Нет ничего удивительного в том, что некоторые люди теряли достоинство и человеческий облик. Встречались и такие, кто жировал на чужой беде. Процветало мародерство. В блокаду вымирали целыми семьями. Жилье со всем добром пустовало. Случалось, что дворники и соседи разоряли квартиры умерших и ушедших на фронт. Всякое бывало… Зоя Михайловна рассказывала, как однажды у нее на глазах посреди улицы упал мужчина – потерял сознание, так к нему подбежал прохожий и начал прямо заживо отрезать куски плоти с бедер и ягодиц. Огромному риску в этом плане подвергались дети. Обезумевшие от голода люди убивали своих и подкарауливали чужих. Мама однажды чудом спаслась от людоедки… Зоя Михайловна, уйдя на работу и оставив Лиечку одну, неожиданно вернулась домой на минутку, тем самым спугнув непрошеную гостью.

Такие рассказы не могли не впечатлить! Помню, маленькой представляла себе все это и думала: смогла бы я вытерпеть такое?! Сохранила бы порядочность и человеческий облик в столь тяжелый период? Семья Сургановых, несмотря на все ужасы блокады, достойно переносила ее тяготы. Просто делали свое дело: мама с братом учились, а вечерами дежурили на крышах вместе с другими школьниками и тушили зажигалки, спасая город от пожаров. Леня и Лия были еще совсем детьми, но рано повзрослевшими. У них перед глазами был пример их мамы – Зои Михайловны, которая работала, помогала соседям, умудрялась поддерживать чистоту и порядок в квартире и еще находила силы шутить и подбадривать.

Попадая в пограничные жизненные ситуации, я мысленно возвращаюсь к тем историям, которые слышала от родителей. Они помогают справляться с собственными испытаниями, не терять веру, «не раскисать» и не опускать руки. Я всегда хотела быть достойной этих людей. Как дочь и внучка блокадниц, знаю цену фразы «лишь бы не было войны» и понимаю – вот где действительно были трудности. На таком фоне наши проблемы – это уже не проблемы.

Я чувствую свою генетическую связь с людьми, отстоявшими и сохранившими наш прекрасный город. Никогда не подам руки тем, кто говорит сегодня, что надо было сдать Ленинград фашистам. Если следовать логике таких разговоров: надо было и Москву сдавать, как когда-то еще Наполеону, и, вообще, с Гитлером не воевать… – «пили бы тогда немецкое пиво, закусывая колбасками», и остались бы одни «чистые арийцы»! Но тоталитаризм противоестественен самой природе. Когда одна нация или раса хочет убедить других в своей избранности и пытается господствовать, уничтожая неугодных, она не только попирает человеческие законы, а идет против самого мироустройства. Не зря же природой дано такое разнообразие! Величайшая красота заключена во множестве разновидностей – это общий закон, позволяющий существовать планете.

Не останови тогда ленинградцы фашистов у стен родного города, нас бы вообще на свете не было. Как и тех, кто сегодня реконструирует неофашизм. Недаром Ленинград – первый в списке Городов-героев и единственный в мировой истории, чей девятисотдневный подвиг не знает аналогов по масштабу истребления гражданского населения, по той степени глубины лишений и страданий, по столь продолжительной осаде, закончившейся полным разгромом осаждавших!

И я горжусь, что моя семья тоже – частичка этого безпрецедентного подвига. Ведь единственный смысл, передававшийся по живой цепочке от ленинградца к ленинградцу и питавший их надежду, заключался именно в этой стойкости и суперидее: уберечь, не сдать город, отстоять его любой ценой. Поэт Илья Эренбург писал: «…Нет в мире города, который столько жизней отдал ради победы. Его история – история всей Отечественной войны: если мы вошли в Берлин, то это и потому, что немцы не вошли в Ленинград». Солдатам на фронте поднимала боевой дух одна лишь мысль, что где-то там за их спинами, в невыносимых условиях борется непокоренный город.

Удивительной закалки люди Ленинграда, огромной души! В то время взаимовыручка была как само собой разумеющееся. Если появлялась хоть малейшая возможность, люди старались помогать друг другу, городу, стране… Укрывали от вражеских налетов памятники и объекты культурного наследия; в музеях сохраняли экспозиции, в библиотеках – книги; в Эрмитаже не было сожжено ни одной картины; в зоопарке остались нетронутыми животные; в Ботаническом саду и Институте растениеводства сберегли коллекции, собранные со всего земного шара. Умирали от голода рядом с семенами, и ни у кого даже мысли не возникало сьесть хоть одно зернышко!

День Победы – мой самый личный, самый важный, самый главный праздник. Праздник номер один! И то, что я испытываю 9 мая, причем с каждым годом все сильнее, сложно передать словами. Это одновременно гордость и скорбь. Стараюсь всегда помочь пожилому человеку с протянутой рукой… Обязательно оставляю деньги и спрашиваю, чем еще могу быть ему полезна. И мне стыдно за государство, не способное обеспечить достойную старость людям, отстоявшим Родину.

Хотя я сама не застала ни войны, ни блокады, ощущение того времени пронзительным эхом живет во мне. Может, поэтому так интересны и важны для меня военные песни. Я шла к записи альбома военных песен всю свою сознательную жизнь с момента, когда застыла, завороженная, у радиоточки, слушая «Журавлей» в исполнении Марка Бернеса. Мне было года четыре.


* * *
09.05.1990 г.
Сегодня царствует песня о войне. Война. Добро это или зло? Шанс раскрыть свой максимум. Но жестокий шанс. Какие песни! Разве могли бы они быть такими без нее и, вообще, быть. Абсурд?! Это стало закономерностью: чтобы полностью раскрыть себя, нужен стресс, драка, кровопролитие, нервотрепка.<>


Послевоенные годы

Сургановы-Чебурахины в первые послевоенные годы, как и многие ленинградцы, жили трудно. Мебель ушла на растопку. Разносолами не баловались, но старались не унывать – ведь уже не голодали! Гардероб имели скромный, но на фоне других семей было что надеть. Мама иногда со смехом вспоминает, как ее простенькие платья вызывали восклицания во дворе: «Ой, вы такие зажиточные – у тебя два платья и оба штапельные!» Обновки, ревностно запримеченные соседями, были результатом кропотливого труда Зои Михайловны – настоящей рукодельницы – она постоянно что-то перешивала, перекраивала, перелицовывала для всей семьи. Ни одного лоскутка не выбрасывала – все шло в дело. Вот так и прослыли богачами…

Давид Васильевич на должности директора восстанавливал совхозы ленинградской области: «Выборгский», «Ручьи»… пять в общей сложности. После войны был колоссальный упадок народного хозяйства. Сельхозугодья превратились в глиняное месиво, нашпигованное человеческими останками, искореженным железом, неразорвавшимися снарядами. Почва выгорела. Пахали вручную, сберегая единственный трактор для уборки урожая – не дай Бог, на мину наскочит. Поголовья скота были истреблены или реквизированы для нужд фронта. Зерновых запасов едва хватало на одну посевную. Но сколь велика была сила духа, что даже в таких условиях на голом энтузиазме совхозы ленобласти выдавали рекордное количество молока, хлеба, картофеля! Работали сутками без выходных! Давид Васильевич поднимал до рентабельности совхоз за совхозом.

В мае 1946 года дедушке дали ордер на новую жилплощадь в доме номер 4 по улице Красной конницы. Но он не нашел времени самостоятельно съездить по адресу и посмотреть, отправил своего заместителя. А тот ошибся дверью и попал не в ту квартиру. Вместо отдельной, двухкомнатной, очутился в коммунальной по соседству – с двумя пустующими комнатами. Должен был с лестницы свернуть направо, а прошел прямо. Вот из-за этой нелепости наша семья прожила следующие пятьдесят пять лет в коммуналке. Сам Давид Васильевич был равнодушен к этому переезду. Редко появлялся в новой квартире, словно чувствовал, что не проживет в ней долго. Работа у него была тяжелая, в город он почти не приезжал, мотаясь по совхозам. Смеялся, что выполнял свой коммунистический долг. Его звали на работу в райком партии, потом в горком, но он отказывался и говорил: «Я – практик. Мне надо быть на земле». Дедушка умер в 1960 году в возрасте пятидесяти пяти лет. У него случился плоскоклеточный рак – много курил…

Леня по окончании войны был награжден медалью «За оборону Ленинграда». Немногие дети удостаивались боевых наград. Поэтому когда Леня пришел на выпускной вечер с медалью на груди, кто-то из старших зло и резко спросил:

– Чего нацепил? Где украл? – И протянул руку, чтобы сорвать награду.

– Не тронь! Тебе показать удостоверение на медаль? – ответил Леня.

Конфликт разрешился, но обида осталась. Свою медаль Леонид больше ни разу не надел…

Он серьезно занимался спортом, был чемпионом Советского Союза по плаванью среди юниоров. Во Дворце пионеров на Невском долго висел его портрет. Друзья считали Леньку везунчиком. Он был добрым, улыбчивым. Когда окончил «корабелку», его позвали в аспирантуру, но он предпочел работу в так называемом «почтовом ящике» – закрытом КБ, без адреса.

Леня женился, родился сын Сережа. А вскоре после появления наследника получил заманчивое с точки зрения карьерного роста распределение на базу ВМФ в Каспийске. Однажды по пути с работы домой он, по обыкновению, купил на берегу рыбу. Всегда брал у рыбаков свежий улов, а тут пожилая женщина продавала… Небось подняла выкинутую на берег дохлую рыбу… Леня съел эту рыбину и умер от бутулизма. Когда позднее семье переслали его вещи, Зоя Михайловна открыла чемодан – наверху лежала книга Аны Марии Матуте «Мертвые сыновья». Когда он умер, ему было только тридцать семь…

Лия Давидовна унаследовала от отца земледельческую жилку и решила посвятить свою жизнь выращиванию хлеба – главной для каждого блокадника святыне. В 1959 году она закончила Ленинградский сельскохозяйственный институт в Пушкине по специальности Защита растений от вредителей и болезней. На вручении дипломов присутствовали селекционеры-пшеничники, и мама сразу получила приглашение в Омский СибНИИСХоз. И это при том, что на распределении в комиссии сидел Давид Васильевич с одобренной совхозом «Ручьи» заявкой на дочь. Однако Лиечка предпочла свою трудовую карьеру начать самостоятельно, без протекций и поблажек со стороны отца.

В дальнейшие планы вмешалось замужество. Лиечке было двадцать три года. Со своим будущим супругом на тот момент она уже была знакома около десяти лет. Его звали Аркадий. Он был старше ее на восемь лет, хорош собой, горяч характером, родом из Красноуфимска, где их семьи когда-то были дружны. Он приехал в Ленинград учиться в Высшем военно-морском училище имени Фрунзе и частенько заглядывал к Сургановым. Лиечка ему нравилась всегда, и Аркадий оказывал ей знаки внимания. К моменту бракосочетания его уже списали с флота… за избиение матроса. И Лиечку все предупреждали, что характер у ее избранника норовистый, непредсказуемый. Она не послушала… Перераспределилась на работу по месту жительства мужа, и они уехали в Красноуфимск.

Ничто не предвещало беды. Лиечка вспоминала, как молодоженами они даже начали вместе строить катер. Аркадий сам его выдалбливал, смолил, а Лиечка в качестве подмастерья подавала инструменты и подносила материалы. Однако к концу первого месяца совместной жизни выяснилось, что муж жутко ревнив. Придет бывало с работы: «Где ты сегодня была, расскажи, по какой улице шла? Ага, там военное училище, и ты около него флиртовала!?» А то и на полном серьезе отпросится пораньше, бежит домой через три ступеньки по лестнице, влетает и прямиком под кровать – вдруг там любовник спрятан. Рук, к счастью, не распускал, но истерики закатывал ежедневно. А Лиечка тогда была совсем еще девочка, всегда оберегаемая мужчинами в семье – громко прикрикнуть не умела. Ее просто тихо колотило.

Так продолжалось год. Молодые жили в коммуналке. Их соседка все это безобразие видела-слышала. И когда Зоя Михайловна приехала погостить к дочери, женщина позвала ее на кухню и, не особо вдаваясь в подробности, сказала: «Увозите отсюда свою девочку. Пока не поздно». Сказано это было так, что тотчас, не мешкая, Зоя Михайловна договорилась со своей давней знакомой в Красноуфимске, чтобы Лиечка какое-то время, пока не перераспределится, пожила у нее. В советское время ведь так сразу нельзя было бросить работу. Тем же вечером перевезли вещи. А после очередной ссоры с мужем перебралась к знакомой сама.

Изредка они с Аркадием сталкивались в трамвае по дороге на работу. На людях он сцен не устраивал, но постоянно спрашивал, когда она вернется, и каждую их случайную встречу заканчивал фразой: «Ладно, подождем». Когда уладили вопрос с увольнением, Зоя Михайловна забрала дочь в Ленинград. Уезжали спешно, налегке, ничего с собой не взяв. Знакомая обещала все вещи почтой прислать, но так и не прислала…

Кстати, первым поднял тревогу Леня. Он чувствовал что-то неладное и все твердил Зое Михайловне: «Поезжай, Лийке там плохо». Хорошо, что она прислушалась… Развод оформляли уже заочно. Аркадий потом еще долго писал Лие. Но не приезжал. Ленька тогда сказал сестре: «Если ты ответишь хоть на одно письмо, я тебе ноги выдерну и спички вставлю».

После незадавшегося брака нужно было все начинать сначала. Лиечка и тут проявила самостоятельность. К отцу в совхоз снова не пошла. Ну, как же, разве можно по блату? Хоть и с двухлетней отсрочкой приняла приглашение работать в Омске. Боролась с совкой зерновой – есть такой вредитель. Испытывала пестициды. Первый раз, когда в поле вышла, – конца краю не видать, вспомнила поговорку: пошел работать – забудь то, чему тебя учили в институте. На практике все совсем не так, как в теории. В учебнике написано, при какой влажности и температуре надлежит хранить зерно, как оно должно быть послойно укрыто. А зашла в сарай: брезент на голую землю постелен, сверху свалена куча зерна – мокрое, и от совки, если присмотреться, аж шевелится.

Первый свой сибирский заработок потратила, купив маме нарядную теплую кофту, Леньке – свитер, отцу – шерстяную безрукавку. А на то, чтобы отправить подарки почтой в Ленинград, денег уже не осталось. Пришлось ждать отпуска, чтобы отдать их собственноручно.

Жила в частном домике у колоритной бабки Фаины, потомственной сибирячки. Они потом еще долго переписывались. Хозяйка после Лии так никого больше и не пустила. Писала, что лучше нее постояльцев не найти, и все надеялась, что та вернется. У мамы действительно были мысли насовсем остаться – нравилась ей Сибирь. Часто вспоминала свои ежеутренние километровые забеги на подшефные участки в валенках и шубейке: морозец щиплет, ресницы индевеют, снег скрипит, дым из труб прямым столбом – красота!

Однажды чуть не попала под самолет! Не лайнер, конечно – под кукурузник. Он опылял поля, а она в сосредоточенной задумчивости прогуливалась. Видит краем глаза – летит. Ну, и пусть себе летит. А когда осознала, что находится на его траектории и он уже слишком низко для того, чтобы свернуть, дала деру по прямой – нет чтобы в сторону отскочить. Под конец упала на землю, уши руками зажала, глаза зажмурила!.. Самолет над самой головой пролетел! Летчик, приземлившись, весь раскрасневшийся, взмокший от страха, что задавил девчонку, подбежал, замахнулся на нее и… обнял: «Слава Богу, живая!» Это ж кому рассказать! Ну, под машину угодить – еще куда ни шло, под поезд, даже под катер, но чтобы под самолет! Так что по части оригинальности моей мамуле равных нет.

Однако не суждено ей было остаться в Сибири, жизнь распорядилась иначе. Пришло известие, что Давид Васильевич при смерти. Лиечка все бросила и поспешила в Ленинград. Ее уговаривали не увольняться – перевестись в аспирантуру. Но отец умирает! Ни о чем другом в ту минуту она думать не могла!

После похорон Давида Васильевича дома надолго не задержалась. Поступила в аспирантуру и уехала в Дагестан. Приступила к кандидатской диссертации на тему неполегающих сортов озимой пшеницы. Работала в трех километрах от Дербента на опытно-селекционной станции имени Ахундова. Вместе с другими аспирантами жили коммуной, а мамуля была ее казначеем. Размещались в двух деревянных бараках – в одном девушки, в другом – парни. Быт был самый простой. Кашеварили прямо на улице. Созывая на обед, били палкой в подвешенный рельс: первыми со всей округи бежали кошки, за ними – собаки и последними, нога за ногу, подтягивались аспиранты. Спозаранку уходили в поле, трудились с шести до десяти утра, после чего бегали купаться – благо, Каспийское море рядом, пережидали пик жары, лежа под мокрыми простынями на полу, и возвращались к работе с трех до семи вечера. В Дагестане не поливное земледелие – богара. Полуденное пекло еле-еле выдерживали и посевы, и люди. Пытались охладиться любым способом. Лиечка заработала себе радикулит: разгоряченная вставала под ледяной душ и, в конечном итоге, застудила поясницу. Лежала на полу влежку, не могла пошевелиться. Товарищи ее за ноги, за руки переворачивали. Клали на спину разогретый кирпич или горячий песок – лечили теплом.

Однажды большой компанией решили забраться на гору Джалган, встречать восход. Насмотрелись, как местная молодежь, словно архары, лихо по ней лазает. До горы, казалось, вроде бы рукой подать, совсем рядом. Вышли ранним утром и еле-еле докарабкались к закату.

Мама рассказывала, что всему удивлялась. Никак не могла привыкнуть к местному укладу жизни: аварцы на берегу моря жили прямо в землянках, без электричества и каких-либо удобств. У них были огромные безухие волкодавы. Когда собаки не пасли скот в горах, они лежали вдоль улиц, провожая прохожих сердитым рыком. Проходя мимо, главное было не оглядываться, иначе спровоцируешь нападение. Малыши, предоставленные сами себе, целыми днями бегали по поселку, срывая немытые овощи и фрукты в огородах. На них были незашитые посередке штанишки: сел, сделал свои маленькие и большие дела и побежал дальше.

Три года по шесть месяцев мама находилась в Дагестане, собирала материал для диссертации. Защитилась уже в Ленинграде. И вот тут начались мытарства с работой. С ее специализацией трудоустроиться в большом городе было не так просто, как на просторах земледельческих регионов. Поэтому Лия, не раздумывая, уехала на Украину. Работала на Мироновской селекционно-опытной станции имени Старченко под началом Василия Николаевича Ремесла.



Историческая справка: В. Н. Ремесло – знаменитый селекционер, доктор сельскохозяйственных наук, академик ВАСХНИЛ и АН СССР, автор сорока сортов разных зерновых культур, в том числе Мироновской-808, широко распространенного в мире стандарта озимой пшеницы. Ныне опытная станция является Мироновским институтом пшеницы Национальной академии аграрных наук Украины, который носит имя В. Н. Ремесла.



Мамуля подавала большие надежды и быстро продвигалась по карьерной лестнице. И снова вмешалась беда – внезапная смерть Лени. Ремесло не хотел ее отпускать, долго не подписывал заявление об уходе, лично предлагал внеочередной отпуск. Но и тут, как незадолго до этого, когда не стало Давида Васильевича, дал о себе знать Лиечкин характер: в Ленинграде мама совсем одна… Печальное событие уже не первый раз срывает ее с места работы.

Когда семья лишилась мужчин, и мама с бабушкой остались вдвоем, ни о каких разъездах по стране уже не могло быть и речи. Зоя Михайловна заявила дочери: «Я больше тебя никуда от себя не отпущу, а если ты уедешь, последую за тобой». Пришлось искать работу в Ленинграде. И в итоге оказалась в инспекции государственной комиссии по сортоиспытанию. Трудилась много и всегда добросовестно. Любую работу превращала для себя и других в приятное занятие.

Лию Давидовну, как и ее отца, влекла практика. Ленинградская область климатически считается зоной рискованного земледелия. Влажность, дожди, почва размякает, поэтому прикорневое полегание большое. Распространены болезни – мучнистая роса, спорынья, тля… Кстати, первый признак нашествия тли – когда по дорожкам вокруг поля бегают трясогузки. Борьба с разного рода вредителями – мамина специализация еще со студенческих времен. Через пять лет бумажной работы по рекомендации отцовского коллеги ей удалось попасть во Всесоюзный институт растениеводства. В сортоиспытательной госкомиссии она была начальником участка, а придя в ВИР, ей – кандидату сельскохозяйственных наук, пришлось начинать все заново, с должности лаборантки. Проработала там до самой пенсии, пройдя путь от лаборантки до старшего научного сотрудника и заведующей лабораторией отдела зерновых культур.

Для Лии Давидовны, блокадного ребенка, испытания военных лет не прошли бесследно. Организм в юном возрасте пережил изменения, которые не позволили впоследствии иметь детей. К тридцати годам Лия задумалась о приемном ребенке. Но, чтобы решиться на столь ответственный и непростой шаг, подарить дом и родительскую любовь брошенному чужому малышу, потребовалось несколько лет.

На тот момент при Ленинградском педиатрическом институте была кафедра, которая выхаживала оставленных в роддоме грудничков с различными патологиями. Волей случая в этом учреждении работала близкая подруга Зои Михайловны – Федореева Александра Васильевна. История дружбы их семейств насчитывала к тому моменту без малого тридцать лет. Они вместе учились в институте. Ее муж Арсений Савельевич, военно-полевой хирург, когда-то оперировал Давида Васильевича после его ранения в финскую войну. В Великую Отечественную командовал санбатом. К несчастью, медицинскую палатку, в которой находился профессор Федореев вместе с другими врачами и ранеными, живьем сжег немецкий лазутчик.

Александра Васильевна заведовала в педиатрическом институте кафедрой гигиены. Рассказами о работе она исподволь подтолкнула Лию Давидовну познакомиться со своими подопечными – детьми-отказничками. Выбор пал на меня и еще одного мальчика. Мне повезло – парнишку-конкурента забрали на день раньше другие усыновители.

Будущие мама с бабушкой долгое время меня просто навещали. Приглядывались сами и давали возможность мне привыкнуть к ним. Я их целыми днями ждала и высматривала. Мама рассказывала: «Иду по улице и вижу, как в окне маячит твоя рыжая маленькая головка. Поднимаюсь по лестнице и в коридоре слышу истошные вопли: «Ко мне мама пришла! Скорее одевайте! Меня мама ждет!» После чего тебя, причесанную и нарядную, выводят ко мне навстречу. Ни один мускул на лице не выдает твою радость». Стеснялась. Мама терялась первое время, не зная, что со мной делать – только что слышала одно, и вдруг как подменили девочку. Я скромно здоровалась, потупив глаза, словно и не орала только что за дверью.

Летом кафедра вместе с яслями выезжала на дачу в Юкки. Там была весьма примечательная большая, круглая клумба. Когда мы гуляли с мамой, я мечтала оказаться на ее вершине, все примерялась, как бы это ловчее сделать. Моего роста хватало лишь на то, чтобы, подпрыгнув, мельком оглядеть ее поверхность. Вдруг я заметила там скомканный фантик – разноцветный! А мамуля его не видела и недоумевала, почему я, что-то лопоча на только мне понятном языке, нарезаю круги вокруг клумбы. Мне во что бы то ни стало приспичило достать этот фантик и рассмотреть поближе. А никак. Глаз видит, да зуб неймет. Мама спросила: «Светочка, тебе что-то нужно? Ты хочешь цветочек сорвать?» Я молчу и упорно выхаживаю по кругу в поисках доступа к цели. Тогда я еще не воспринимала маму, как человека, которого можно попросить обо всем на свете. И потом долго еще справлялась самостоятельно со своими маленькими детскими проблемами, не обращалась за помощью. Так и вошло в привычку.

Документы на мое удочерение оформили не сразу, потому что семья неполная. Мама пошла в райком партии, хотя и не была коммунисткой. Там на высокой должности работала дама, хорошо знавшая Давида Васильевича, который в свое время был членом бюро райкома. Все вопросы решились мгновенно одним росчерком пера. Так я вытянула свой первый в жизни счастливый билет – обрела семью. Семью Сургановых.

В тот день, когда меня забрали из ЛПМИ насовсем, мы с мамой привычно пошли на прогулку. Дойдя до места, где мы раньше поворачивали назад, мама не остановилась. Я удивленно вытянула свою руку из ее ладони – знала границу, до которой обычно гуляли. Стояла как вкопанная, а мама ласково увещевала: «Светочка, мы не пойдем назад, мы идем домой». Не сразу вняв уговорам, я тронулась с места, но очень неуверенно: шаг делаю – притормаживаю… «Идем, идем, Светочка, нам нужно успеть на тот трамвайчик».

Демаркационная линия была преодолена – во всех смыслах.

Мне было чуть меньше трех лет, когда я стала Светой Сургановой.

Я оказалась еще тем подарочком! В комплект входили: целиакия, анемия, ангина, задержка физического и психического развития. Словом, типичный отказничок, оставленный в роддоме без каких-либо перспектив. Скромный перечень разрешенных мне продуктов включал в себя не более десяти наименований – не особо-то пошикуешь! Бабушка отвергла все ограничения, выбросила в мусорное ведро список диет, решив давать всего понемножку и наблюдать за реакцией моего организма. Единственным обязательным ежедневным пунктом моего меню оставалась греча. Через полгода меня было не узнать – опал вечно вздутый живот, появился румянец. Доктор Левина, наблюдавшая меня в поликлинике, встретив нас на улице, только руками всплеснула: «Неужели это наша Светочка?!»

В первые дни со мной было непросто. Я боялась всего. Когда меня стали укладывать спать и попытались раздеть, я обхватила себя руками и начала орать. Мне казалось, что мой наряд отнимут, а меня снова вернут в детский дом. Мама перепробовала все подходы и уговоры. Показывала пижамку, нахваливала, какая она мягкая и красивая; пыталась объяснить, что в платье не спят. Я ни в какую. Только еще громче продолжала голосить: «Нет! Не хочу!! Не буду!» Выход из этой неожиданной ситуации предложила бабушка, сказав Лие: «Оставь ее. Ребенку надо успокоиться. Пусть спит так». И какое-то время меня перед сном не переодевали. Несколько ночей я спала одетой. Страх потерять новое платье был связан с воспоминанием – как только потенциальные родители уходили, нарядную одежду, предназначенную для смотрин, с детей снимали, одевая их в ежедневную, неброскую. В неокрепшем сознании отпечаталось: платье снимают – значит, родители уйдут.

Вскоре после того как меня забрали домой, мамины подруги пришли ее навестить, а заодно познакомиться с новым членом семьи. Принесли шоколадные конфеты. Я сразу запихнула в рот несколько штук, в страхе, что сейчас отнимут. Зажала рот ладошкой, да так и стояла: прожевать не могу, выплюнуть жалко, слезы градом.

Еще я боялась оставаться одна в комнате. Пока мама и бабушка рядом – все в порядке, но стоило им выйти – я заходилась плачем. Даже сквозь сон чувствовала их отсутствие. Боялась, что они уйдут и больше не вернутся. Решили проблему тем, что стали выходить исключительно по одной и никогда не выключали свет полностью – хотя бы маленький ночничок всегда оставляли.

Вследствие ранней сенсорной депривации у меня сформировалась пагубная привычка: сосать большой палец руки. Долго, практически до самой школы, не могли меня от этого отучить. Его и горчицей намазывали, и платком заматывали – чего только ни придумывали – не помогало. Я неизменно отворачивалась к стене и – чмок-чмок-чмок, пока не засну. Соску почему-то не брала. Бабуля и тут выход нашла. Поставила мое раскладное кресло рядом со своей кроватью. Когда наступало время ложиться спать, она протягивала к моей ладошке свой большой шершавый палец. Я обхватывала его, успокаивалась и засыпала.


* * *
20.05.2014 г.
Миф… отдаленность временная придает имени мифологичность. И теперь уже только на уровне ощущений, эмоциональной памяти – шершавый большой палец правой руки, который зажимала перед сном, газета Правда в разворот – как надежная ширма, укрывающая половину Зои Михайловны, очки в пластмассовой коричневой оправе, мучительные приступы невролгии и эти спасительные тегретол и финлепсин, аура мудрости, доброты. Возмущение и повышение тона крайне редко. И этот зов домой: «Света, обедать, Света, домой» – из форточки кухни. Ах, как бы я хотела сейчас предстать перед ней, подержать ее за руки, спросить, довольна ли она мною…


Ох, какими друзьями мы были с бабушкой – словами не передать! Я очень ее любила. Она называла меня «наш Светлячок» и узнавала по повороту ключа в замке. Меня восхищала ее доброта, спокойная мудрость, ненапускная серьезная, степенность, несуетливость. Она была полной противоположностью моей маме – человеку крайностей, эмоционально вспыльчивому. Я вспоминаю, как вместо замечаний и одергиваний, когда я разыграюсь и раздухарюсь, бабушка повторяла излюбленную фразу: «Пощипывай себя». Это быстро приводило меня в чувства.

Зоя Михайловна была настоящим кладезем по части колоритных фразеологизмов и идиом. Она запустила в обиход понятие «шкариться» – не то чтобы ссориться, а царапать друг друга меткими замечаниями. Терючок – катушка ниток, вехоть – мочалка: эти слова перекочевали в наш дом с Урала. «Сучи лапками, не сиди, как кокора», – что в переводе означало – не быть инертным, равнодушно наблюдая, как жизнь проходит стороной. А ее присказка: «Не бери в голову. Три к носу» – стала для меня инструкцией по борьбе с неприятностями.

Я никогда не встречала человека преклонного возраста столь гармоничного и самодостаточного, как бабуля. Зоя Михайловна до конца дней оставалась образцом достоинства и рассудительности. Я никогда не слышала от нее старческих причитаний. Сколько себя помню, она постоянно была чем-то занята: домом, хозяйством, мной; много читала, интересовалась сегодняшним днем. Наглядно опровергала бытующее мнение, что с возрастом людям становится скучно жить.

Незабываемыми остаются для меня наши с ней прогулки по Суворовскому проспекту до Заячьего переулка, где находился пункт приема стеклотары. В то время пустые молочные бутылки сдавались. Мы укладывали в сетку-авоську несколько накопившихся бутылок и шли сначала их сдавать, выстояв иногда приличную очередь перед окошком приемщика, а потом на вырученные деньги тут же в бакалее покупали бутылку свежего молока, четвертинку черного хлеба, грамм сто пятьдесят сливочного масла и маленький кусочек сыра – ровно столько, чтобы хватило до завтрашнего дня. Излишков не плодили, в голову не приходило, что можно выбросить продукты.

А как она пила чай! Неторопливо, смакуя, вприкуску с сахарком. Привычный сейчас рафинад появился намного позже. Я не застала сахарных голов, о которых рассказывала Зоя Михайловна. В продаже были большие, угловатые твердые куски сахара. У нас были специальные щипчики. Они мне напоминали нечто среднее между хирургическим инструментом и орудием пыток: блестящие, острые, опасные… Бабушка брала бесформенный кусок, ловкими движениями раскалывала его на маленькие кусочки и складывала их в сахарницу. Чай Зоя Михайловна заваривала всегда сама. Пропаривала чайник, добавляла в грузинский черный байховый щепотку мяты и чабреца, заливала до краев кипятком и укутывала в полотенце. Когда выставляла его на стол – аж крышечка подпрыгивала от жара. Остывший чай Зоя Михайловна не признавала. Он должен «кипеть» на языке.

Традиция чаепития пришла из дореволюционного уклада семьи Сургановых. «Мы – уральские водохлебы», – приговаривала Зоя Михайловна и рассказывала, как ее отец целые вечера после бани проводил у самовара. Медный, дровяной, толстопузый красавец, потрескивая углями, гудел в центре огромного стола. Распаренный, румяный Михаил Николаевич в белоснежной накрахмаленной рубахе садился на резной табурет, клал на колени полотенце и, поддавая жару сапогом перед каждой чашкой, пил чай «до седьмого пота», утирая испарину с лица и шеи.

Бабуля всю жизнь проработала в железнодорожной поликлинике. Оттуда же ушла на пенсию. Ее хотели представить на звание заслуженного врача РСФСР. На собрании выдвигали двоих. Перед началом голосования Зоя Михайловна взяла самоотвод в пользу коллеги, мотивировав это тем, что та старше и на пять лет работает дольше. Великая скромница, ставящая интересы и благополучие других выше собственных. Всегда верно могла поставить диагноз и уберечь от лишних медицинских вмешательств. Например, маленькая, я часто болела ангиной. Мне хотели удалить гланды, но бабушка была против. Говорила: они необходимы! Служат барьером, защищают горло и дыхательные пути от проникновения инфекции. Она настаивала, что при моем низком гемоглобине и плохой свертываемости во время операции может открыться кровотечение. Пошли в клинику, и там врачи лишь подтвердили ее правоту, отказавшись рисковать без необходимости.

Зоя Михайловна дожила до восьмидесяти четырех лет в добром здравии и светлом уме. Ее не стало 20 мая 1991 года…

У нашей семьи есть традиция, провожая гостей, махать им из окна, пока они идут через двор на улицу. Бабуля застудилась на весеннем сквозняке. У нее случился отогенный менингит. Ее прооперировали. Перевели в палату. И вроде бы дело пошло на поправку… Но… развилась тромбэмболия легочной артерии, что и послужило причиной смерти. Мама потом еще долго сокрушалась о том, что так ей и не привезла чай с молоком, о котором она попросила.

Я лишь недавно узнала, какой наказ она дала моей маме: «Никогда не обижай эту девочку. У нее кроме тебя никого нет». Как огненными буквами на душе выжгла!


* * *
17.05.1991 г.
Знаешь, что самое страшное и тяжелое на свете? Это собственная беспомощность, когда у тебя на глазах умирает твой близкий, родной, любимый человек, воспитавший тебя, заложивший стержень добра и любви к людям, который сам только тем и жил, чтобы мне сделать лучше, мне быть полезным и оградить даже от самых маленьких домашних хлопот. Свое бессилие в борьбе со все подминающим под себя возрастом ощущаешь, как проклятие.
<…> Пятнадцать дней. Пятнадцать восхождений на Голгофу. Пятнадцать раз – как на смертную казнь, за страшным, безжалостным приговором. Полмесяца в реанимации без сознания. «Состояние тяжелое, состояние крайне тяжелое, состояние предтерминальное; начались пролежни, три раза переводили на ИВЛ… ну, что вы хотите, в таком возрасте перенести две операции, и сам диагноз очень серьезный, у нас бывали случаи, что и молодые не справлялись», – из реплик реаниматоров.
DS: отогенный менингит с явлениями энцефалита и отека мозга на фоне перенесенного гриппа, осложнившегося воспалением среднего уха. Теперь уже как девять дней на ЛОР-отделении.
Как мы с матушкой радовались каждому ее произнесенному слову, каждому движению руки. А сегодня – утрата сознания, сильная одышка, судорожные явления. А именно сегодня удалось достать достаточное количество церебрализина.
Знаешь, что самое тяжелое и страшное на свете? Это видеть как старится твоя родная мать. Как веселая, жизнеобильная, милая женщина превращается в слабенькую, немощную старушонку. Ей сейчас тяжелей, чем мне. Это ведь ее мать. И с ее-то эмоциональным подходом к ситуации…
Как могу, утешаю, как могу, подготавливаю. Господи, как тяжело.
И ведь как на грех, нет рядом со мной главной поддержки. Нет, нет, этот этап, этот путь я должна пройти сама. <…>
Все что произошло со мной за последнее время – колоссальная встряска, заставившая и подсказавшая воспринимать мир несколько иначе, глубже. Мир становится ближе и понятней. Я теперь не так его боюсь…
Теперь я, тем более, должна стать врачом, потому что этого очень хотела бабуля. Так и не сказанное мне напутствие я увидела в ее взгляде, перед тем, как ее увезли в операционную. Этот взгляд мне не забыть до конца своих дней. Стать врачом – это мой долг перед ней, это подарок ей, она бы была довольна.


Мне очень хотелось быть похожей на Зою Михайловну. Именно она во многом предопределила мой выбор профессии. Мы часто рассуждали с ней на темы врачевания. Бабуля приучала меня доверять докторам и не бояться медицинских манипуляций. Когда требовалось, она сама лечила меня, ставила уколы, объясняя доступным языком, что для чего, куда и зачем. Зоя Михайловна всегда казалась мне немножко волшебницей, ведь ее действия, хоть и через боль, дарили облегчение и выздоровление. И именно от нее мне передалось понятие «сострадание».

Я осознанно пошла по ее стопам, когда решила поступать в медучилище, а потом, если повезет, в институт. Еще в выпускном классе школы меня познакомили с моим будущим педагогом-хирургом Ириной Александровной Колотиловой, которая преподавала в ЛМУ № 5. Она буквально влюбила меня в свой предмет. В училище я штудировала хирургию тщательней других дисциплин. Готовилась к выпускному экзамену по институтскому учебнику и получила пятерку с тремя плюсами. А вот предвидеть, что из всех медицинских вузов города я окажусь именно в том, откуда меня когда-то взяли на воспитание, не мог никто.

Одно время у меня были мысли стать детским хирургом. Но, несмотря на всю мою любовь к предмету, я так и не смогла привыкнуть к некоторым вещам. На практических занятиях приходилось и резать, и вскрывать, и зашивать, держать крючки, зажимы… У меня неплохо получалось, но все через эмоциональный стресс: во-первых, я плохо переношу все, что связано с чужой болью и кровью, во-вторых, терпеть не могу трупы. Когда оперировали пальцы – панариций, например, просто чуть в обморок не падала; то же касалось гинекологии, особенно родов и абортов.

К счастью, в жизни хирургические навыки мне так и не пригодились… Но все, что в голову вложили учителя, врезалось в память навечно. До сих пор помню названия многих косточек, многочисленные симптомы и диагнозы. Как-то было дело – летели мы на гастроли, и пассажиру на борту стало плохо. Стюардесса обратилась с просьбой, если есть врачи, подойти к больному. Кроме меня, никого не оказалось. Ничего серьезного не было – просто упало давление. Валокордин приняли, точки нужные помассировали. Помогло. И мама меня, кстати, тоже держит в медицинском тонусе, не дает расслабиться. То приступ бронхиальной астмы, то сердечную недостаточность, то гипертонический криз с микроинсультом, то почечную колику подбросит. Да, мы часто смеемся над тем, что с дипломом педиатра я практикую, как геронтолог. Плюс друзья иногда звонят с вопросами по здоровью. Я в состоянии оценить серьезность ситуации и срочность принятия мер. Могу также сетку йодную нарисовать. ☺

Несмотря на затянувшееся студенчество, я ни минуты не жалею о времени, потраченном на медицинское образование. Все нормальные люди в мединститутах учатся шесть лет, а у меня было две академки, плюс год и девять месяцев медучилища; в общей сложности мое обучение вылилось в десять лет. Я была вечным студентом. Не торопилась, потому что понимала, что работать по специальности морально не готова. Кроме того, признаюсь, всегда чувствовала себя с детьми как с инопланетянами, не зная, чего они хотят и что от них ждать.

Примерно со второго курса меня все больше на свою сторону стала перетягивать музыка. И вот меня отчислили. Временно. Спустя пару месяцев приняли обратно. Я тогда даже посмеивалась, что российская медицина поняла, что не сможет обойтись без Сургановой. Лишь несколько лет спустя я узнала, как все было на самом деле… Я не особо делюсь дома своими проблемами. Так уж повелось. Мамуля сама заметила, что я как-то редко стала ходить в институт. Она аккуратно поинтересовалась, почему. Я отпираться не стала, призналась, что много пропустила, и теперь мне стыдно там появляться, да и вряд ли уже смогу наверстать. Ничего мне не сказав, мама поехала в деканат. От напряжения и волнения нервы сдали – едва ступив на порог института, она расплакалась. Преподаватели всполошились, подумали, что со мной какая-то беда стряслась. И вот тогда мама рассказала им мою «педиатрическую» историю. То ли ее рассказ их разжалобил, то ли люди в деканате попались сердобольные, но в институте меня восстановили.

А в 1996 году я получила диплом врача.

По иронии судьбы, одно и то же учебное заведение подарило мне путевку в жизнь дважды. Вот и не верь после этого в предначертанность и в то, что снаряд в одну воронку два раза не попадает. Выпустив птенца, гнездо снова меня приняло. Но о том, что я уже была в прошлом пасынком педиатрического института, не подозревала вплоть до третьего курса, когда нежданно-негаданно на меня свалилась вся правда о моем происхождении.

В двадцать пять лет узнала, что на самом деле я не родная дочь, а приемная. Мама не планировала раскрывать свою тайну – так получилось. Это не было осмысленным решением, скорее стало результатом стрессовой ситуации. В любой семье бывают непростые периоды… На определенном этапе Лия Давидовна перестала соглашаться с моим образом жизни. Конечно, ей хотелось, чтобы у меня было, как у всех: школа, институт, семья, дети, стабильная, желательно престижная работа. Когда же я выросла, мама поняла, что ее дочь жить по общепринятым правилам не хочет и не может. У нас произошли идеологические разногласия, маме сложно было принять мое окружение. Однажды во время очередной ссоры мама запустила в меня тряпкой – она мыла окно – и вдруг выпалила в сердцах: «Ты такая неправильная, непорядочная! Есть в кого!» «И в кого же», – парировала я, почему-то подумав, что она, наконец-то, расскажет об отце, о котором предпочитала никогда не говорить. Но вопреки моим предположениям, Лия Давидовна воскликнула: «Ты такая же распущенная, как твоя малолетняя мать!» Я остолбенела, но попыталась сохранить хладнокровие: «О, как интересно! С этого момента поподробнее, пожалуйста», – попросила я. И мама заявила: «Твоя мать слишком рано тебя родила, в ее шестнадцать ты ей была не нужна, и она оставила тебя в роддоме!»

Сейчас вспоминаю об этом спокойно, безболезненно. А первая реакция была шоковой: как будто мне сообщили о смерти родного человека. Сердце колотилось, щеки пылали, голова плыла… Меня словно ошпарило кипятком, и тут же окатило холодом. Казалось, еще немного – и я потеряю сознание. Чтобы не упасть, я побежала… Вон из дома. Остаток дня провела с друзьями. Катались всю ночь на машине. Доехали до Выборга и обратно. Под утро шок утих, только глубоко внутри остался неприятный холодок. Несколько дней я ходила в прострации, потому что, как и все, когда-то выстроила для себя цепочку: я – дочка мамы, у нее были свои родители – мои бабушка и дедушка… И тут вдруг на третьем десятке пришлось столкнуться с информацией, что я, условно говоря, ниоткуда. Правда, какое-то внутреннее ощущение отстраненности от этой семьи во мне всегда присутствовало. Отдельные моменты, реплики, реакции подчас удивляли меня своими несостыковками. Поэтому, с одной стороны, да, конечно, потрясение было, а с другой стороны, все встало на свои места. Те оговорки, которые с детства вызывали вопросы, стали понятными. Как-то раз Зоя Михайловна, раздосадованная тем, что Галя – бывшая жена и вдова Лени запретила (по непонятным для всех причинам) видеться сыну Сергею с Сургановыми, воскликнула: «Как же так?! Он же у меня единственный внук!»

«Как же он может быть единственным внуком, если еще есть я?» – пронеслось у меня в голове.

Я спросила с недоумением: «Бабуля, а как же я? Разве я не твоя внучка?» Бабушка осеклась. Попыталась сгладить ситуацию, поясняя, что он – мальчик, поэтому единственный внук, как я – девочка, единственная внучка. Фраза прозвучала неубедительно и только глубже загнала меня в размышления. Например: удивляло отсутствие в доме моих фотографий младше трехлетнего возраста…

И вот все прояснилось. Я поняла, почему ко мне так особенно относились в семье, словно оберегали от чего-то. Пришло видение ситуации в целом и принятие ее. Кстати, моя самоидентификация ничуть не пострадала – кто я? Я – дочь Сургановой Лии Давидовны. Я – внучка Сургановой Зои Михайловны. Те люди, которые вкладывали в меня силы, время, эмоции, средства – и есть мои родители.

В любом случае это нечаянное событие привело к тому, что мы с мамой стали ближе. Никогда после ее признания ни у меня, ни у нее ни в слове, ни в жесте, ни во взгляде не промелькнуло хоть что-то «неродное». Я очень ей благодарна за то, что когда-то она сделала меня своей дочерью. И не менее признательна за правду. С того момента, когда воспитательница детдома впервые подвела меня к Лие Давидовне со словами: «Это Светочка, она не очень быстро осваивается, но когда привыкает и признает человека, то это на всю жизнь», – мы с мамой преодолели все мыслимые и немыслимые рубежи и виражи, и обе остались целы. В чем, я считаю, наша общая заслуга.

Я не рвалась найти свои корни, хотя среди друзей поначалу бродили идеи отыскать моих кровных родственников. Не уверена, что это необходимо. Любопытство, конечно, присутствует: взглянуть на лицо, от кого мне достался такой профиль. ☺ Свел бы случай, пожала б руку, сказала бы «спасибо» за то, что произвели меня на свет. Остальное не столь важно. Меня всегда больше интересовал человек, благодаря которому я ношу столь примечательное отчество.

Иначе как Яшечка мама его не называла. Он был младше ее на шесть лет. Красивый, добрый парень. Познакомились под Киевом, когда она работала у Ремесло, а он служил сверхсрочную. Сам был с Украины, мечтал после армии закончить педагогический, из которого его призвали. Влюблены были очень! Он сбегал в самоволки. Встречались, пока смерть брата не вынудила Лиечку срочно уехать. Отслужив, Яша тоже приехал в Ленинград – с предложением руки и сердца. Устроился работать учителем физкультуры, жил у Сургановых. И вдруг однажды, без объяснений и видимых причин сорвался и уехал на родину. Его родственникам было не по нраву, что он живет в чужом городе с женщиной, которая старше его. Мама была сконфужена, сильно переживала. Зоя Михайловна вдогонку отправила ему письмо. Что она там написала, осталось тайной. Только Яков больше не объявился. Как в воду канул. Лишь спустя много лет вдруг приехал. К тому времени у мамы уже была я, и он передал для меня маленького, игрушечного ежика. Эта романтическая история закончилась моим отчеством, и только.

Не могу отказать себе в удовольствии упомянуть еще одного маминого кавалера, Владимира Якутовича – курсанта Ленинградского высшего военно-морского гидрографического училища имени Орджоникидзе. Она не понарошку собиралась за него замуж. Жили на соседних улицах, много лет дружили семьями. Родители с обеих сторон выбор одобряли, даже скинулись и купили молодым на свадьбу сервиз. «Юные оба были – без царя в голове, – вспоминает мама. Он сделал одну большую ошибку: как-то приехал на побывку и говорит: «Лийка, вот скажи мне – Вовка, женись на мне! – сразу берем паспорта и идем в ЗАГС». Вместо того чтобы подыграть, превратить это в шутку, я заершилась и выпалила в ответ: «Ага! Потом ты мне скажешь – это ты меня на себе женила!» Вот из-за такой ерунды так и не расписались. На третьем курсе он перевелся в Черноморское военно-морское училище имени Нахимова. Получив лейтенантские погоны, уехал служить на Камчатку, писал, звал к себе. А мама, хоть и любила, никак не могла решиться, все думала: не расписанные – неприлично, да и работу интересную жалко бросать. Так и просомневалась, пока он, в конце концов, не завел семью. Мама потом говорила, что не могла одна принять решение за двоих. Издержки старомодного воспитания. А кавалер слишком робким оказался. Сегодня Владимир Иванович Якутович – капитан 1 ранга в отставке. Уйдя в запас, работал в министерстве речного флота, занимая гражданскую должность, эквивалентную адмиралу ВМФ, живет в Москве. С мамой до сих пор перезваниваются, а когда встречаются, он целует ей руку и кается: «Испортил я тебе жизнь, Лийка». Она только смеется в ответ.

Уму непостижимо – ведь я могла бы быть адмиральской дочкой! Правда, тогда это была бы уже совсем другая история…

Так вышло, что у всех Сургановых была непростая семейная жизнь. Бабушка редко виделась с дедом, который постоянно то работал, то учился, зачастую в другом городе, да и овдовела относительно рано. У мамы не клеилось с ухажерами, а единственный брак не сложился. И поэтому во мне подсознательно сформировалось недоверчивое отношение к противоположному полу, своеобразное табу. Теперь это вызывает у меня легкую досаду, потому что делает палитру моей жизни неполной. Хотя в детстве я совсем не расстраивалась из-за отсутствия отца. Когда кто-то расспрашивал меня о семье, я с гордостью заявляла: «У меня есть мАмитка и бАбитка». Всегда, насколько хватает моих воспоминаний, они были рядом. Мама, работая за городом, умела распределить свое время так, чтобы я не чувствовала ее нехватку. Касалось ли это дежурства у моей постели, когда я в детстве болела, или выпускного в медучилище, когда отплясывала босиком, разбросав в разные стороны новые, подаренные мне по случаю, туфельки.

Несмотря на скромный семейный бюджет, родители всегда изыскивали возможность организовать мой летний отдых так, чтобы я не «болталась» в городе. Если не удавалось достать путевку на юг или в пионерский лагерь, мы ехали дикарями, навещали родственников. В Балаклаве у маминой двоюродной сестры по отцу было свое хозяйство, и я могла часами возиться с живностью: цыплятами, кошками, собаками. С последними у меня сложились неоднозначные отношения. Мне было 5–6 лет. Нас пригласили в гости друзья наших родственников. Стол стоял во дворе – большой, южный, щедро накрытый. Сварили раков. Все уселись и, как водится – взрослые принялись общаться, а меня предоставили самой себе. Застолье мне быстро наскучило, и я направилась изучать двор. Там жила собака – пожилой сторожевой пес, лет 15 просидевший на цепи, к тому же подслеповатый. Нас предупредили, что он может быть злым. Но во мне проснулась жалость, и я решила его угостить. Взяв с тарелки рака, я понесла его к конуре и протянула на ладошке псу. Лакомство пахло так привлекательно, а пес видел так плохо, что не соизмерил силу аромата с величиной кусочка, распахнул пасть во всю ее ширину и цапнул меня за кисть! Хлынула кровь… Я застыла в изумлении. Не столько от боли, сколько от неожиданности и увиденного. Расплакаться? Как-то неловко. У взрослых за столом шумное веселье, и тут я со своей рукой… Максимально стараясь не привлечь к себе внимание, молча подошла к маме. Кто закричал первым, точно не помню, кажется, мама. Ну и началось! «Скорее! Перекись, вату, бинт!!»

Остаток отпуска мама осваивала десмургию. Сама делала мне перевязки, подолгу отмачивая старые засохшие бинты в марганцовке. К счастью, сухожилия и суставы были не повреждены. Иначе – какая игра на скрипке!

Еще одна встреча с собакой случилась, когда я уже занималась в музыкальной школе. Раннее утро. Таврический сад. Я на пробежке. Темно, фонари еще не включили. И вдруг меня с лаем догоняет чья-то злобная, оставленная без присмотра овчарка. Я столбенею. Она еще и без намордника! Сжимаю кулаки и прячу их у подбородка, а внутренний голос орет: только не руки, только не руки!!

Помню, как в Сухуми я впервые увидела море и дорвалась до южного солнца. В тот же день мои руки сгорели до волдырей. А на завтра намечалась экскурсия в Новоафонские пещеры. И нужно было чем-то прикрыть обожженные места. А мы, как на грех, ничего не взяли с длинными рукавами, кроме шерстяной кофты. И вот несколько часов тряски в душном автобусе, жара за тридцать. Среди полуголых, загорелых пассажиров сидит девочка в вязаной кофте с перебинтованными руками. Уже тогда работала на контрасте! ☺ А между прочим, в пещерах было прохладно и сыро, так что кофточка тогда пришлась очень кстати. Возвращаясь с югов, мы всегда везли с собой в Ленинград трехлитровые банки с морской водой для полоскания моего, вечно тонзиллитного горла. Это сейчас ее можно купить в любой аптеке, а тогда морская вода была настоящей экзотикой.

А однажды меня чуть не украли… Это случилось в Песочном. Мне было лет пять, когда мы поселились у Федореевых. Они пустили нас пожить в свою квартиру, пока сами были на курорте. В тот день мама отлучилась в магазин. Бабушка хлопотала на кухне. Ну, а я копошилась в садике под окном, лепила куличики. Бабуля готовила и одним глазком поглядывала за мной, как вдруг повернулась – нет внучки. Цыганка в яркой юбке подошла ко мне и говорит: «Пойдем, я тебе что-то интересное покажу, ты такого никогда не видела». И давай угощать меня конфетами. Я рот разинула и пошла за ней, ведь меня никогда раньше не обманывали. Неподалеку проходила автотрасса. Мы не успели ее перейти, как я услышала голос Зои Михайловны, который вернул меня к реальности. Она кричала: «Светочка, ты где? Покажись». Я быстренько выдернула руку и бегом припустила к дому. Может, каких-то пять минут, и похищение удалось бы… Помню, мама напустилась на бабулю за потерю бдительности. Та не оправдывалась, только сидела и крепко-крепко прижимала меня к себе. У меня так и осталось навсегда это ощущение родных объятий.

Обычно я остро реагировала на прикосновения к себе. Как там у Маршака: «Эй, не стойте слишком близко – я тигренок, а не киска»… Однажды в детском саду я увлеченно возилась с кубиками и проигнорировала «построение» на обед. То ли от усталости, то ли по невнимательности, но как бы там ни было, воспитательница резко схватила меня. Я тотчас, без предупреждающего визга, вцепилась зубами в ее руку. Уже тогда я не терпела никакого принуждения и насильственного вторжения в свое личное пространство. Так и повелось.

А еще помню, что в садик я ходила безропотно. Но каждый раз боялась, что меня там оставят навсегда. Поэтому прежде чем уйти в группу, уточняла у мамы: «Ты придешь меня манешь?» Что в переводе на взрослый язык означало: «Ты после работы заберешь меня обратно домой?»

Частенько мы гостили в Воронеже. Мама наведывалась сюда к родственникам по линии Анфии Михайловны, родной сестры бабушки. В их доме жил чудесный пес, боксер Флинт. Мы любили играть с ним в футбол. А поскольку я была совсем маленького роста, он иногда меня путал с игрушкой: то мячик подкинет, то меня вместо него.

А еще из Воронежа, будучи чуть старше, я привезла свой первый песенник А. Б. Пугачевой. С хозяйского кассетника, который мне казался чудом техники, я прослушивала хиты Аллы Борисовны, раз за разом перематывала туда-сюда и записывала слова песен в тетрадку.

Еще немного о моем воспитании. Меня редко ругали и почти не наказывали. Во всяком случае, никогда не ставили в угол и уж, тем более, не пороли. Если я, бывало, напортачу, то в качестве назидания мама переставала со мной разговаривать. Ее молчание было для меня красноречивее любых ремней. Правда, с моей стороны не было особых провинностей, за которые нужно было серьезно наказывать. Конечно, я шалила, но по-детски и безобидно. И на все у меня был один универсальный ответ: «Не сердись, мамочка! Я вырасту и поумнею».

Я с полной ответственностью могу заявить – мама у меня фантастическая! Друг и заступница. Думаю, для Жванецкого, написавшего когда-то свой потрясающий по глубине и искреннему восхищению монолог «Наши мамы», одним из прототипов наверняка могла быть Лия Давидовна. В трудные времена 90-х, уже выйдя на пенсию, она кем только ни работала: уборщицей, санитаркой в больнице и роддоме, коридорной в гостинице, даже ночным сторожем в ресторане, где ее начальник все подшучивал: «Надо вам, Лия Давидовна, «Парабеллум» подарить».

Сегодня, когда я вижу ее, восьмидесятипятилетнюю даму, прогуливающуюся по дорожкам нашего небольшого имения, счастливую, умиротворенную, цитирующую своих любимых поэтов, смею думать, что отчасти свой дочерний долг я исполнила. Ежедневно при каждом удобном случае говорю ей, какая она у меня замечательная: самая добрая, умная, красивая, талантливая, юморная. Молюсь за нее.


* * *
25 января 2012 г.
Господи! Огради мою маму, матушку, мамулю от болей разных, от хвори разной. Дай ей сил и лет, Господи! Чтоб ничто не мучило ее и не мешало остаток лет наслаждаться и радоваться жизни! Господи, прошу!
Дай ей светлую голову, здоровое сердце и почки, и печень, и легкие – все органы чтоб были здоровы. Пусть она радует меня и друзей своим легким нравом, веселостью, смехом, прибаутками, стихами. Чтоб шутила, искрила и светилась. Господи, дай ей здоровья!
Господи, прошу!!!


И еще. Помните такой устоявшийся образ еврейской мамы с куриным супчиком? Этот образ был, есть и, даст Бог, будет пребывать в веках. И если во время болезни, сложных операций, родов, первой любви, переходного возраста, экзаменов, финансового кризиса, революции, войны, Армагеддона рядом есть такая мама, то и бульон будет с его полезными свойствами, и все проблемы непременно канут в Лету.

Как быстро время прошло… Теперь мне уже не приходится взбираться на поребрик, чтобы сравняться с мамой в росте. Я не боюсь спать в темноте, не ем конфеты горстями, «шекелек» стал кошельком, а «мерешок» – ремешком, но моя память бережно хранит фрагменты счастливого детства, которое подарили мне моя «мамитка» Лия Давидовна и «бабитка» Зоя Михайловна.

От первого лица. Ахматова

На сайте объявлен конкурс на прочтение стихов А. А. Ахматовой. Пытаюсь вспомнить: «Когда, когда же это было последний раз – чтение стихов? В школе, кажется, на экзамене… Тогда еще Председатель комиссии рыдала, слушая как я читаю «Смерть поэта» Пушкина. Рискну! Вдруг навыки чтения не утрачены!»

Отправляюсь в библиотеку и выбираю, что из Ахматовой мне близко.

Одно стихотворение как будто Анна Андреевна списывала с моей нынешней ситуации.



О тебе вспоминаю я редко
И твоей не пленять судьбой
Но с души не стирается метка
Незначительной встречи с тобой


…


Пусть не ты над моими устами
Наклонялся моля о любви
Пусть не ты золотыми стихами
Обессмертил томления мои


Я над будущим тайно колдую,
Если вечер совсем голубой,
И предчувствую встречу вторую,
Неизбежную встречу с тобой.



Конкурс выиграл кто-то другой. Но если по-честному – и моя затея была не для призов и наград, а именно ради этой – второй – встречи… Анна Ахматова – великий поэт!



Супруги Зоя Михайловна Сурганова и Давид Васильевич Чебурахин. 1936 г.



Анфия Михайловна Сурганова (справа). 1946 г.



Зоя Михайловна с Лией Давидовной. 1952 г.



Лия Сурганова и Лёня Чебурахин. 1946 г.



Света Сурганова. Школа



С Мишей Сентяй на практике в Солнечном. 1987 г. Ленинградское медицинское училище № 5



С Ладой Шпилько на практике в детском санатории «Солнышко». 1987 г.



С пионерами в лагере Ходжибей. 1986 г.



Мед. отряд ЛМУ рвется в детский санаторий на практику. 1987 г.

Глава вторая. Детство

Фрагменты детских воспоминаний, отголоски пережитого, давно забытого, а то и вовсе рассказанного, покадрово вспыхивают в моем сознании, подобно слайдам в кинопроекторе…



Слайд 1: «Лошадь»



Помню эпизод: мама взяла меня с собой в магазин. Мы идем по Суворовскому, я держусь за руку мамы и подпрыгиваю от возбуждения – на улице столько всего интересного. И вдруг!.. Я увидела невероятных размеров чудовище! Оно громко фыркало и, как мне казалось – непременно должно было меня укусить. Мы как раз подошли к дверям магазина, и осталось только войти, но существо приближалось!.. Я испугалась, вырвала свою ладошку из маминой руки и бросилась к ближайшему парадному. Спряталась!

Все произошло так быстро, что мама не успела заметить моего побега. Только что была тут и нету. Она принялась искать и звать меня. Но я стояла внутри парадного, прижавшись к стенке и боясь пошевелиться. Кто-то из прохожих спросил:

– Вы ищите девочку?

– Да! Вы видели ее?!

– Она побежала туда, – и указал маме на мое укрытие.

Мама подошла ко мне в совершенном недоумении:

– Почему ты убежала? Что случилось?… Пойдем! – Я наотрез отказывалась и твердила:

– Нет, я не пойду! Там он… Кто-то очень большой, и он страшный. Я не знаю, кто это, я не пойду!

Только теперь маме стало ясно, что меня напугала лошадь! Ведь это была моя первая встреча с ней.

Во времена моего детства лошадей еще использовали для доставки хлеба и других продуктов в магазины. Случалось, что они появлялись прямо на улицах города. Мамуля объяснила, что это животное хорошее, очень доброе и полезное для человека, и совсем не кусается. Поверив ей, я, с опаской, все-таки согласилась покинуть свое убежище, и мы отправились дальше за покупками.



Слайд 2: «Правда»



Кадр меняется… И вот на полу, занимая половину комнаты, расстелена самая большая и толстая газета страны – в три года я любила «читать» «Правду». ☺ Я внимательно просматриваю полосы, деловито перелистываю страницы… Заходит мама и переворачивает газету, потому что она лежит у меня вверх тормашками. С тех пор я не читаю газет. ☺



Слайд 3: «Общество чистых тарелок»



Еще кадр: большой, накрытый ковровой скатертью стол. Семейный обед. А они у нас проходили очень чинно-важно. Бабуля варила изумительные куриные бульоны. Меня, малоежку, все время заставляли доедать до конца и показывать чистую тарелку Владимиру Ильичу Ленину, который якобы обитал на соседней крыше. «Светочка, порадуй дедушку Ленина, – говорили мне, – покажи ему чистую тарелочку!» Я свято верила взрослым и чтила заветы Ильича, поэтому честно все доедала, стремясь попасть в «Общество чистых тарелок».



Слайд 4: «Грибы»



Следующий слайд: вижу себя в лесу на залитой солнцем поляне, где нашла завернутый в цветную фольгу шоколадный мухоморчик. Я догадалась, как он тут оказался… и после моей первой находки стала пристальнее наблюдать за мамой – не подложит ли она еще что-нибудь за соседний куст черники.

Надо признаться, живым грибам я радовалась все же больше. Однажды, уже чуть постарше, я была в пионерском лагере. Мама приехала меня навестить. Мы отправились на прогулку в лес. Вдалеке мне померещилась красная шапка подосиновика. Я ринулась к нему и, не добежав, вдруг упала, споткнувшись обо что-то. Препятствием оказался тоже красный гриб, да такой огромный и крепкий, что действительно мог сбить с ног. И разве такая ерунда, как содранные коленки, могла поколебать ощущение восторга?!



Слайд 5: «Бабушкины руки»



Так уж устроена моя память, что она оставляет в голове не события и даты, а эмоциональные, тактильные, чувственные переживания.

Отчетливо помню бабушкины руки, натруженные и шершавые, ласковее и уютнее которых не было и нет. Их нехватку ощущаю и по сей день.



Слайд 6: «Первый поцелуй»



А вот где-то рядом первый поцелуй – славного еврейского мальчика Витьки Гельмана, пахнущего конфетами и шампунем «Кря-кря». Мы ходили в одну группу детского сада. Каждый день, встречая утром, он заключал меня в объятия и нежно целовал на глазах у изумленных родителей и воспитателей.



Слайд 7: «Перетягивание каната»



Помню, как в том же детском саду меня встречали две противоборствующие группировки. Одна заявляла: «Ты будешь играть сегодня с нами «, другая упрямо вторила: «Нет, с нами»! Первая группировка брала за правую руку, вторая – за левую, и каждая тащила в свою сторону. Своеобразное перетягивание каната, только вместо каната – Света Сурганова…



Слайд 8: «В домике Петра»



В детстве я была непосредственно смешной. И позабавить публику мне удавалось непроизвольно. В пять лет на экскурсии в домике Петра Первого мое внимание привлекла большая изразцовая печь. Уперев руки в колени, я обстоятельно, с сознанием дела, изучив сюжет каждой черепицы, обернулась к взрослым и с восторгом воскликнула: «Это надо же?! А?!» Толпа покатилась со смеху! ☺ Моя увлеченность составила нешуточную конкуренцию экскурсоводу.



Слайд 9: «Мокрый песок»



Кто-то из великих сказал, что жизнь – штука подробная. Ее прелесть в мелочах. Важно все. Любые, даже пустяковые, на первый взгляд, события, – это знаки, которые надо учиться читать и разгадывать. По невнимательности мы не замечаем их, удивляясь – почему в итоге получилось так, а не иначе.

Еще одна из стойких ассоциаций детства – запах мокрого песка. Дико хотелось зачерпнуть горсть и съесть. Иногда, когда никто не видел, позволяла себе такую вольность. Лишь много позже, учась в мединституте, узнала, что это косвенный симптом анемии, которой я страдала в детстве.



Слайд 10: «Те еще фрукты»



А еще – вкус гранатового сока… В советское время мамуля с ног сбивалась в поисках дефицитных экзотических плодов. И каждый вечер вручную, через марлю давила зерна граната, чтобы напоить меня полезным напитком. Я помню ее красные, покрытые мелкими трещинками пальцы… Осознание важности и жертвенности подобных рутинных поступков пришло позднее, вместе с чувством бесконечной благодарности за то, что я вообще живу.

Другой съедобный плод при знакомстве с ним вызвал у меня недоверие. Моя первая домашняя осень. Мама, желая порадовать меня, купила арбуз. Спелый, сочный, сахарный и, как казалось маме, – аппетитный и соблазнительный для ребенка. Но не для меня. Покончив с обедом и показав тарелку Ленину, я не проявила никакого интереса к миске с красными кусочками. Мама удивилась: «Светочка, что же ты не берешь арбуз? Попробуй!» Я отказывалась. Тогда мама, видя что я напряженно сижу, сама положила мне кусок арбуза на тарелку. Но это только еще больше меня смутило:

– Я не буду.

– Но почему, Светочка? – мама искренне недоумевала. – Это же вкусно! Попробуй.

– Я не буду это есть! Я не знаю, что это такое!

И тогда мама поняла, что прежде я никогда не видела арбузов…



Слайд 11: «Книги вслух»



Помню, с раннего возраста любила, когда мне читали вслух. Первая книга, которую прочла мне мама, называлась «Краденое солнце». Она была написана Корнеем Ивановичем Чуковским в стихах. Надо знать Лию Давидовну, как она умеет читать! Особенно стихи! Это было таким ярким впечатлением, что я с легкостью выучила всю сказку наизусть! Так состоялась моя первая «прививка» поэзией. Потом были «Айболит», «Робинзон Крузо, «Снежная королева»… С таким же удовольствием я слушала радиоспектакли и пластинки: «Братец Лис и братец Кролик», «Голубой Щенок», «Последний лист»… Завораживали не только сюжеты сказок и новелл, но и голоса, которыми они были озвучены. Хороший литературный вкус детям прививали лучшие советские актеры!



Слайд 12: «Круче любого кино!»



Настоящим вечерним таинством был для меня просмотр диафильмов! Особый трепет уже начинался с момента подготовки к сеансу. На пустую стену, где не было фотографий и картин, английскими булавками мама прикалывала белую, свежую, принесенную из прачечной, простыню. Идеальный экран! Из круглой баночки вынималась рулоном скрученная пленка и заряжалась в фильмоскоп «Огонек МФ-74». Выключали свет, зашторивали окна. Становилось темно, таинственно и страшно интересно! «Дядя Степа», «Горшок каши», «Сказка о царе Салтане»… Но самым любимым был «Пеппи Длинный чулок», главная героиня которого до сих пор остается моей ролевой моделью. ☺



Слайд 13: «Моя первая NN»



Моя первая учительница – Петрова Наталья Николаевна. Высокая, а может быть, только казавшаяся нам первоклашкам таковой, она неизменно приходила в школу в строгом бежевом костюме, который делал ее еще более солидной. Я робела. Я вообще всегда крайне трепетно и с каким-то особенным пиететом относилась к понятию Учитель. Наверное, это что-то от японского отношения к наставникам – проявление наивысшего уважения и покорности.



Слайд 14: «Вместо английского»



После начальной школы, до седьмого класса, моим классным руководителем была Ткалич Луиза Викентьевна, преподаватель английского. В рамках школьной программы иностранный язык я так и не освоила. На уроках Луизы Викентьевны все ребята вместе с ней были вовлечены во внеклассную работу. Рисовали стенгазеты, сочиняли речевки. Всем коллективом выбирали кандидатов, которым предстояло защищать честь школы на разных городских соревнованиях. Я была представителем команды по настольному теннису и легкой атлетике. Луиза Викентьевна шутила: «Школа без Сургановой жить не сможет!» А она и по сей день стоит. ☺



Слайд 15: «О, спорт! Ты – мир!»



Никогда не забуду уроки физкультуры Просвирнина Валентина Семеновича. Когда кто-то из нас начинал фехтовать лыжными палками или бросаться гантелями, он хотел казаться суровым и начинал громко кричать. Но мы его все равно не боялись, потому что любили. От него исходила какая-то тотальная, космическая доброта, и дети это чувствовали.



Слайд 16: «О, эта тарабанщина!»



Прекрасно помню директора школы – Тарабана Виктора Ивановича. Он пришел на смену бывшему директору – статной, уже немолодой даме. В первый рабочий день его, маленького, щуплого, со спины и вовсе не отличающегося от старшеклассника, ученики приняли за ровесника. Начали подтрунивать и даже пару раз «дружески» хлопнули по плечу: «Ну что, новенький? Из какого класса будешь?» В ответ сочным басом прозвучало: «Я – новый директор школы. А ваших родителей попрошу завтра зайти ко мне в кабинет».



Слайд 17: «Здравствуй, Колосс!»



Почему-то в младших классах не удалось в меня заложить основы точных наук. И с годами один пробел в знаниях наслаивался на другой, как снежный ком. И в какой-то момент я начала осознавать, что задавать вопросы учителю по непонятной мне теме уже бессмысленно, потому что тут же вскроется вся глубина накопленного невежества. Здравствуй, комплекс неполноценности размером с Колосс!..



Слайд 17: «Я не тормоз, я – медленный газ»



Грамматика тоже давалась с трудом. Читать я научилась только во втором классе и то по слогам. Поэтому ужасно завидовала своим друзьям, которые рассказывали: «В четыре года родители уходили на работу и, чтобы меня занять, давали в руки книгу, я читал ее, и день проходил незаметно».

Для меня же один из самых жутких детских страхов – это контрольные проверки на скорость чтения. В класс приходила завуч, по одному вызывала учеников к доске и включала пугающий звук секундомера. Нужно было под его назойливое тикание прочитать отрывок из книги. В конце экзекуции подсчитывалось количество прочитанных слов за минуту. Я краснела, бледнела, потела. От волнения все буквы сливались в единое серое полотно. В такие моменты я испытывала унижение: у меня был один из самых низких результатов в классе. У всех получалось, а у меня нет! Завуч всем видом показывала свое недовольство, что усиливало мой чудовищный комплекс. Потом я много лет не читала книг, они вызывали у меня отвращение и страх. Из всей школьной программы одолела, наверное, одну-единственную – «Мать» Горького. Что касается внеклассного чтения, то это был «Старик и море» Хэмингуэя – благо, она тоненькая.

Я до сих пор робею перед книгами. К великому сожалению, читаю меньше, чем мне бы хотелось. Я думаю, у каждого человека свой способ получения информации – кто-то черпает ее из книг и бесед, кто-то из космоса и медитаций.

Сейчас, если удается сесть за книгу, люблю почитать научно-популярные издания, эзотерическую литературу, биографии великих людей.



Слайд 18: «Несостоявшийся генсек»



Наталья Анатольевна Русакова – замдиректора по внеклассной работе, – еще один знаковый человек в моей судьбе. Именно она увидела во мне творческую личность, заметила и выпестовала организаторские способности. Неожиданно для себя самой я стала сначала комсоргом, потом секретарем комитета комсомола школы. Чем еще может заняться нерадивая ученица, читающая по слогам и не способная решить логарифмическое уравнение!? ☺ Меня даже звали работать в райком комсомола. Я отказалась. Мама интересовалась – почему. В ответ я отшучивалась: «Мамуля, ты что!? Представь, приходит к нам в школу дама из райкома. Все начинают ехидничать: «Опять эта дура явилась!» Я не хочу, чтобы мне в спину неслось: «Смотрите, дура Сурганова идет». Так я не стала генсеком! ☺

На самом деле, мне не столько была интересна комсомольская работа, сколько задушевные беседы с Натальей Анатольевной.




Раскрой меня. Дай возможность встать
в полный рост. Дай в руку свечу, с
которой пройду по этому черному коридору.
Ветер не затушит пламя свечи.
Я пронесу ее бережно.



Слайд 19: «На коньках»



Еще одно яркое воспоминание из детства: мы ходили в Таврический сад кататься на коньках. Вернее, я каталась, а мама за мной наблюдала и места себе не находила от переживаний. Все боялась, что меня кто-нибудь собьет или задавит. Каток небольшой, а народу много. Меня не манили лавры фигуристки, а скорее – конькобежки. Я долго-долго разбегалась по льду, садилась на корточки, вытягивала вперед руки и так скользила между катающимися, довольная собой. Мамины волнения были напрасны. Люди сами расступались, озадаченные моей манерой скольжения, и провожали долгими, снисходительными улыбками.



Слайд 20: «Акробатические этюды»



В начальной школе, не опасаясь быть затоптанной старшеклассниками, на переменах любила садиться на шпагат и крутить колесо. Тогда еще на экран только-только вышел фильм «Не бойся, я с тобой» со Львом Дуровым в главной роли. После фильма все мальчишки и девчонки повально увлеклись карате и акробатикой. Я была единственная из ребят, кто ловко освоил трюк: делаешь колесо, переворачиваешься и приземляешься на обе ноги сразу. Получалось легко и красиво, да так, что ученики сбегалась посмотреть, некоторые аплодировали, а кто-то даже пытался повторить.


* * *
Суть человека скрыта от взгляда
прохожего за многими дверьми.
Но проходя сквозь каждую из них,
встречаешься с новой бездной, с новой
глубиной. И восторгаешься! А если
дверь закрыта, причину невозможности
пройти через нее ищи в себе.
Не доступна. Нужна работа. Ты еще не совершенен.
Душа твоя не настолько тонка
и изящна, чтоб впустили тебя.
Совершенствуйся! И дойдешь до сути.
Познаешь!


Слайд 21: «Первая бутылка»