там вырос. Поль получит ферму, на которой вы с Жаком так славно жили. А Камилле мы оставим этот дом. Поэтому, моя Нан, я не хочу слышать плохих слов об Элоди, которая, как и мы все, пережила немало горя. Вспомни хотя бы, что война отняла у нее сына!
Женщины обменялись многозначительными взглядами. Несмотря на то что они часто расходились во мнении по разным вопросам, обе полагали, что противостоять превратностям судьбы лучше и легче вместе, единой семьей. Поэтому обе замолчали — некоторые темы не следовало обсуждать в присутствии Камиллы.
Нанетт украдкой вытерла слезу. Сын Элоди, Клод, приходился ей внуком. Она приняла его с распростертыми объятиями, когда он пришел навестить ее за несколько дней до своей смерти от немецких пуль. Этот юноша был плодом запретной связи, однако же в его жилах текла кровь ее единственного сына. Кто бы мог подумать, что ее обожаемый Пьер сделает сына дочери старой Фаншон! Старушка каждый раз плакала, когда в разговоре с невесткой вспоминала об этом.
— Так вот, представьте себе, в июле Элоди снова собирается замуж! И всех нас приглашает на свадьбу: Адриана, меня, детей… и тебя, конечно, моя Нан! Это будет прекрасный повод побыть пару дней в «Бори».
— О, мамочка, как я рада! Скажи, а можно мне будет спать в маленькой комнате под крышей, той, которую мне показывал папа?
— Посмотрим! А теперь, Камилла, пора в кровать!
Когда Камилла и Нанетт ушли спать, Мари заперла входную дверь и с мечтательной улыбкой на губах поднялась на второй этаж. Адриан ждал ее на широкой постели, где они занимались любовью так же страстно, как и в первые месяцы после свадьбы. Каждый вечер, ложась с ним рядом и прижимаясь к его горячему телу, она забывала прошлое, которое внезапно напомнило о себе в этот декабрьский вечер 1945 года…
Перед тем как лечь, Мари в последний раз посмотрела на маленькое изображение Пресвятой Девы Обазинской, висевшее на стене над кроватью. Потом скользнула под одеяло и с жаром прильнула к Адриану.
Глава 5 Возвращение в “Бори”
3 июля 1946 года
Адриан припарковал свой «Ситроен Траксьон» — недавнее приобретение — перед металлической оградой «Бори». Мари вздохнула. Она волновалась каждый раз, приезжая в Прессиньяк. Здесь все навевало воспоминания, иногда печальные, иногда очень счастливые. И ей не удавалось скрыть свои эмоции, потому что в этих местах в свои права вступало прошлое.
Камилле, которая сидела на заднем сиденье, еще не был знаком горьковато-сладкий вкус ностальгии. Девочку переполняла радость, она все воспринимала с энтузиазмом. Вот и сейчас она порывисто обняла сидевшую рядом Нанетт. Половину пути старушка мирно дремала.
— Мы уже приехали? — спросила она, зевая.
— Конечно, ба! — громко ответила Камилла. — Мы проехали через весь поселок и мимо школы, в которой когда-то работала мама!
— Я чуть не каждый день смотрела на эту школу, когда тебя еще и на свете не было, моя курочка! — ворчливо отозвалась Нанетт.
Камилла, не теряя ни секунды, выскочила из автомобиля и побежала по аллее, ведущей к особняку. Она была так рада снова оказаться здесь, в месте, которое стало магическим благодаря рассказам матери и Нанетт о тех временах, когда они обе здесь жили.
Мари и Адриану пришлось дожидаться Нанетт. Старушка не торопилась. Отряхнув и расправив платье — из дому она выходила редко, и потому для нее было важно производить хорошее впечатление, — она оперлась на поданную ей Адрианом руку. Доктор Меснье всегда помогал ей выйти из машины. Наконец они втроем не торопясь пошли по главной аллее. Камилла уже бежала им навстречу с радостной улыбкой:
— Посмотрите-ка на ель! Кажется, она еще больше выросла с тех пор, когда мы приезжали в последний раз! Мама, посмотри, какие розы! Всех цветов!
— Да, Камилла, розы прекрасные! Наша Лизон воплотила мою мечту — создать в «Бори» розарий. Глаз радуется — столько их здесь! И я уверена, что не знаю большинства сортов. У твоей сестры легкая рука, она превратила парк в рай! Моя маленькая Элиза… Она ведь родилась здесь…
Лизон, которую никто, кроме матери, не называл Элизой, должно быть, увидела их в окно. Она поспешила выйти из дома, держа за руку сына и прижимая к груди Бертий, свою младшую дочь. Старшая дочь Мари была очень привлекательной женщиной. Светло-русые волосы она собрала на затылке в пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. В блузке в голубой горошек и широкой белой юбке с кожаным пояском, она показалась Камилле такой же красивой, как и модели на фотографиях в журнале, которые девочка так любила рассматривать.
— Мама, Лизон очень красивая, правда?
— И всегда улыбается, — доброжелательным тоном добавил Адриан.
Мари кивком выразила свое согласие и невольно залюбовалась чудесной картиной, которую являла собой ее старшая дочь с детьми. Они с Лизон всегда прекрасно понимали друг друга, тем более что и профессия у них была одинаковая. Стоило им встретиться, они тут же заводили разговор о своих учениках.
«Моя ласковая Лизон! — подумала Мари. — Как я ею горжусь! У нее золотое сердце. Она не утратила черт, которые так мне нравились, когда она была ребенком, — покладистости и самоотверженности».
Элиза, улыбаясь, торопливо шла им навстречу. Жан, которому скоро должно было исполниться три, засмеялся от радости, увидев «Траксьон». Было очевидно, что мальчику очень нравятся автомобили. В Прессиньяке машины можно было увидеть не слишком часто, потому это зрелище не утратило для ребенка прелести новизны.
Увидев Камиллу, маленький Жан вырвался, подбежал к своей тете и прижался к ней. Камилла с улыбкой склонилась и обняла мальчика. Бертий между тем уже протягивала к тете свои пухленькие ручки в надежде, что та возьмет ее на руки.
— Мой Жанно! Ты так вырос! А ты, Бертий, стала такой красавицей!
Дети обожали свою «тата Ками», как они ее называли. Лизон знала, что может со спокойной душой доверить девочке детей — они будут в надежных руках.
Нанетт чувствовала себя «на коне» — она снова в родных местах! Единственное, чего ей не хватало — это привлечь всеобщее внимание. На патуа она пожаловалась, что все хуже переносит поездку и все тело у нее занемело. Потом, уже на французском, плаксивым тоном добавила:
— Это последний раз я согласилась ехать, слышишь, Лизон? Подумать только, ради кого я так мучаюсь! Ради этой поганки Элоди Прессиго! Это надо же — в таком возрасте показываться на глаза муссюру кюре! Не всегда она бывала такой щепетильной, тысяча ангелов!
Мари спокойно слушала иеремиады Нанетт, поскольку это уже стало традицией. Их связывали настолько теплые отношения, что для размолвки нужно было нечто куда более существенное, чем эти жалобы. И все же она решила шутливо ее пожурить:
— Нан, дорогая, попридержи язычок! И перестань браниться, пожалуйста! Ты так радовалась, что едешь в Прессиньяк. Постарайся сохранить хорошее настроение.
— И когда это я ругалась? Просто и тысячи ангелов не хватит, чтобы сделать Элоди хоть чуточку добрее!
— Нанетт, не говори так!
— Ладно, я молчу! Но мы так долго ехали… С моими-то суставами… Посмотри-ка на ферму! Когда-то я там хозяйничала! Мне больно видеть ее заброшенной, и эти поля, которые засевал мой Жак… Я, может, и ворчливая старуха, но у меня еще глаза, а не дырки! Ограда вся поросла колючими кустами, вот несчастье!
Лизон положила конец сетованиям бабушки: крепко взяв ее за руку, она поцеловала старушку в щеку и сказала примирительно:
— Не убивайся так из-за фермы, бабушка. Только дом стоит пустой. Луга арендовал молодой фермер из поселка. Он уже скосил сено. Перестань ворчать! Венсан ждет нас за обеденным столом. Ты уже видела мои розы? Они так разрослись! Я обрезала их так, как ты посоветовала.
Опираясь на руку внучки, Нанетт потихоньку пошла вверх, к дому. Мари, которую Адриан обнял за талию, с наслаждением вдыхала благоуханный аромат парка. У нее дрогнуло сердце, когда она увидела каменную скамью, на которой так любила читать и укачивать детей после кормления грудью. На мгновение ей даже показалось, что отец вот-вот появится на аллее, такой элегантный в своем бархатном костюме и в черной фетровой шляпе на седых волосах…
— Мой дорогой отец! — прошептала она. — После обеда я схожу на кладбище, отнесу цветы на его могилу.
— Я пойду с тобой, — тихо отозвался Адриан. — Мне очень жаль, что я не застал мсье Кюзенака в живых, но я все равно буду рад составить тебе компанию. Я знаю, как ты его любила…
Мари в очередной раз была глубоко тронута деликатностью своего супруга и радовалась тому, что между ними царит взаимопонимание. Под ослепительным июльским солнцем они заговорщицки улыбнулись друг другу.
— Прекрасное выдалось лето! Гроз почти не было. Хорошая пора для каникул. И у меня есть еще один повод быть довольной: представляешь, мам, я начала получать пособие на детей в специальной кассе! Они положены мне по закону Ландри, который приняли в 1932-ом, ведь у меня двое детей младше пятнадцати лет. Теперь у меня есть дополнительный источник дохода! На первые деньги я купила Жану в Лиможе новые ботиночки.
— И хорошо сделала, — отозвалась Мари. — Счастье, что власти стали уделять внимание социальной политике! Правда, пришлось дожидаться 13 мая, когда в Коррезе открылось отделение Национальной кассы по выплате пособий многодетным семьям. Эти пособия облегчат жизнь многим семьям. У рабочих карьеров бывает и по шестеро детей, и всех их нужно кормить!
Лизон сочувственно вздохнула. Многодетные семьи и правда с трудом сводили концы с концами. Она решила для себя, что Жана и Бертий ей вполне хватит для счастья, тем более что свободного времени для них у нее было немного.
Чтобы сменить тему, она спросила весело:
— А ты, мама, купила новое платье для завтрашней церемонии?
— Купила! Адриан настоял, и я позволила себя уговорить. Но я выбрала довольно-таки простой наряд — не хотелось бы огорчать новобрачную. Скажи, Поль и Матильда ведь тоже собирались приехать? Они нас не опередили?
— Они приезжают сегодня вечером, к ужину, но придется забрать их с вокзала в Шабанэ. Мы соберемся все вместе у меня дома! — воскликнула Лизон. — Я так рада! Венсан с рассвета стоит у плиты. Ты же знаешь, как он любит готовить. Он приготовил твои знаменитые улитки в белом вине, фаршированные чесноком, бабушка Нан! Потом мы попробуем бараний окорок с фасолью. Мы несколько часов спорили насчет меню! Теперь вы понимаете, какие вы долгожданные гости?
Нанетт с готовностью закивала, отчего ее старательно накрахмаленный чепец трясся у нее на голове. Хороший обед — вещь прекрасная, но то, что он приготовлен мужчиной, в голове у Нанетт не укладывалось, ведь она продолжала жить по обычаям былых времен. Тогда женщины вели дом и помогали мужьям по хозяйству, участвовали в жатве и сенокосе. Мужья же не брались за домашнюю работу. Такой уклад давал женщине возможность устроить в доме все по своему разумению и чувствовать себя в нем полновластной хозяйкой. Нанетт ни за что и части своей власти не уступила бы даже своему Жаку, по которому так тосковала.
— Где это видано, чтобы мужчина возился на кухне! Мой Жак за всю жизнь ни разу не прикоснулся к кастрюле! Да мне бы это и не понравилось. Его дело — ходить за скотиной и работать в поле. Все хорошо, когда каждый занимается своим делом! Как говорила моя покойная мать, половые тряпки со скатертями не смешивают!
Лизон крепко обняла бабушку. Характер у Нанетт с возрастом не становился лучше, но все уже давно привыкли к ее ворчанию. Она всегда говорила что думала, и это ничуть ее не портило, даже наоборот. Все любили Нанетт такой, какой она была, и выслушивали ее, не позволяя себе комментариев. И только Мари иногда могла ее немного пожурить. Старушка в таких случаях обижалась, но ненадолго, и вскоре они уже улыбались друг другу.
Венсан ожидал их на пороге. Это был мужчина среднего роста, с вьющимися каштановыми волосами. В его голубых глазах читались свойственные ему простота и доброта. Его мать Луиза стояла чуть поодаль.
Лизон познакомилась с Венсаном, когда получила место учительницы в Тюле, в самом начале войны. Хотя она быстро нашла работу, ее очень огорчало то, что не встречается подходящий жених. Наконец в соседней школе для мальчиков она приметила молодого учителя. Всегда доброжелательный и улыбчивый, Венсан ей сразу понравился. Во время продолжительных прогулок по старому Тюлю молодые люди обменивались мнениями о системе образования и литературе. Встречались они обычно перед городским собором, а потом рука об руку пускались в исследование полных очарования улочек, сбегающих сверху вниз, от башни Сеги к воротам дю Мулен, по обе стороны реки Коррез. Город представлялся им учебником истории, в котором они с любопытством рассматривали красивые старинные жилища.
Лизон не устояла перед обаянием этого сдержанного и эрудированного юноши. В те времена он жил в маленькой квартирке в верхней части города. Лизон, которой очень нравились старые кварталы Тюля, любила подниматься по лестнице на улице де ла Тур-де-Маисс, чтобы повидаться с Венсаном. Она приходила запыхавшаяся, потому что поднималась, прыгая через две ступеньки. Венсан жил вместе со своей матерью Луизой, которая давно овдовела, и очень беспокоился о ее слабом здоровье. Мать полностью находилась на его иждивении, о чем Венсан сообщил Лизон, как только речь зашла о браке. Девушке Луиза, женщина добрая и скромная, пришлась по нраву. Такая же щедрая душой, как и ее мать, Лизон согласилась с тем, что жить они будут втроем.
Их жизнь очень изменилась с тех пор, как Мари подарила им «Бори». Они уехали из Тюля, сменив городскую суету на свежий воздух и тишину. Теперь у них было столько места, сколько можно было пожелать.
Чтобы не беспокоить молодую чету, Луиза поселилась во флигеле возле конюшни, где некогда жил Алсид, конюх и садовник Кюзенаков. Она навещала их так часто, как ей хотелось, хотя Лизон предпочитала сама нянчиться с детьми.
День прошел так, как и мечтала Мари. Ностальгия, нахлынувшая в момент приезда, быстро развеялась. Очень скоро она почувствовала себя абсолютно счастливой, в сердце воцарился мир. В толстых стенах отцовского дома их ожидала приятная прохлада. Обед, обильный и изысканно-вкусный, вызвал всеобщий восторг и шквал похвал в адрес повара. Скромник Венсан тут же покраснел от смущения и удовольствия. В ходе оживленной беседы незримая нить связала поселок Прессиньяк, раскинувшийся мирно на плодородных землях, и городок Обазин с его аббатством Святого Этьена, который казался драгоценным камнем в оправе из холмов.
После трапезы все семейство вышло в парк, чтобы выпить кофе за симпатичным кованым столиком, который установил там Венсан.
— Мне хочется прогуляться! — объявила Мари. — Кто пойдет со мной?
— Я пойду за тобой и на край света! — отозвался Адриан.
— И я с удовольствием! — подхватила Лизон. — После сытного обеда прогулка поспособствует пищеварению. И на улице уже не так жарко…
Нанетт и Луиза предпочли остаться дома. Они предложили присмотреть за детьми. Малышам днем полагалось спать, поэтому Камилла поднялась в детскую, чтобы их уложить.
— Вам нужно хорошенько выспаться, мои дорогие, и тогда вечером, если вы будете слушаться бабушек Нанетт и Луизу, я покажу вам кукольный спектакль! — пообещала она им.
Бертий уже спала и даже не услышала обещания тети. Маленький Жан, глазенки которого блестели в предвкушении такого удовольствия, схватил своего плюшевого медведя и стал им размахивать, воображая, наверное, приключения, в которых его любимая игрушка играла главную роль.
Перед тем как спуститься, Камилла заглянула на чердак. В комнате горничной, в которой Мари спала несколько лет, Лизон заново оклеила стены обоями и перекрасила потолок. Мебель осталась на своих местах. При виде небольшого письменного стола с бюваром из зеленой кожи девочка представила, как Жан Кюзенак на цыпочках пробирается в комнату, чтобы тайком от своей сварливой супруги поставить здесь металлическую кровать, плетеный стул и голубую керамическую вазу с засушенными цветами. Мари так часто рассказывала дочери об этом эпизоде из своей молодости, что Камилла без труда представила себе эту сцену. Лизон украсила комнату новым ковриком и повесила кружевные занавески.
— Подумать только, я буду спать здесь сегодня! — прошептала Камилла. — Это будет так здорово! Я возьму в библиотеке книгу и буду читать до полуночи, как мама когда-то!
***
Перед прогулкой Мари вместе с дочерьми нарезала великолепный букет роз, чтобы положить его на могилу Жана Кюзенака. Потом, легкие, как феи лугов, они пошли вниз по дороге, ведущей в Прессиньяк, вокруг которого раскинулось радующее глаз море зелени. Июль только начался, и на лугах еще стояли огромные стога сена, а воздух был насыщен стойким ароматом скошенной травы.
Венсан ответил на приветствие крестьянина, который ехал в повозке, запряженной парой лимузенских коров.
— Это мсье Турнье, он потихоньку свозит домой свое сено, — пояснил он Адриану. — Если задождит, оно может пропасть.
Мари с задумчивым видом следила за повозкой. На сиденье примостились двое детей в соломенных шляпах, защищавших их от солнца. Следом с вилами в руках шла женщина — без сомнения, их мать. Отец семейства, насвистывая, погонял животных. Золото хлебов казалось еще ярче на фоне растущих тут и там красных маков, в небе захлебывались песней птицы… Все напоминало Мари о ее детстве, которое прошло здесь, в Шаранте. Иногда они с Пьером помогали сгребать сено деревянными граблями, ручки у которых были слишком длинные для них, детей. Они делали из сена кучки, и Жак перекладывал их на телегу. Когда гора сена достигала высоты сиденья, он отвозил его на ферму, а дети в это время продолжали работать граблями. Вечером они возвращались домой, отдыхали и распряженные, наконец, животные.
Камилла бегала от обочины к обочине, собирая крошечные полевые цветы. Адриан и Венсан, с палками в руках, неторопливо шли по дороге. Местный обычай был соблюден: мужчины, беседуя, идут впереди, женщины — сзади. Такие прогулки не были редкостью, когда семья собиралась в «Бори», но сегодня все особенно радовались этому прекрасному и такому тихому дню, предвкушая удовольствие от вечернего общения, когда приедут Поль и Матильда.
Они прошли по песчаной дороге мимо «школ» — так местные называли школу для девочек и школу для мальчиков. Крытая галерея во внутреннем дворе, с двух сторон которого располагались солидные постройки, позволяла детям играть в свое удовольствие даже в дождливые дни. Взгляд Мари скользнул по окнам классной комнаты. Она увидела себя стоящей у учительского стола в ожидании, когда ученицы рассядутся за партами и можно будет начать урок. Преподавательская работа всегда приносила ей ощущение счастья…
Вскоре они дошли до старых каштанов, в тени которых было так приятно постоять. Мари с ностальгией рассматривала лавку бакалейщика, где продавался еще и табак. Они с Пьером часто бегали туда в дни ярмарки за ячменным сахаром и карамельками.
Приземистая, несколько обветшалая церковь не могла соперничать с церковью аббатства — красивым строением внушительных размеров. Но Камилле этот скромный храм нравился. Раздался колокольный звон. Три часа дня… Девочка взяла мать за руку и спросила шепотом:
— Мама, скажи, как называется этот колокол, а то я забыла… Ты мне рассказывала про него историю.
— О том, как Жак и Нанетт меня разыграли, когда я в первый раз шла в местную церковь? Они рассказывали мне про некую Марию-Антуанетту, у которой чудесный голос. Я слушала их и не решалась спросить, о ком они говорят. А оказалось — о колоколе, о том самом, который звонит и теперь!
Наконец они вошли на территорию кладбища. Остановившись перед могилой отца, взволнованная Мари с трудом сдерживала слезы. Сердце сироты не могло утешиться после потери этого так поздно обретенного родного человека, несмотря на то что Адриану удалось восполнить эту потерю и сделать ее абсолютно счастливой. Однако она не захотела слезами портить настроение своим спутникам.
— Я такая эмоциональная! — сказала она извиняющимся тоном. — Со времен войны я плачу без особой причины. Не обращайте на меня внимания!
— Мамочка, не извиняйся, в этом нет ничего плохого, — возразила Лизон. — Это время было трудным для всех нас. А ты так волновалась о Поле и Адриане!
Мари кивнула в знак согласия. Взгляд ее остановился на фотографии, которую по ее распоряжению прикрепили к гранитному надгробному кресту: пятидесятилетний Жан Кюзенак спокойно смотрел вдаль. В его взгляде было столько ласки и доброты…
— Мне бы хотелось знать твоего папу, — шепнула ей Камилла.
— Он тоже был бы рад тебя узнать, дорогая! Он был таким добрым и любящим! — отозвалась Мари. — А еще — щедрым, справедливым… Он бы обожал тебя… Думаю, он оберегает нас, находясь на небесах.
Последние слова она произнесла едва слышным шепотом. Адриан обнял супругу за плечи.
— Идем, Мари! Жизнь продолжается, не забывай об этом.
И они пошли обратно. Лизон и Венсан вели за руки Камиллу, которой немного взгрустнулось. Вскоре они снова оказались на центральной площади поселка. Они обошли ее по кругу, прошли мимо лавочки саботье, затем мимо мастерской тележника, перед которой высились горы колес — поломанных и новых. У последнего работы было немало, хотя количество автомобилей в этих краях постоянно увеличивалось, не говоря уже о проезжающих через поселок.
Перед булочной, откуда разносился вкусный запах еще теплого хлеба, они столкнулись с Элоди Прессиго. Исхудавшее лицо, опаленное солнцем и иссушенное ветрами, неопрятные волосы искусственного светлого оттенка, слегка согбенные плечи — будущая новобрачная имела жалкий вид. Камилла с тяжелым сердцем пожала ей руку. Что бы ни говорила мать, Элоди точно была похожа на ведьму!
— Вся семья в сборе, как я посмотрю! Очень любезно с вашей стороны проделать такой долгий путь, чтобы побывать у меня на свадьбе. У нас будет много гостей, я так и заявила моему Фирмену! Он славный парень, вы сами завтра увидите! — сказала Элоди.
Мари ей улыбнулась, несмотря на свое очевидное замешательство. Адриан был не больше нее расположен к подобного рода беседам, однако он отозвался со свойственной ему галантностью:
— Да, завтра увидимся, дорогая мадам Элоди! Ровно в десять мы будем у церкви!
Элоди была не прочь поболтать еще, но Мари вежливо простилась. Камилла обогнала мать и зашагала рядом с Венсаном, которому не хотелось задерживаться в поселке, — он и так частенько бывал там. Он предложил всей компанией сходить в Волчий лес и поискать шампиньоны.
— Возьми с собой Адриана и Камиллу, — предложила зятю Мари. — Я возвращаюсь в «Бори». А ты, Лизон?
— Я пойду с Венсаном, мамочка. Если, конечно, тебе не будет грустно возвращаться домой одной…
Камилла схватила мать за руку.
— Не беспокойся, Лизон, — я иду с мамой. Я обещала Жану и Бертий показать им кукольный театр.
Мари вздохнула с облегчением. Ей совсем не хотелось бродить под кронами Волчьего леса. Одного названия было достаточно, чтобы погрузить ее в омут воспоминаний.
«Там я пообещала Пьеру стать его женой… А он поклялся, что будет всегда меня любить! Мы были такие юные, нам едва исполнилось по шестнадцать. Местные старики уверяли, что вода этого родника творит чудеса. Мы доверили ему свои самые заветные желания в надежде, что они исполнятся. Мне хотелось стать учительницей, и мне повезло — моя мечта осуществилась. Пьер сказал, что хочет на мне жениться и что это — его самое горячее желание…»
Камиллу долгое молчание матери удивило. Понаблюдав за ней исподтишка, она заключила, что мать мыслями перенеслась в прошлое. Девочке это казалось чудесным, ведь ее собственная жизнь, по ее мнению, была такой банальной! Подталкиваемая любопытством, она осмелилась задать вопрос:
— Мама, а ты часто бывала в Волчьем лесу?
— Часто. Это было очаровательное и безлюдное место. Теперь, когда стало меньше кустов и зарослей, люди ходят туда чаще. Давай лучше поговорим о завтрашней свадьбе и о твоем платье. Ты вынула его из чемодана, чтобы оно расправилось? Я хочу, чтобы ты была красивой! Давай я накручу тебе волосы на папильотки, и завтра ты будешь вся в кудряшках! Что скажешь?
— Почему бы и нет? Мама, а мне обязательно идти завтра с вами? Думаю, мне там будет скучно. И эта Элоди мне совсем не понравилась!
— Никто и не заставляет тебя ее любить, дорогая! — сказала на это Мари. — Разве не учили тебя на уроках Закона Божьего, что нельзя судить о людях по их внешности? Не суди Элоди строго. Разве она виновата, что не родилась с таким симпатичным личиком, как у тебя? В жизни, чтоб ты знала, она пережила немало горя.
Девочка замолчала и после недолгой паузы добавила неуверенно:
— А бабушка Нан говорит, что Элоди делала тебе гадости, и очень часто…
Мари подосадовала про себя на болтливость Нанетт, которая если уж питала к кому-либо неприязнь, то не стеснялась демонстрировать это при каждом удобном случае. Что еще она могла рассказать Камилле? О некоторых событиях жизни матери девочка не имела представления. И никто не собирался объяснять ей, каким образом связана Элоди Прессиго с их семьей. Мари пояснила с улыбкой, которая, несмотря на все ее усилия, получилась вымученной:
— Элоди, как ты помнишь, была дочкой старой Фаншон, служанки Кюзенаков. Когда я жила в «Бори», Элоди с матерью приходили стирать белье. Видела бы ты их с тачками и стиральными досками! Головы они повязывали старыми платками и так и сыпали сплетнями. Элоди смотрела на меня презрительно и подтрунивала надо мной, ведь она была на пять лет старше. Для нее я была девчонкой. Сама она уже была симпатичной девушкой и любила танцевать на деревенских праздниках. Теперь ты сама видишь, что ни у меня, ни у нее нет причин для неприязни. И уж тем более не за что называть ее ведьмой!
— Насмехаться над младшими нехорошо! — не сдавалась Камилла.
— Я простила ее, как меня учили дорогие сестры в обазинском приюте. А когда я стала «барышней из “Бори”», Элоди наверняка мне завидовала. Сама она вышла замуж как раз перед началом войны, в 1914 году.
Мари не стала объяснять дочери причину столь поспешного бракосочетания. Нанетт сказала бы, что Элоди «согрешила» — она ждала ребенка.
— И вот она вышла замуж и у них с мужем должен был появиться ребенок. Жизнь обещала быть простой и приятной, но увы — ее супруг погиб на войне, как и сотни других. Как грустно! Это была настоящая бойня, Камилла! Наши края совсем опустели, потому что молодые мужчины и даже не очень молодые — все уходили на фронт. Оставшись вдовой, Элоди жила с ребенком на крошечную пенсию. Всю жизнь она подрабатывала тем, что убирала в домах других людей. Ты только представь себе, как это тяжело!
Камилла кивнула, следя глазами за полетом черно-белой сороки, — ей показалось, что птица их преследует.
— А потом, — продолжала Мари, которой хотелось, чтобы сердце дочери научилось прощать, — Элоди потеряла младшего сына, Клода. Он был в отряде маки во время Второй мировой, здесь, в Коррезе, и погиб в бою. Я с ужасом вспоминаю то страшное время. Клод был хорошим парнем. Сначала Элоди потеряла мужа, потом сына. Для матери не может быть ничего страшнее!
Мари снова сознательно умолчала о некоторых моментах их взаимоотношений. Камилле не следовало знать, что Элоди требовала у нее деньги, все чаще и больше, на воспитание своего Клода. Адриану пришлось почтовым переводом пересылать ей немалые суммы, лишь бы только сохранить мир в семье, а в особенности покой исстрадавшейся Нанетт, которая понятия не имела о существовании этого незаконнорожденного ребенка. Она так горевала после смерти сына, Пьера, зачем же было делать ей еще больнее? У погибшего за родину в таком юном возрасте Клода и Поля, Матильды и Лизон был один отец. Этого Камилла тоже не знала.
«Как объяснить девочке, которой всего тринадцать, что отношения между людьми бывают очень сложными? — спрашивала себя Мари, крепко сжимая в руке ручку дочери. — Я не могу признаться ей, что Пьер обманывал меня с Элоди и что в этом есть доля моей вины. Я не смогла удовлетворить его потребности. Он так желал меня, а я давала ему так мало… Не то, чего он хотел… Когда она повзрослеет, я все ей расскажу. Не хочу, чтобы она думала, будто я ее обманываю!»
Камилла внимательно слушала объяснения матери. Ей было немного стыдно за то, что она так нехорошо говорила о человеке, которого совсем не знала. И все же Элоди казалась ей женщиной, которой нельзя доверять, и она ничего не могла с этим поделать.
Вскоре за поворотом дороги появился красивый особняк на вершине холма. Камилла ускорила шаг, желая поскорее оказаться в спокойной обстановке старого дома, где в гостиной пахло воском, которым натирали мебель, а пол в просторной кухне по давней традиции был выложен плиткой… Да и племянники, должно быть, уже заждались ее в предвкушении долгого вечера с играми и, конечно, кукольным спектаклем.
— Не волнуйся, мамочка, я буду со всеми вежливой и постараюсь завтра не скучать на свадьбе! — сказала она. — Но… я немного боюсь этих мальчишек из поселка. На Пасху они обозвали меня мерзкой мещанкой, когда я сказала, что мой папа — доктор!
— Сочувствую тебе! Но они просто глупые дети. Когда я была твоего возраста, в поселке меня дразнили «drolla bastarda», что означает «незаконнорожденная». И только за то, что раньше я жила в приюте. Не бойся, Поль сумеет тебя защитить. У тебя золотой старший брат, помни об этом. Он никому не позволит тебя обидеть!
Успокоенная девочка поцеловала мать. Мари, видя, что Камилла так и не прониклась добрыми чувствами к Элоди, несмотря на все ее усилия, решила попытаться снова:
— Хочу, чтобы ты знала еще кое-что, дорогая, — сказала она. — В последнюю войну Элоди, которая очень переживала из-за сына, приехала к нам в Обазин, чтобы узнать о нем. Мы с твоим отцом приняли в своем доме эту жалкую, убитую горем женщину. Даже Нанетт ее пожалела. Поэтому сегодня я радуюсь, что она выходит замуж за этого господина Фирмена Варандо, у которого, думается, есть кое-какие средства. Ему не хотелось доживать свои дни в одиночестве, и он предложил Элоди выйти за него замуж. Теперь она отдохнет, и она это заслужила! Уверяю тебя, она вовсе не плохой человек!
Камилла кивком дала понять, что усвоила урок. Вообще-то судьба Элоди не слишком ее интересовала. Она больше думала о том, что скоро увидится со старшим братом, которого обожала. Только это сейчас имело значение.
— Я так рада, что увижу Поля! — воскликнула она. — С тех пор, как он открыл страховое бюро в Лиможе, он стал так редко приезжать в Обазин!
— Ты права, моя Камилла, но ведь он часто нам пишет! И сегодня нам особенно повезло, ведь приедет и Матильда! Думаю, скоро она выйдет замуж. О, посмотри-ка, кто вышел нас встречать, — Нанетт и малыши!
Растроганные Камилла и Мари обменялись взглядами. В золотистом вечернем свете пожилая женщина в черных, если не считать белоснежного чепца, одеждах, одной рукой державшая за ручку Жана, а второй прижимавшая к своей груди Бертий, представляла собой необычное и вместе с тем волнующее зрелище.
— А вот и вы, мои курочки! — воскликнула Нанетт. — Посмотрели бы вы, как эти двое слушаются свою прабабушку! Ангелы, да и только…
Глава 6 Свадьба в Прессиньяке
4 июля 1946 года
На площади в Прессиньяке собралась оживленная и шумливая толпа. Церемония бракосочетания в таких маленьких сельских общинах всегда вызывает живой интерес, а Элоди и ее суженый Фирмен Варандо пригласили на свадьбу добрую половину жителей поселка. Здесь были крестьяне и торговцы с супругами, старики в надвинутых на глаза беретах, опирающиеся на палочки, и весь этот «бомонд» совершенно спокойно соседствовал с персонами куда более значительными — мэром, нотариусом, их женами и детьми.
Мари с некоторым смущением наблюдала за всеобщим оживлением. Она знала большую часть собравшихся, и все же ее не покидало ощущение, что для жителей поселка она стала чужой. Казалось, невидимый барьер теперь отделял ее ото всех этих людей. Она узнала и некоторых своих бывших учениц, но так и не решилась ни к одной из них подойти. И это ее немного огорчало.
«Я слишком нарядно оделась, — упрекала она себя. — Я же говорила Адриану! Эта шляпа из органди, бежевое шелковое платье… Это слишком роскошно! Они-то запомнили меня девчонкой в галошах… И вот я являюсь сюда, разряженная в пух и прах, этакая супруга доктора!»
Эти размышления удерживали ее от участия в общем веселье. Она стояла у подножия памятника погибшим в войне 1914—1918 годов. На постаменте стоял солдат пуалю[4], в руке у него была винтовка, на голове — каска. Возвышаясь над хохочущими, наряженными в яркие одежды жителями поселка, собравшимися здесь в этот летний день 1946 года, он, казалось, со строгим видом наблюдал за ними.
Но не только Мари чувствовала себя не в своей тарелке. Те же ощущения испытывала и Элоди. По правде говоря, в сельской местности нечасто увидишь пару старше пятидесяти, решившуюся предстать перед кюре. Будущая новобрачная успела пожалеть о том, что пригласила столько народа. Ей приходилось прокладывать себе путь сквозь толпу, держа под руку своего седовласого жениха.
— Смотрите-ка, Фирмен и Элоди! Они идут!
Лизон и Матильда воспользовались тем, что толпа немного отхлынула, чтобы подойти ближе к своей матери. На старшей дочери Мари было светлое простое платье, из украшений она надела только нитку жемчуга. А вот экстравагантный наряд средней вызывал возгласы восторга и удивления. Скромность была Матильде неведома. Она знала, что все считают ее очень красивой, и любила привлекать к себе взгляды. Сегодня на ней было туго стянутое в талии красное платье с головокружительным декольте. От отца она унаследовала не только черные волосы и смуглую кожу, которая уже успела немного загореть, но и выразительные черты лица и красивые карие глаза. Мари долго любовалась ею, но к восхищению примешивалось раздражение. Наконец она сказала:
— Матильда, тебе не стоило так сильно краситься! Что, увидев тебя, подумает кюре? В Дом Божий не входят с такой раскраской на лице!
— Мама, у тебя талант портить людям настроение! Разве ты не заметила, что моя помада подобрана в тон платья? Я купила его специально для этого дня. В Бриве это последняя мода! Побольше цвета, веселья… Война закончилась! Хватит лишений, и да здравствует Америка! В последнем фильме, что я видела, исполнительница главной роли, Ава Гарднер, была накрашена, как я! Кстати, говорят, я на нее похожа. И мой жених так считает. А ты что скажешь?
— И где он, этот отважный юноша? — прыснула Лизон.
Матильда тряхнула черными волосами и ответила в таком же шутливом тоне:
— Я не захотела брать его с собой! Эрве настаивал, он хотел со всеми вами познакомиться, но я была против! Я хочу насладиться обществом родственников… по-холостяцки. Хотя бы еще раз!
Свободные манеры Матильды и ее современный лексикон приводили ее родных в замешательство. Молодая женщина была похожа на бурлящий родник, вечно куда-то стремящийся, свободный и неукротимый. Маленькая дикая кошечка, которая требует к себе внимания и ласки, искусно пряча свои страхи и слабости за игривостью и острыми коготками, — Матильда была выше их понимания. И тем не менее все они любили ее и принимали такой, какая она есть.
Мари воздержалась от дальнейших комментариев: дочь она все равно не могла изменить. Она поискала глазами Адриана и увидела, что он оживленно беседует с помощником мэра. Пару минут она рассматривала своего любимого мужа, того, кто сумел приручить ее тело и душу. Он был таким красивым! Высокий рост и горделивая посадка головы делали его похожим на английского джентльмена, серебристые волосы поблескивали на солнце. Ей захотелось пробраться сквозь толпу к нему, подойти и прошептать на ухо слова нежности, которые уже готовы были сорваться с ее губ: «Моя любовь, мой нежный и такой красивый Адриан! Знаешь ли ты, как сильно я тебя люблю? Если бы я могла выйти за тебя второй раз, я бы не колебалась ни секунды…»
В этот момент в поле ее зрения появились Поль и Камилла. Она перевела взгляд на младшую дочь. В атласном розовом платье с пышными рукавами девочка была хорошенькой, как картинка. Прическа из завитых волос удивительно шла ей, а прыгающие у лба кудряшки придавали шаловливый вид. Поль в своем строгом сером костюме в полоску был очень привлекательным.
«Он тоже похож на меня, — подумала Мари. — У него мой подбородок и мой лоб. Волосы чуть светлее, почти как у моего отца. Только Матильда взяла много от Пьера, и не только во внешности, но и в характере… Увы!»
Да, Пьер был раздражительным и гневливым. Мари вспомнила его приступы холодной ярости, раскаты его голоса… Сколько раз он грохал по столу своим крепким кулаком… Причиной всех этих перепадов настроения были страдания, которые он скрывал и которые Мари, тем не менее, легко читала по его лицу. Ревность! Вожделение! Невысказанные желания! Фрустрация! Она так и не смогла стать такой подругой этому страстному мужчине, какая была ему нужна. И ее природной мягкости оказалось недостаточно, чтобы спасти их супружеский союз. Пьер искал свою вторую половинку — женщину, снедаемую таким же сильным огнем, какой полыхал и в нем самом… Мари же была полной противоположностью его идеала. В своей дочери она узнавала то же отсутствие чувства меры, тот же пылкий темперамент и… неспособность прислушаться к голосу разума. Матильда временами позволяла себя уговорить, однако ее натура всегда брала верх.
«Интересно посмотреть на ее счастливого избранника, сумевшего завоевать ее сердце и не обжечь при этом себе крылья… Что ж, будущее покажет, как долго бедный Эрве продержится с ней рядом. Только бы Матильда была счастлива в супружестве!» — со вздохом подумала Мари.
Наконец к ней вернулся Адриан в сопровождении Венсана. Судя по их лицам, оба были довольны общением с жителями Прессиньяка.
— Знаешь, Мари, хорошенькие же вещи я узнал о сегодняшнем новобрачном! — сказал ей тихо Адриан. — Говорят, он обогатился на спекуляциях где-то в Лиможе, если я правильно понял. И он даже этого не скрывает! Невероятно! Война не для всех стала несчастьем. Какой стыд! И все же наш мсье не любит, когда ему об этом напоминают.
— Заметьте, в наших краях он такой не один, — сердито отозвался Венсан. — Я и других знаю. В школе мальчики иногда невольно проговариваются о том, чем их родители занимались во время оккупации.
Мари посмотрела на мужчин умоляюще и сказала:
— Война закончилась, забудем о прошлом! Более того, мы никогда не узнаем об этом правды. И не нужно принимать на веру все слухи: здесь, в Прессиньяке, — я это знаю по своему опыту, — у людей длинные языки!
Послышались возгласы, смех и приветственные крики. Новобрачные здоровались с гостями, пожимали протянутые руки, расцеловывали в щечки детей. В белом платье с золотым пояском, Элоди, казалось, пребывала на вершине блаженства и была горда собой. Маленькая соломенная шляпка с короткой вуалью слегка притеняла ее лицо с печатью прожитых лет. Она была красиво причесана, но накрашена так же чрезмерно, как и Матильда.
Перед тем как подняться на паперть, Элоди обвела взглядом собравшихся и, заметив Мари, помахала ей рукой. Адриан шепнул жене:
— Элоди нас увидела! Полагаю, она хочет представить нам своего будущего супруга. Нам точно нужно к ней сейчас подойти?
— Давай будем любезными, — так же тихо отозвалась Мари, — и пойдем поздороваемся. Это элементарная вежливость.
Адриан с уважением посмотрел на жену. Природная доброта Мари не переставала его удивлять. Она простила Элоди зависть и обиды, она даже пыталась быть любезной по отношению к этой мегере, когда-то без угрызений совести вымогавшей у них деньги.
— Дорогая, какое счастье, что я на тебе женился! Твоя добросердечность меня поражает! Кто угодно на твоем месте ненавидел бы Элоди.
— Думаю, ты прав, — сказала Мари тихо. — Но к чему ведет ненависть? И Господь учит нас прощать.
Чета Меснье двинулась вперед. Гости, впечатленные элегантностью их нарядов, а еще больше их общественным положением, размыкали свои ряды, давая им пройти. Разговоры стихли, все навострили уши, чтобы услышать, если получится, хотя бы обрывки разговора между ними и женихом с невестой.
— Фирмен! — позвала Элоди, которой было приятно показать, какие у нее связи в обществе. — Хочу представить тебе наших почетных гостей — Мари, ту самую, ее еще прозвали «Мари из “Волчьего Леса”», и ее супруга, доктора Меснье. Были времена, когда они мне здорово помогли…
Фирмен Варандо круглыми от удивления глазами смотрел на Мари. У этого шестидесятилетнего господина была не слишком приятная наружность: лысина, лицо с красными прожилками, довольно полный… Воспитание тоже оставляло желать лучшего, поскольку он воскликнул с явным изумлением и очень громко, так что его услышала вся притихшая площадь:
— Черт побери, Элоди! Ты надо мной смеешься! Это не может быть та Мари, о которой ты мне все уши прожужжала!
— Говорю тебе, это она! — тоже громко ответила невеста, дергая его за руку.
— Но… Ты говорила, она наших с тобой лет… А передо мной молодая и симпатичная дама, с которой я охотно пошел бы танцевать! Настоящая красавица!
— Ты несешь вздор! — сердито одернула его обиженная Элоди. — Мари, скажите ему сами! Иначе он с места не сдвинется, а мсье кюре нас уже ждет!
Адриан отвернулся, силясь сдержать приступ гомерического хохота. Ситуация стала затруднительной для самой Мари, которая, чтобы Элоди не расстраивалась, поспешила положить конец нелепой сцене:
— Мсье Варандо, я и правда та самая «Мари из “Волчьего Леса”»! Благодарю вас за комплименты, хоть и не думаю, что я их заслужила. Что до танца, то об этом мы поговорим позже. Элоди права: вас ожидает отец Андрэ, и Мария-Антуанетта уже качается — так ей не терпится ознаменовать своим звоном ваш союз. Нужно идти!
Мари говорила негромко, при этом ободряюще улыбаясь Элоди. Она не заметила, каким недобрым взглядом ответила ей пока еще невеста.
Появление Поля разрядило обстановку, и каждый вернулся к исполнению своей роли на этом празднике. Молодой человек увлек мать и отчима за собой. Элоди поймала руку своего возлюбленного, и пара, наконец, направилась в церковь, по пути обмениваясь колкими фразами.
— Я тебе это припомню! — сказала она Фирмену. — Не слишком ты церемонишься, любой бабенке начинаешь зубы заговаривать… И это в день нашей свадьбы! Ты мне за это заплатишь!
— Ты мне столько гадостей наговорила про эту женщину… Я поверить не мог, что это — та самая Мари! — отвечал на это Фирмен. — На вид-то она — чистый ангел!
— Как говорится, не все то золото, что блестит! Эта каналья кого хочешь обведет вокруг пальца! Сначала строила из себя принцессу в «Бори», потом вышла замуж за доктора из Обазина! А ее платье? Ты видел ее платье?
— Еще бы! — игриво отозвался Фирмен. — Но больше я примечал то, что под платьем! И скажу тебе, ради этого стоило задержаться!
Элоди попыталась сделать вид, что ее позабавило это замечание, однако ей плохо удавалось скрывать раздражение. Наконец они переступили порог церкви и направились по центральному проходу к алтарю. Гости, толкаясь, следовали за ними.
Поль, как и подобает внимательному сыну, вместе с матерью и отчимом подождал, пока закончится сутолока.
— Теперь можно идти. Народу собралось столько, что нам не хватит мест, если мы не поторопимся!
Во время церемонии Мари почти не слышала слов священника. Она не чувствовала себя причастной к происходящему, не питала особой привязанности к невесте и жениху и не имела особого повода радоваться их союзу. Взгляд ее блуждал по нефу, хорам и витражам, сердце сжималось от боли. В этом таком знакомом месте 30 апреля 1916 года состоялась другая церемония, в которой она была одним из главных действующих лиц.
«Здесь я вышла за Пьера. Он был такой красивый в своем черном бархатном костюме! Он шел ко мне, стараясь не хромать, ведь у него был протез. Бедный! Какое несчастье — лишиться ноги! После этого характер у него испортился. И все же я его любила. И была уверена в своих чувствах. Я еще не знала, что такое любовь… Я была так молода и невинна…»
Когда новобрачные обменялись кольцами, заиграла фисгармония. Музыка взволновала Мари, которая на этот раз вспомнила о похоронах отца, состоявшихся в декабре 1922 года. Жана Кюзенака в этих краях очень любили, поэтому церковь с трудом вмещала тех, кто пришел проводить его в последний путь.
Мари уже готова была заплакать, а потому вздрогнула, когда сын Поль тронул ее за руку и прошептал:
— Мам, посмотри на очаровательную девушку, которая так хорошо играет! Ты ее, случайно, не знаешь?
Мари поднялась на цыпочки и увидела девушку с длинными прямыми волосами ярко-рыжего цвета. Она была абсолютно поглощена игрой: взгляд скользил по партитуре, ловкие пальцы — по клавишам.
— Нет, я не знаю, кто это. Но я уже так давно не живу в Прессиньяке!
— Жаль, — прошептал Поль с мечтательной улыбкой, которую тоже унаследовал от матери. — Я нахожу ее восхитительной!
— Нас пригласили на свадебный банкет, дорогой. Возможно, там ты сможешь рассмотреть ее как следует.
— Надеюсь! Кое-что нас уже объединяет — любовь к музыке.
Мари едва заметно усмехнулась. Интерес сына к этой еще незнакомой музыкантше отвлек ее от печальных мыслей. Поль купил себе аккордеон и довольно неплохо на нем играл.
— Слава Богу, церемония заканчивается… — со вздохом прошептал Адриан на ухо супруге. — Не могу дождаться, когда мы окажемся на свежем воздухе. Не находишь, дорогая, что церемония бракосочетания нашей общей знакомой, Амели Лажуани, была намного трогательнее и… приятнее?
Матильда и Камилла, которые услышали его последние слова, закивали. Они о свадьбе подруги сохранили самые теплые воспоминания.
Восьмого июня этого года Амели вышла замуж за Леона Канара, брата милой Жаннетт. Аббатскую церковь для церемонии украсили цветами, дорогу к алтарю усыпали розовыми лепестками. Обряд венчания совершил не кто иной, как аббат Бурду. Перед фисгармонией стояли мать Мари-де-Гонзаг и сироты — они вкладывали в пение всю душу. Церемония получилась необыкновенно трогательной, и Мари тогда ободряюще улыбалась взволнованной невесте.
— Свадьбы бывают разные, — заключила Лизон.
Молодая женщина вспоминала свое торжество, еще крепче сжимая руку Венсана. Луиза и Нанетт сидели чуть поодаль и шепотом обменивались впечатлениями, посматривая на Жана и Бертий, которые зевали от скуки, но сидели смирно.
Из церкви Элоди вышла в прекрасном расположении духа, сжимая руку своего супруга. Теперь она для всех была мадам Варандо, чему несказанно радовалась. Фирмен тоже всем улыбался, вертя головой. Он был счастлив тем, что в этот праздничный день все взгляды обращены на него. Он поселился в Прессиньяке около года назад, и в голове у него зрела масса прожектов, в том числе и занять пост мэра.
— Вот они удивятся, когда увидят накрытые столы, Элоди! — шепнул он жене. — Я не поскупился на угощение. Вино будет литься рекой, я заказал даже шампанское! Теперь расслабься и будем праздновать!
Элоди вздохнула с облегчением. Фирмен пообещал ей жизнь в достатке. И он не соврал. «Теперь пришло время забыть о своих горестях, — повторяла она про себя. — Никогда мне больше не придется убираться в чужих домах! Никто больше не станет обращаться со мной, как с прислугой. В будущем всем придется относиться ко мне уважительно, а не то…»
Между церемонией венчания и началом банкета образовалась пауза. Гости, собравшись на паперти, разговаривали и шутили в свое удовольствие.
Луиза воспользовалась моментом, чтобы уйти вместе с маленькой Бертий. Церемония и так была слишком долгой для такой малышки, поэтому, чтобы не заставлять ее скучать на банкете, мать Венсана сама предложила отвести ее домой и остаться там вместе с ней. Адриан отвез их в «Бори» на своем «Траксьоне» и вернулся к семье.
Что до Нанетт, то настроение у нее было прекрасное. Сам воздух родных мест придавал ей сил, равно как и возможность увидеться со старыми знакомыми, за накрытым столом вспомнить прошлое и послушать последние сплетни. А сплетен набралось за эти несколько лет немало: рождения, смерти, перемены в жизни у одних, у других… Разговоров хватило бы и не на один банкет. Она произнесла тихо:
«Es malaisat d’aver la chamisa neta e lo cuu chijos!»[5]
Стоявшая рядом с бабушкой Матильда среагировала моментально. Не такая благодушная, как мать, она терпеть не могла, когда старушка изъяснялась на патуа.
— Она снова за старое, мам! — пожаловалась молодая женщина. — Что она сказала?
Мари со смущенным видом пожала плечами и перевела:
— Что-то вроде: «Дурная молва идет за вами следом».
Камилла, которая старалась не пропустить ни слова из разговора взрослых, услышала достаточно.
— Я точно знаю, что ба сказала не так вежливо! — заявила она.
На этот раз Мари по-настоящему рассердилась. Обернувшись к Нанетт, она проговорила с укором:
— Хватит говорить глупости! Какой стыд! И о чем ты только думаешь?
Однако Нанетт не обиделась. Улыбаясь, она направилась туда, где ее ждали подруги. Вот с кем она сможет точить лясы, и при этом никто не станет ее поминутно одергивать!
Когда гости сели за стол, оказалось, что все местные старушки, одетые в черное и с лимузенскими чепцами на волосах, устроились по соседству. Нанетт словно бы растворилась среди них — у всех были седые волосы, загорелые морщинистые лица и одинаково радостные улыбки; все говорили на местном диалекте, что было очень удобно — чужаки их просто не понимали!
Фирмен Варандо торжествовал: вино лилось рекой, гости угощались на славу. Столы установили в просторном ангаре, который Варандо прикупил вместе с близстоящим домом. Три местных женщины, исполнявшие роли официанток, бегали взад и вперед, разнося тяжелые блюда с приятно пахнущими яствами. На украшенной зелеными ветками и бумажными цветами эстраде оркестр играл модные ритурнели. Гости оживленно беседовали, и их голоса звучали все громче и громче.