Вот как, жертвоприношение все-таки состоится. Любопытно, кто же намечен в качестве жертвы?

Я внимательно взглянул на Амабагу, но он выдержал взгляд. Крепкий малый. И похоже, весьма неглуп. Такие «князьки» принесли своему народу горя не меньше, чем белые завоеватели. Кто торговал рабами, обменивал людей на побрякушки? А современные авантюристы вроде Амабаги еще опаснее. Они образованны, переняли опыт белых и потому могут еще изощреннее влиять на свой народ. Ведь африканцы в своей сути добры…

— Когда совершится обряд жертвоприношения? — В полдень.

— А когда можно осмотреть больных?

— Не раньше завтрашнего утра.

— Но ведь мы потеряем почти сутки!

— Это лучше, чем потерять жизнь, мистер Эрмин.

— После жертвоприношения мы с Юсуфом можем вернуться на базу в Гуверу?

— Нет, старейшины будут недовольны. Вы должны жить здесь. Для вас уже приготовлен дом.

— Но друзья подумают, что с нами случилась беда.

— О, не беспокойтесь. Анугу отправится в Нторо, где вы оставили моторную лодку, и успокоит ваших друзей. Вы передадите с ним записку. Скажите, у вас есть что-нибудь, что можно принести в жертву богу Бакама?

— Что именно? Что предпочитает бог Бакама?

— Какой-нибудь пустяк. Коробку из-под медикаментов, например…

— Зачем ему коробка?

Амабага мой вопрос пропустил мимо ушей.

— Старейшины согласятся на то, чтобы их лечил колдун вазунгу. Но при одном условии.

— Каком?

— Бакама должен одобрить лекарство.

— А он одобрит?

— Конечно, — Амабага усмехнулся. — Это моя забота. Так найдется у вас коробка?

— Из-под фансидара[10] подойдет?

— Вполне. А сейчас отдохните. Анугу проводит вас. Слуга будет жить в соседней хижине. Пустых хижин много. Когда пал скот, люди покинули деревню, ушли на острова.

— А вы не боитесь?

— Я переболел лихорадкой. К счастью, в легкой форме. К тому же колдуны не болеют.

Он улыбнулся.

— Что, помогает? — Я не без злорадства кивнул на его шаманское облачение, висевшее на стене хижины.

— Вы напрасно иронизируете, мистер Эрмин. Гачига располагают средствами, о которых белые и понятия не имеют. Отец меня многому научил. Я знаю лекарства от укуса змей и могу лечить многие тропические болезни.

— Конечно. Ведь Анугу поставляет вам медикаменты фирмы «Бауэр».

— Ну и что? — Глаза у Амабаги сузились. — Может, вы назовете мне врачей-вазунгу, которые бы охотно поселились в здешних местах?

— Насколько я знаю, недавно гачига напали на вертолет с врачами.

— Верно. Но ведь именно с таких вертолетов опыляли ручьи и реки. А потом стали дохнуть рыба, птицы. Как должны были поступить гачига?

— А как же ваше влияние, великий Амабага? Амабага остро глянул на меня, но сдержался.

— Если бы я мог покончить с лихорадкой, вы бы здесь не сидели, мистер Эрмин.

— Ладно, не будем спорить. Сколько сейчас больных? И вообще, какова обстановка? Имейте в виду, мне нужны точные данные.

Амабага коротко, но довольно квалифицированно доложил. От его бесстрастного голоса у меня мурашки бегали по спине. И то, что он говорил спокойно, на хорошем английском, странным образом усиливало впечатление. А правда была жуткой: скот погиб. Племя удалось расселить на двух больших островах среди болот. Переселиться на острова, уйти из опасного места предложил он, Амабага, но болезнь не прекратилась. Теперь болеют в основном дети и женщины. Старейшины кланов недовольны Амабагой, доверенные люди предупредили, что его собираются убить. К сожалению, враги и завистники есть и здесь. Он, Амабага, неплохо стреляет из автомата, воевал в Конго, но разве спасешься от ядовитой стрелы, пущенной тебе в спину?

Я перебил его.

— Скажите, Амабага, существует ли гарантия безопасности для моих людей?

Великий колдун посмотрел на меня с недоумением.

— Я и есть гарантия вашей безопасности. Гачига не посмеют напасть… Убить колдуна вазунгу — значит лишиться покровительства бога Бакама. Убедить их в этом — тоже моя забота. Потому и нужен обряд жертвоприношения. Ну а мне убивать вас вообще не имеет смысла. Удачное проведение операции по спасению гачига в какой-то мере реабилитирует меня перед властями. Я не собираюсь торчать среди этих болот вечно.

Амабага помолчал, налил себе виски, выпил.

— Нападение на вертолет — моя оплошность. Я решил, что прилетели полицейские… Пишите записку, мистер Эрмин, Анугу должен успеть вернуться к началу жертвоприношения. И пожалуйста, не предпринимайте без меня никаких шагов. И слугу предупредите. До тех пор, пока вам не поверят, за вами будут следить воины гачига.

— Ну и когда вы собираетесь разыграть спектакль с жертвоприношением?

Амабага посмотрел на часы, сдержанно сказал:

— Часа через два. Ваша хижина стоит сразу за моей. Прикажите слуге, чтобы он сам подготовил ее. Так надежнее. И отдохните. Путь предстоит неблизкий.

Путь действительно оказался неблизкий. Сначала шли на лодке — греб Анугу. Он успел отвезти мою записку в Нторо и вернуться. Амабага сидел неподвижный, величественный в ритуальном одеянии.

Потом мы довольно долго — так по крайней мере мне показалось — шли по едва приметной тропинке. Впереди великий колдун, за ним я, шествие замыкал Анугу. С того момента, как мы ступили на землю гачига, я не видел больше ни одного человека.

Спина Амабаги, обтянутая шкурой леопарда, раскачивалась передо мной. Ритуальные погремушки издавали на ходу сухой дребезжащий звук.

У меня появилось неприятное ощущение, словно я принимаю участие в каком-то дурацком розыгрыше. В сущности, так оно и есть. Самозваный белый колдун идет к Дереву духов, чтобы участвовать в жертвоприношении великому богу Бакама. Как вам это нравится? Утешает мысль, что участвую я в спектакле из гуманных соображений.

Тропинка вывела к подножию высокого холма. Когда, перемазанные клейкой глиной, мы поднялись по раскисшему склону, выяснилось, что это не холм, а остров, со всех сторон окруженный зарослями камыша и папируса. В центре острова вытоптанная до блеска поляна, посреди поляны — дерево. Его можно было принять за молодой баобаб, если бы не яркие цветы, словно нанизанные на нити. Гирлянды цветов, сверху донизу прошивающие редкую крону, рождали ощущение праздничности, словно новогодняя елка. Нижние ветви дерева касались земли, но чем выше, тем упрямее они, точно молитвенно заломленные руки, тянулись вверх.

На фоне серого неба казалось, что от дерева исходит золотистое сияние. По обе стороны от дерева развернутым каре стояли воины с длинными копьями и квадратными щитами. Металлические наконечники копий отсвечивали на солнце. Лица воинов были раскрашены красной и белой краской.

Все это я уже не раз видел в кинофильмах: и жертвенные костры, и пестро раскрашенных воинов. В одном из фильмов белого миссионера сажали на кол, а потом тщательно обжаривали на костре, чтобы придать ему гастрономический вид.

Амабага повернулся ко мне, тихо сказал:

— Это и есть священное Дерево духов. От вас потребуется немногое — передать мне коробку из-под лекарств во время ритуала. Надеюсь, у вас крепкие нервы.

— Делайте свое дело, коллега.

— О’кэй!

Анугу коснулся моей руки и поощрительно улыбнулся: мол, все в порядке.

Мы остановились метрах в тридцати от Дерева духов. Казалось, толстый ствол обтянут кожей какого-то животного, между нижними ветвями, поросшими мхом, зияли темные дупла В дуплах, надо полагать, обитали духи, а возможно, и сам бог Бакама.

Дерево духов я видел впервые, хотя культ священных деревьев, под которыми совершается обряд жертвоприношения, широко распространен в Африке. Но туристам и вообще вазунгу дорога к ним закрыта. А может, я и есть та самая жертва, которую привели на заклание? Интересно, испытывает ли подвижник чувство удовлетворения, когда его пронзает копье?

…Мое появление вызвало среди воинов гачига движение, круг замкнулся. В центре площадки, метрах в трех от Дерева духов, виднелось что-то вроде небольшой трибуны, сложенной из камней. Амабага взобрался на нее, сел и, слегка раскачиваясь, принялся что-то выкрикивать. Однообразные, режущие слух вопли ударяли по нервам, темп возрастал, тело Амабаги содрогалось в конвульсиях. Облик колдуна менялся на глазах: лицо оплыло, расслабилось, челюсть отвисла, глаза остекленели — он или действительно входил в транс, или имитировал это состояние с артистическим блеском.

Вот он приподнялся и, приплясывая на полусогнутых ногах, подражая какому-то животному, возможно, горилле, пустился по кругу. Воины в такт выкрикиваемым словам тоже приседали, раскачивались, наконечники копий вспыхивали и гасли на солнце. Лица воинов выражали то восторг, то удивление, иногда словно судорога пробегала по тесным рядам, рождая вскрик ужаса.

К крикам Амабаги присоединился глухой рокот тамтама. Казалось, барабан звучит в самой глубине дерева.

Амабага вдруг оборвал танец, выхватил из моих рук коробку из-под фансидара, поднял ее над головой — так, чтобы все видели, маленькими шажками приблизился к дереву и положил коробку в дупло.

Наступила настораживающая, ломкая тишина. Колдун замер, изображая внимание. Примет ли бог жертву?

Воины напряженно следили за Амабагой. Тот стоял, тяжело переводя дыхание, видно было, что его бьет озноб. Но вот он поднял голову, выпрямился и стремительным движением швырнул на землю какие-то кости. К нему приблизились два пожилых гачига, по-видимому, старейшины кланов, глянули на кости и молча подняли над головой копья.

Анугу сильно сжал мое плечо: это означало, что Бакама отнесся ко мне одобрительно и теперь все будет хорошо

Вновь зарокотал тамтам. Воины пошли по кругу, через шаг высоко подпрыгивая. Я вытер платком лицо.



В деревню возвращались на большой пироге другим путем. Гребли два молодых воина. Шел мелкий дождь. Над султанами папируса струилась, текла голубая дымка — болота парили, словно здесь, на экваторе, в гигантском котле варилось колдовское зелье.

В темной неподвижной воде отражалось небо. Оптический эффект поразительный: казалось, пирога скользит по воздуху, подгоняемая ритмичными гребками весел.

Амабага сидел, опустив плечи. По расслабленному, с безвольно опущенными углами рта лицу стекали капли дождя. Он устал. Непросто, видно, дались ему колдовские танцы. А может, он вводил себя в транс с помощью какого-нибудь средства? И сейчас действие препарата прекратилось?

На берегу меня ждал возбужденный Юсуф. Около хижины полыхал костер. Дымки костров тянулись и от соседних хижин — люди гачига возвращались в деревню.

— О, бвана! Я так беспокоился! — Лицо Юсуфа светилось от радости. Он что-то пришептывал, даже потрогал меня, наверное, чтобы убедиться, не являюсь ли я духом. — Скоро будет готов ужин. Бвана останется доволен. Редкое блюдо, сюрприз! — Юсуф прикрыл глаза, показывая тем самым, какое удовольствие меня ожидает.

Нужно было вымыться, тело словно покрылось слизистой пленкой. Я взял мыло, полотенце и спустился к озеру. Дождь перестал. Небо было еще светлым, а вода уже вобрала в себя ночную тьму. Противоположный берег заволокло дымкой, казалось, я стою на берегу моря — черные, с проседью волны уходили к горизонту, смешиваясь с бугристыми, набухшими тучами.

Тихо было. И в мертвенной тишине накапливалось напряжение. Казалось, еще мгновение, и произойдет непоправимое. Дикое одиночество охватило меня. Подумалось, что вот так будет чувствовать себя последний человек, оставшийся на планете. Я стоял, боясь пошевелиться. Не покидало ощущение, что кто-то недобрый смотрит на меня с темнеющего неба.

В тропиках в короткие промежутки между светом и тьмой что-то происходит с психикой, ужас обволакивает душу, и порой требуется усилие воли, чтобы не закричать, не броситься бежать…

Наскоро сполоснувшись, я пошел в деревню, стараясь не оглядываться, чувствуя спиной влажное дыхание озера.

Костер шипел, выстреливая дымные искры. Юсуф приволок откуда-то пень — получился стол. На него он торжественно поставил большую сковородку, накрытую чистой тряпицей. Булькала в походном чайнике вода. Я присел у костра, протянул к огню руки. Меня бил нервный озноб.

— Может, нам пригласить на ужин Амабагу?

— Его нет, бвана. Он уплыл с воинами на лодке.

— Тогда Анугу.

— Анугу не посмеет приблизиться к костру вазунгу. Садитесь ужинать, бвана.

Юсуф снял с блюда тряпицу и восхищенно поцокал языком.

— О, бвана останется доволен.

— Что это?

На глиняной сковороде ровными рядами лежала крупная саранча. В пляшущем свете костра казалось, что саранча еще шевелится. Судя по сияющей физиономии Юсуфа, в это аппетитное блюдо он вложил не только все свое кулинарное искусство, но и душу

Меня едва не стошнило Так и надо дураку. Нечего строить из себя тропического гурмана. Подавайте ему блинчики «по-сайгонски»! Потребовалось немало сил, чтобы непринужденным голосом пояснить Юсуфу, что наш закон запрещает есть саранчу после захода солнца. Не бог весть какая удачная выдумка. А что, если он мне поджарит саранчу после восхода? И, чтобы укрепить свои позиции, я сказал великому кулинару, что в походе никогда не балую себя такими изысканными блюдами. Расслабляет. Не лучше ли подождать, когда мы вернемся в Омо?

— Хорошо, бвана, — покорно согласился Юсуф, — но как быть с едой? — он указал своей клешней на глиняную сковородку.

— Если тебе нравится, съешь, пожалуйста. Кстати, где ты раздобыл этих милых кузнечиков?

— Пока вы ходили с Амабагой, прилетела целая туча… Я наловил полный мешок.

У меня снова ком подкатил к горлу. И я жалобно попросил:

— Может, мы лучше выпьем кофе?

— Как прикажете, бвана.

Звезды висели над головой. Дымный след прочертил Млечный Путь. Золотые точки созвездия Плеяды зависли у самого горизонта — верный признак скорого окончания сезона дождей.

Юсуф вздохнул.

— Мадам Кристина рассказывала, что на небе светятся другие земли. Но почему же тогда они падают? Разве может падать земля с неба? Нет, это глаза бога Ньябинги. У него много глаз. И когда человек умирает, Ньябинги плачет, и мы видим, как падают слезы. Ньябинги много плакал, когда умер молодой бвана Руди. Я очень любил Руди, он был мне, как сын, — Юсуф опустил голову. — Я научил его всему, что знает мой народ. Зачем он поехал в страну, где, говорят, в холодный сезон вода становится тверже дерева и идет сухой дождь? Кому нужен сухой дождь? И разве нельзя учиться на большого бвану в Найроби или Дар-эс-Саламе? Если бы Руди остался жив, я не был бы теперь одинок, как старый слон…



Ночь заполнена звуками и шорохами. Где-то совсем рядом возится, взвизгивает и постанывает обезьяна, равномерно гудит лес, точно работает таинственный механизм. Но вот гул нарушается мощным рыком. Леопард? Ночные птицы и цикады объединены страстным желанием перекричать друг друга.

В тростниковой хижине стоит одуряющая духота, пропитанная сладким запахом тростника. Под накомарником дышать совсем нечем. Рядом со мной на ложе единственное оружие — мощный аккумуляторный фонарь. Когда станет совсем невмоготу, можно нажать на кнопку, и голубоватый луч вспорет спрессованную темноту

В детстве, помню, меня потрясла книга «Янки при дворе короля Артура», где герой вдруг проваливается в средневековье Мои ощущения похожи на чувства человека, вдруг оказавшегося в каменном веке.

Общество проделало путь от нейлона до искусственного меха, который трудно отличить от натурального, а здесь люди носят набедренные повязки и накидки, сплетенные из волокон сизаля. Здесь деньги не имеют цены, и популярностью пользуются не доллары, а монетки с дыркой. Во времена изящных зажигалок «рансон» огонь добывают трутом…

Нужно отдать должное Амабаге, он превосходный режиссер — сцена у Дерева духов поставлена профессионально. Пустая коробка из-под фансидара сыграла роль тотема.

Неплохой ход. Мне стало жаль гачига. Их бог демократично живет в дупле, ему не нужен Руанский собор. И вековые предрассудки гачига выглядят, думается мне, естественней, чем суеверие интеллектуалов.

У меня в Москве есть знакомый физик, кандидат наук, который серьезно занимается спиритизмом Да что там спирит-любитель! В Англии функционирует официальное общество спиритов.

А знахарство, черная магия и прочая галиматья? Волны интереса к оккультным наукам периодически захлестывают человечество. Расщепили ядро, заглянули в ген, а к бабкам-ворожеям и всякого рода знахарям и по сей день паломничество. Отчасти это объясняется извечной верой человека в сказку. Но согласитесь, одно дело знахарь-туземец, другое — кудесник, который лечил все болезни настоем из требухи. Причем никаких ритуалов, все, как в винном магазине: платишь деньги, получаешь бутылку зелья.

В первобытном знахарстве, по крайней мере, есть нечто поэтическое. Однажды в небольшой деревушке на берегу Красного моря я наблюдал, как священнодействует знахарь-бедуин. Меня, неверного, укрыли за занавеской в палатке знахаря, чтобы я в щелку мог ознакомиться с его методами работы. Бог мой, если бы у нашего задерганного поликлинического врача была хоть треть времени, которое знахарь тратит на прием больного!

Это не прием, а настоящее ритуальное действо В нем и пение сур из Корана, и письменное обращение к аллаху. Причем записка с просьбой закладывается в раковину моллюска, а раковину кладут на тлеющие угли.

Чтобы слова прошения точно попали к адресату, больной должен вдыхать дым и читать молитвы. После чего знахарь несколько раз ударяет страдальца по голове куриным яйцом, воплями изгоняя злой дух…

Перед глазами вновь замелькали картины из сегодняшнего шоу. Шоу для меня и Амабаги, но люди, дергающиеся в конвульсиях под Деревом духов, верили и в бога Бакама, и в мое божественное предназначение. Верили искренне и готовы были умереть за веру.

Среди писка и шелеста джунглей возник вдруг чужеродный звук. Я с удивлением прислушался. Так и есть, пианист на другом континенте исполнял мелодию Джорджа Гершвина. Ясно. Великий колдун Амабага включил транзистор. Батарейки, что я привез, пригодились.



Утром меня разбудил крик Юсуфа.

— Бвана, проснитесь! Бвана!

Влажная темнота хижины насквозь прошита упругим пучком света — свет падает из круглого отверстия. Любопытно, как я вчера пролез в эту дырку?

— Заходи, Юсуф.

Я с трудом выпутался из накомарника, он отяжелел, набряк от влаги.

— Как дела, Юсуф?

— Все очень хорошо, бвана. Надеюсь, вы хорошо спали?

— Отлично.

— Я принес вам воды умыться. Через несколько минут будет подан завтрак. Я не знаю, нужна ли горячая вода для бритья? — Он с восторгом и завистью смотрит на мои усы.

— Юсуф, ты хочешь, чтобы я их сбрил? — Я намотал на палец колечко жестких волос.

— О, нет, бвана. — Юсуф говорит с таким испугом, словно я собрался сам себе удалить ногу.

Когда бог Бакама создавал воду, он знал, что делал. Даже отдающая болотной гнилью вода — источник бодрости.

В тропиках неплохо знать, кто вас посещает ночью. С фонарем обследую хижину. По противомоскитному пологу прогуливаются комарики. Не нужно быть большим специалистом по медицинской энтомологии, чтобы определить, что они относятся к роду мансония: характерные усики, пятна на крыльях. В ярком свете фонаря они дружелюбно демонстрировали свои отличительные знаки. Комарики эти переносят геморрагическую лихорадку. Факт немаловажный.

Под своей койкой обнаружил рубчатый след змеи. Теперь буду знать, что, прежде чем опустить ноги, надо посветить фонарем.

В круглое отверстие моего улья протиснулся Юсуф с деревянным подносом.

— А вот и завтрак, бвана.

Юсуф поставил поднос на обрубок дерева, заменявший стол. Кофе, поджаренный хлеб, банка рыбных консервов. Любопытно, как ему удалось поджарить хлеб? Насколько я помню, тостера у нас с собой нет. А может, использовал ту глиняную сковородку, на которой вчера жарил саранчу?

Итак, если все пойдет по плану, Анугу скоро доставит моих помощников. Дальше — осмотр больных, забор материала на исследование, вакцинация, если, конечно, не будет сомнений, что мы имеем дело с Рифт Валли.

Хорошо бы все обставить в ритуальном духе: так привычнее для гачига. Для массовой вакцинации необходим поток. Хижина отпадает. Тесно, темно. Нужно соорудить навес. И под тамтам! Идеальный вариант. Детали обговорю с Амабагой. Великий колдун, как я вчера убедился, неплохой постановщик всякого рода таинств.

Деревня даже утром, в дождь, выглядит праздничной и умытой. Над несколькими хижинами струится дымок. Гачига вернулись в деревню. Значит, мне удалось подавить у них страх.

Амабага встретил меня приветливо. На нем вылинявшие армейские брюки, рубашка цвета хаки. Трудно представить, что это он вчера в ритуальном облачении скакал у священного дерева.

— Не угодно ли присесть, мистер Эрмин? — Он пододвинул мне грубо сколоченный табурет. — Все хорошо. Старейшины соберутся у моей хижины через полчаса. Тогда и наметим конкретный план действий. Должен сказать, вы произвели на них сильное впечатление.

— Весьма польщен. А когда появятся мои помощники?

— Через час, не раньше, Анугу пошел за ними на большой лодке.

— Похоже, что люди гачига вернулись в деревню?

— Только здоровые, мистер Эрмин. Больные остались на острове. Что бы вы хотели сказать старейшинам? Они, наверное, уже собрались.

Я коротко пересказал Амабаге свои соображения по поводу навеса, процедуры подворных обходов и массовой иммунизации. Не забыл упомянуть о пользе ритуалов.

— Ну теперь вы большой друг бога Бакама, — Амабага усмехнулся. — Думаю, особых сложностей не будет. Скажите, мистер Эрмин, вы встречались с доктором Торото?

— Конечно. Он организует работу по ликвидации эпидемии. Насколько мне известно, Торото — ваш одноклассник.

Амабага кивнул.

— К сожалению, наши пути разошлись… Но мне бы хотелось, чтобы Торото знал, что я все делаю для пользы гачига.

— Разумеется… Президент лично следит за ситуацией в этом районе. Я думаю, для вас это лучший способ разрешить недоразумения.

— Пожалуй. Ну, что ж, давайте выйдем к старейшинам.

Старейшины сидели на обрубке ствола пальмового дерева, молча курили трубки, сплевывая на землю. Изможденные лица, жидкие бородки в редкой проседи. У самого старшего бельмо на правом глазу. Речная слепота.

Дождь перестал, из-за рыхлой, оплавленной по краям тучи выкатилось солнце. Вода в озере стала цвета кофе с молоком.

Вид у старейшин был угрюмый, при нашем появлении они не встали и вообще не выказали особой заинтересованности. Спокойно выслушали мои предложения в переводе Амабаги, изредка прерывая их короткими восклицаниями, покивали усохшими головами и разошлись.

— Старейшины чем-то недовольны?

Амабага пожал плечами.

— Вчера вечером умерли еще две женщины и ребенок. Они просят поскорее приступить к изгнанию злого духа. Теперь все зависит от вас, мистер Эрмин. Как вы полагаете, сколько времени потребуется, чтобы приостановить болезнь?

— Трудно сказать. Я ведь еще не видел больных… Но не меньше недели

День разгорался. Со стороны болот тянуло удушливой гнилью. Можно себе представить, что здесь будет в сухой сезон.

— Скажите, Амабага, почему гачига живут среди этих ужасных болот?

— Им негде больше жить, мистер Эрмин. Они ушли сюда, спасаясь от вазунгу. Гачига свободолюбивы, не терпят над собой власти. Заметьте, они не стали ни католиками, ни протестантами, а, как и их предки, поклоняются духу бога Бакама.

— Но ведь на побережье озера немало земель. Зачем же уходить на острова?

— Дорогу на острова знают только гачига Раньше люди моего племени укрывались на островах от нашествия пигмеев, а теперь от собственных властей. — В голосе Амабаги чувствовалась искренняя горечь, — Простите, я не спросил, как вы провели ночь?

— Спасибо, вполне терпимо.

— Можно еще вопрос, мистер Эрмин?

— Да, конечно.

— Что заставляет вас… заниматься таким делом? Ведь вы рискуете… Деньги?

— Я вчера впервые присутствовал на обряде. И он мне понравился. Да, представьте себе. Так вот, у меня тоже есть Дерево духов. Я служу ему, как могу…

Амабага недоверчиво глянул на меня, но промолчал.



Мои помощники появились часа через два. Я уже стал терять терпение. Впереди важно шествовал Анугу с большим ящиком на голове, за ним плелись Мгунгу и Акоре. Вид у них был невеселый. Шествие замыкали два воина с поклажей.

Увидев меня, Мгунгу сказал:

— Мистер Эрмин, мы думали, с вами что-то случилось

— Я же послал записку. Ладно, Мгунгу, все в порядке. Рад вас видеть. Времени у нас мало, придется обойтись без отдыха Вы, Мгунгу, пойдете со мной на остров осматривать больных, а Юсуф и Акоре займутся устройством.

Акоре согласно кивнул и подтянулся — в нем чувствовался солдат. Юсуф принес мой врачебный чемоданчик и флягу с водой.

В лодке нас уже ждал Амабага с двумя воинами, совсем еще мальчиками. Они были сильно истощены, глядели на меня с детским любопытством. Сколько небылиц сочинили про кровожадных африканцев, а они доверчивы, как дети. Им удалось сохранить то, к чему иной цивилизованный европеец относится порой с усмешкой: готовность бескорыстно прийти на помощь ближнему, уважение к законам племени и старшим по возрасту. Да и многое другое, в том числе и веру в чудо.

Поверили же гачига мне, белому человеку! Интересно, коробка от фансидара еще лежит в дупле священного Дерева духов или ее утащили любопытные обезьяны? И еще я подумал, что профессионал во мне уже берет верх. Тяжелая дорога, утомительный обряд, бессонная ночь — все отошло назад, уступая место интересу, который и должен испытывать эпидемиолог, если ему не осточертела его профессия.

И в нашем ремесле бывают пики, что-то вроде звездного часа. Были пики и у меня. Например, я видел сомалийца Али Мауф Маалина — последнего на земле больного оспой. Оспа уничтожена, это ли не проявление величия человеческого духа?

Я знал, что сейчас увижу, знал, как поступлю. Обычная цепь профессиональных действий, где за каждым движением стоит опыт, многие и многие дни, проведенные в лабораториях и эпидемических очагах. Никаких чудес, к сожалению, не предвидится. Работа.

Воины гребли беззвучно. Лишь изредка тяжелые капли срывались с весел и падали на дно лодки.

Остров, окруженный зарослями папируса, медленно приближался. Послышался отдаленный рокот тамтама. Обитателей острова предупреждали о нашем приближении.

Святослав ЛОГИНОВ

МИКРОКОСМ

Фантастический рассказ

Художник Валерий ПАСТУХ



— Есть и иные авторы, но все они подобны названным. Слушай, я читаю:


«Возьми по части сладкой соли, горькой соли, соли каменной, индийской, поташа и соли мочи. Прибавь к ним хорошего нашатыря, облей водой и дистиллируй. Поистине выходит острая вода, которая сразу же расщепляет камень». —


Стефан Трефуль поднял голову и, глядя в полумрак перед собой, сказал:

— Я не проверял рецепта, но думаю, что он верен. То, что артист производил сам, можно легко отличить по ясности письма. Но даже у честного адепта внешняя цель — делание золота — оттесняет цель высокую — познание истины. Нетерпение рождает ошибку, и тогда является камень, красный, белый или же иной, от ртути, урины или тартара и, по словам адепта, совершает превращение неблагородного в прекраснейшее.


«Возьми на фунт свинца унцию тонкого серебра и положи туда белого камня, и свинец превратится в серебро, коего количество будет, смотря по доброте камня».


Этот рецепт я повторил и получил металл белый и твердый, коим можно обмануть незнающего Испытание же крепкой водой показывает прежний свинец, с малой долей серебра Не зная натуры, мастер принял мечту за истину. Всякое алхимическое сочинение страдает тем же смешением. Отсюда заключаю: все изложенное здесь — ложно! — Стефан ударил ладонью по груде книг и манускриптов, отчего поднялся столб пыли, а одна из свечей погасла.

— Сильный тезис, — признал Мельхиор Ратинус Из узкогорлого кувшина, стоящего в неостывшей золе очага, налил в кружку горячего вина с пряностями, попробовал и, как это делал всегда, добавил сахара, процитировав одну из бесчисленных «Диетик»: «А сахару много есть не повелеваем, но в скорбности…» — и лишь затем закончил начатую ранее фразу:

— Чем же ты собираешься заменить отвергаемое тобой знание?

Был вечер четверга. Вот уже много лет кряду, еженедельно по четвергам профессор и доктор канонического права Мельхиор Ратинус приходил в гости к своему коллеге и приятелю профессору и доктору философии Стефану Трефулю и проводил вечера, беседуя о тайнах естества и неторопливо прихлебывая из серебряной кружки пиво, если дело было в жаркую пору, либо, когда на дворе стояла стужа, горячее вино, которое Стефан собственноручно варил в одной из печен своей лаборатории. Обычно приятели обсуждали проблемы чистой науки и к тому времени, когда в кувшинчике показывалось дно, доходили до парадоксов и неразрешимых противоречий. Последнее — очевидно, если учесть разницу привычек и темпераментов. Мельхиор Ратинус был поэт, весьма искусившийся в героическом латинском стихосложении, и все свободное от наставничества время проводил в тесных книгохранилищах аббатства Сен-Мишель. Стефан Трефуль читал школярам натуральную историю, а среди горожан прославился как алхимик, близко подошедший к открытию тайны. Только двое учеников и друг Ратинус знали, что Стефан ищет среди реторт не золота и серебра, а истину. Поэтому Мельхиор и был удивлен неожиданным выводом Стефана.

— В книгах нет правды, — сказал Трефуль, — это и другие признают. «Ежели мастерство не изучено будет у искусившегося художника, то через чтение книг оно не приобретается». Однако и в опыте не отыщешь абсолютной истины, ибо руки и глаза имеют свойство ошибаться. Но можно заставить говорить саму природу, она не умеет лгать, надо лишь дать ей уста.

— И как ты хочешь это сделать?

— Вот здесь, — Трефуль поднялся, — в этой самой лаборатории, от ветра, воды и камней я создам иной микрокосм, искусственного человека, вполне совершенного гомункулуса — истинного, всезнающего и открытого!

Мельхиор уважительно оглядел смутно освещенные стены, потемневшие от копоти, столы, заваленные стеклом, шкафы, набитые приборами, печи, жернова ручной мельницы, остов хищной птицы у потолка. Да, здесь могло произойти всякое, но все же профессор усомнился:

— Чтобы синтезировать гомункулуса, нужно владеть камнем, состав которого ты собираешься узнать у самого гомункулуса. Нет ли здесь противоречия?

— Камень ищут одни златолюбцы, — сказал Трефуль, — камень не может быть живым, а мне нужно живое.

— Тогда повторю вопрос: как ты хочешь этого достичь?

— Не знаю. Ясно лишь одно — ничего совершенного нельзя сделать иначе, как подражая природе. О дальнейшем — молчи.

Ратинус приложился к напитку и, переводя разговор на другую тему, сказал:

— Стефан, я слышал, будто у твоей племянницы появился воздыхатель.

— Мне ничего об этом не известно, — сказал Трефуль, — но если это правда, то я дам Кристине приличное приданое, чтобы она могла честно выйти замуж.

— Я думал, ты бережешь ее для себя.

— Я берегу ее для искусства! — отрезал Трефуль.

Кристина была бедной девушкой, которая три года назад пришла учиться медицине, чтобы потом сдать экзамен перед коллегией цирюльников, принести присягу и стать, так же как и ее мать, «присяжной бабой» — повивальной бабкой для богатых.

В коллегию, где Трефуль читал краткие курсы анатомии и фармации, женщины поступали довольно часто. Это были либо потомственные акушерки, которым судьба не оставила иного пути, либо постаревшие университетские проститутки, не желающие терять привилегий. Ясно, что Трефуль смотрел на них с легким презрением, но… Теперь он сам не мог вспомнить, как случилось, что он, прежде не имевший учеников, разрешил Кристине появляться в лаборатории, а потом даже объявил ее своей племянницей — незаконной дочерью покойного брата. За три года Стефан привык к помощнице, которой можно было доверить многое. Новость, принесенная Мельхиором, неприятно поразила его, хотя, по совести говоря, Стефан не слишком в нее поверил То есть, воздыхатель, конечно, мог появиться, но вряд ли у него серьезные намерения, все-таки Кристина дочь акушерки. А на легкую интрижку девушка не согласится, в этом Стефан был уверен.

Кроме Кристины в лабораторию имел доступ еще один человек — Пьер Тутсан, уличный мальчишка, ловкий в работе и мелком жульничестве. Он не верил ни во что и не признавал никого, кроме своего мудрого и всеблагого хозяина, который отыскал когда-то Пьера на городской свалке, накормил, вымыл, одел и, с помощью ласки, окрика, а порой и трости, превратил его в послушного помощника. В ведение Пьера были отданы горны и печи, заплесневелые бочки для мацерации и широкие плошки для хрусталлизации соли — все то, что требовало постоянного догляда.

К ломкому химическому стеклу Пьер относился благоговейней, чем к святым дарам, а Стефана почитал за природного своего господина. Однажды, когда в пылу полемики Мельхиор Рати-нус обозвал Стефана безмозглой скотиной, Пьер, притаившийся за креслами, выскочил оттуда и молча вцепился в обидчика. Оторвать его от жертвы удалось лишь с большим трудом, и с тех пор Трефуль не позволял Пьеру присутствовать в зале во время четверговых собеседований.

Придя к Трефулю во второй четверг марта, Мельхиор Ратинус обнаружил в лаборатории изрядные новшества. Самый зал, казалось, разросся в размерах от неожиданной чистоты и порядка. Все малые печурки, керотакисы, горшки для кальцинации и пробирные тигли куда-то делись, зато немало появилось приборов из прозрачного, не помутневшего еще стекла — признак, указывающий, что совсем недавно ловкий стеклодув произвел эти причудливой формы склянки.

— Стефан! — воскликнул Ратинус. — Ты нашел путь?

— Нашел, — сказал Стефан. — Садись, Мельхиор. Вот твое кресло, вот вино, вот сахар.

— Ты открыл его сам или все же отыскал в книгах? В чем он заключается? Не бойся, я стар, толст и ленив, я не украду твоего секрета. Но я любопытен, Стефан! Отвечай скорее, иначе моя селезенка лопнет от нетерпения.

— Чем совершеннее вещь, тем ближе она к совершенству, — задумчиво произнес Трефуль. — Не так ли?

— Истинно так! — подхватил Ратинус. — Стефан, ты великий софист!

— Безупречный гомункулус, — мерно продолжал Трефуль, — должен быть составлен из самых чистых, благородных и совершенных сущностей, взять которые можно лишь из того, что и так совершенно. Глядя на три царства природы: минеральное, прозябающее и животное, видим, что последующие из них благороднее, а значит и чище предыдущих…

— Твое утверждение легко оспорить, — вставил Мельхиор, — однако большинство писателей согласно с таким мнением, ведь именно в этом порядке творил господь, а никто в работе не переходит от более совершенного к менее совершенному.

— Венцом же творения справедливо считается человек, значит, именно из него можно извлечь нужные в работе чистейшие эссенции.

— Мысль старая, как сама алхимия, — заключил Ратинус.

— Но из нее делали неверные выводы! — возвысил голос Трефуль. — Невежды вываривали эликсир из урины, ковыряли живую серу в ушах и извлекали философскую ртуть из выделений носа. А ведь это все отбросы, то нечистое, что уходит из тела! Чистое остается. Вот где путь! Гомункулус может быть получен только из человека, не от ветра, вод и камней, а от мяса, хрящей и крови!

— Это похоже на правду, — признал Ратинус. — Хотя, по моему разумению, для таких целей больше подходит женская плоть, поскольку именно женщина была сотворена последней, а значит, более чистой, причем сотворена не из земли, а из уже очищенного материала — ребра мужчины. Остальное возражений не вызывает. Я поздравляю тебя!

— Ты ничего не понял! — простонал Стефан. — Я не нашел путь, я потерял его! Чтобы создать гомункулуса, надо убить человека!



Слово «лаборатория» означает место, где работают. И как бы ни были обширны залы, темны и прохладны погреба, хитро устроены отражательные и воздушные печи, всему этому нет названия лаборатории, пока не одушевил их труд алхимика.

Стефан Трефуль сидел один, оглядывая непривычно чистую комнату. С утра он приказал навести здесь порядок, и вот инструменты начищены золой, посуда перемыта и разложена по высоким полкам, пережженные в прах куски металла, осколки стекла, иной мусор — выметены. Кристина обмела покрытые жирной копотью лохмотья паутины, вытерла пыль, и теперь Стефан не узнавал комнаты, в которой провел годы.

В центральном анаторе с трудом помещается небывало огромный аламбик, многогорлый, толстостенный, с великими муками выдутый враз пятью ремесленниками по заказу Стефана. Такая махина может послужить яйцом философов, но она пуста и чиста немыслимой звенящей чистотой. Стефану Трефулю нечего положить туда; микрокосм происходит лишь от недоступных прозрачнейших эссенций, очищенных живым человеческим телом. Туго натянут желтый шелк на фильтрах, вертушка карусели, ускоряющей седиментацию, смазана маслом и тускло блестит, промытые бычачьи пузыри ожидают веществ для тонкого растворения, а посреди стола тяжко стоит огромная ступа, вырезанная из цельного агата. Все готово и ждет прихода демиурга. Но демиург не придет, поскольку, прежде чем микрокосм появится в яйце, надо бросить под каменный пест живого человека.

Дверь, тонко скрипнув, приотворилась. В комнату скользнула Кристина.

— Ты здесь? — удивился Трефуль, — Тебе давно пора быть дома. Подумай, что скажут люди и что подумает твоя мать?

— Мастер, — серьезно сказала Кристина, — что можно сказать о дочери акушерки? А матери, скорее всего, тоже нет сейчас дома.

— Ты же знаешь, — промолвил Трефуль, — что я забочусь о твоей судьбе. Ты моя племянница и, когда захочешь, сможешь составить замечательную партию…

— Я не хочу замуж, — сказала Кристина. — Вы же сами не женились, ибо посвятили себя науке, а я хотела бы и дальше учиться у вас, если это возможно.

— На такое возражение должно ответить, — произнес Трефуль традиционную фразу ученого диспута, — что целибат не в обычае у алхимиков. Я холост, поскольку мне доверена кафедра в университете, а женатый профессор смешон и потому не может учить. Что же касается алхимиков, принадлежащих к слабому полу, то и Мария Коптская, прославившая нашу науку изобретением водяной бани, и Брунгильда — ученый автор «Легкой и милосердной химии» были верными женами и матерями счастливых семейств. Так что нет беды в том, что когда-нибудь тебе придется выходить замуж. Я же хотел бы лишь одного: не потерять тебя, отдав мужу.

Трефуль замолчал, а потом добавил:

— Это и был тот вопрос, ради которого ты прибежала сюда ночью?

— Нет, мастер. — Голос Кристины дрогнул. — Я прошу снисхождения… но я слышала, о чем вы говорили… с домине Мельхиором Ратинусом. И я знаю, почему вы не спите сейчас… и о чем думаете. Я бы хотела быть полезной вам, мастер. Домине Мельхиор утверждал, что женское тело, как более чистое, лучше подходит для… извлечения начал…

— Перестань! — прервал девушку Трефуль. — Как ты могла подумать, что даже ради самой заманчивой цели я могу пойти на убийство? Я размышлял о другом.

— Не надо убивать… Часть тела, достаточно большая, чтобы вам хватило материала, но… отсутствие которой… позволило бы мне жить… гордиться вами и, может быть, иногда помогать… — Кристина говорила запинаясь, речь, так тщательно подготовленная, уже не казалась ей убедительной.

— Уходи, — сказал Трефуль, — и не возвращайся, пока не оставишь этих мыслей.

Кристина медленно повернулась и вышла из лаборатории.

Но именно теперь мысли, которые он запретил своей ученице, вцепились в его собственный мозг. Ведь в самом деле, вовсе не надо убивать, достаточно руки, левой руки, без которой легче прожить.

Стефан выдвинул ящик с хирургическими инструментами, принялся немеющими пальцами перебирать бритвы и буксовые ножи. Потом достал с полки тяжелый тесак, какими мясники разрубают туши. Закатал рукав и с неожиданным интересом взглянул на свою руку, худую, с извилистым рисунком вздувшихся вен. Темные следы старых ожогов пятнали ладонь и запястье. Стефан с грохотом швырнул тесак под стол.

Ну хорошо, он отдаст руку, но ведь затем боль опрокинет его в беспамятство и не даст закончить начатое. Он готов отдать делу всего себя, но тогда некому будет проводить операции, Пьер добросовестный и верный помощник, но в таком вопросе доверять нельзя никому.

Стефан взял свечу и поднялся в мансарду, где в маленькой каморке, служившей прежде чуланом, спал Пьер. Стефан коснулся плеча, позвал по имени. Пьер сразу проснулся, сел на постели, протирая заплывшие со сна глаза. Узнав хозяина, он принялся натягивать куртку, шарить ногами по полу в поисках деревянных башмаков, готовый немедленно бежать, куда прикажет хозяин, выполнить любое поручение.

— Пьер, любишь ли ты алхимию? — спросил Трефуль. — Как вы, мастер, — ответил мальчик.

— Любишь ли ты ее больше всего на свете, сильнее даже, чем жизнь? Согласен ли ты ради искусства отдать всего себя?

— Как вы, мастер, — повторил Пьер.

— Идем, — сказал Трефуль.

Они спустились в лабораторию.

— Пьер, — сказал Трефуль, — мне нужна твоя рука. Не пугайся, ты не умрешь, у тебя будут самые лучшие доктора, а потом самые ловкие слуги. У тебя ни в чем не будет недостатка. Ты будешь мне вместо сына, больше, чем сын, но сейчас мне нужна твоя рука. Рука живого человека.

Пьер медленными механическими движениями снял куртку и положил на стол руку. Трефуль высоко поднял тесак и с силой опустил. В самое последнее мгновение он вдруг с ужасом представил, что сейчас произойдет, и успел отвести тесак в сторону, который вонзился в стол, расколов его до половины. Пьер, жалобно и тонко вскрикнув, дернул руку, вскочил и, ударившись о дверь, выбежал вон.

Трефуль взял брошенную куртку, поднялся в комнатушку мальчика. Там было пусто.

— Пьер… — позвал Трефуль.

Он спустился вниз. Входная дверь была распахнута, на пороге валялся оброненный деревянный башмак. Трефуль постоял, глядя на улицу, поднял башмак и прикрыл дверь. Он понял, что Пьер не вернется.



Стефан Трефуль остался один. В лаборатории поселилось запустение и лишь по четвергам зажигался огонь в печах и свечи на столе. Мельхиор Ратинус рассказывал городские новости. О Пьере он ничего не слышал, а Кристина, по его словам, как и прежде, жила вдвоем с матерью. Молодой человек, домогавшийся любви Кристины, не преуспел в своем намерении и, впав в отчаяние, хотел даже жениться на ней, но неожиданно получил отказ и, оскорбленный, уехал куда-то.

Трефуль, кивая, слушал речь друга, а оставшись наедине с собой, сидел, безответно о чем-то думал или дремал.

Однажды, в конце лета он, как обычно, забылся, сидя в своем кресле. Проснулся от какого-то шума и сначала не мог сообразить, где он и что с ним. Он с трудом узнал потонувшую во мраке лабораторию, а затем понял, что в кресле напротив, где обычно устраивался Ратинус, кто-то сидит.

— Кто здесь? — спросил Трефуль,

— Это я, мастер, — ответила Кристина. — Простите, что я нарушила ваш запрет и пришла сюда, но у меня очень важное дело.

Стефан зажег свечу, поставил ее на край разрубленного стола, подальше от себя.

— Учитель, — сказала Кристина, — я должна признаться… Я не кинула бы алхимии, выйдя замуж, я отказала ему совсем по другой причине… но он не верит, что я хожу сюда только ради вас, он подстерег меня на улице, обругал, а потом взял нож и ударил…

— Ты ранена?! — Трефуль подскочил. — Куда? Я сейчас перевяжу…

— Не надо. Гиппократ учит, что если рана нанесена в живот и из нее изливается мало крови, то такая рана смертельна. Я хорошо запомнила ваши уроки, мастер.

— Перестань! — закричал Трефуль. — Ты не умрешь! Я приведу сюда весь медицинский факультет…

— Учитель, — прошептала Кристина, — дайте мне сказать. Вы должны кончить ваше делание. Я вернулась для этого Когда я начну умирать, вы возьмете все, что вам надо, и проведете синтез. У вас получится, я знаю… И еще… Я хотела сказать, что люди должны появляться на свет обычным путем, пусть даже не совершенными и не всезнающими. Так лучше… Не моя вина, что вы думаете по-другому…

Голова Кристины поникла, пальцы рук сжались в кулаки, потом медленно распрямились. Стефан Трефуль, замерев, смотрел на тело своей ученицы. И вдруг вскочил.

Кристина, умирая, добралась от своего дома сюда, чтобы он мог закончить этот проклятый опыт! А он сидит и смотрит, как тепло уходит из ее тела, и ничего не делает!

Одну за другой Трефуль подпалил двенадцать свечей в высоком шандале и бросился к ящику с инструментами…

День и ночь в запертой лаборатории звенели, падая в фаянсовые чаши, капли, свистел пар, и дребезжало стекло. Стефан Трефуль, состарившийся и полубезумный, колдовал вокруг большого аламбика, который теперь воистину был яйцом философов. На теплую стенку яйца он смотрел с ненавистью, но никогда не забывал питать его процеженными экстрактами, тончайшей живой материей, взятой от новорожденных ягнят или печени теленка.

Одна ненависть двигала Трефулем. Он обязательно должен довести до конца свой труд. И когда огненный и безупречный человек появится на свет, Стефан задаст ему всего один вопрос: «Правда ли, что тебе известно все в прошлом, настоящем и будущем?» — и, услышав гордое «Да», добавит: «Значит, ты знаешь, что сделаю я с тобой сейчас…»

Сорок недель огонь пожирал сухой березовый уголь, искрились растворы, просачиваясь сквозь плотный шелк, гремел агатовый пест, дробивший части животных, и надсадно жужжала карусель. Яйцо философов, в котором неуклонно созревал микрокосм, дышало теплом.

И срок пришел.

Яйцо раскололось, впустив внутрь свет и воздух. Стефан стоял в двух шагах, сжимая в кулаке тонкий стилет, и ждал, когда из глубины поднимется ему навстречу дивное существо, отнявшее у него все, что только можно отнять у человека. Но никто не поднимался, зато неожиданно в полной тишине раздался громкий детский крик. Стефан подался вперед. На дне яйца лежал младенец, новорожденная девочка. Говорят, что во время первого крика у новорожденного то лицо, какое вновь будет годы спустя у взрослого человека. Трефуль узнал Кристину.