– Она все еще любит Карло, – прошептал Тонио.

– Да, – подтвердил Алессандро. – Но когда у нее была хоть малейшая собственная воля? Знаешь, за эти последние месяцы она несколько раз порывалась пешком уйти из дома к тебе, и ушла бы, если бы ее не остановили.

Тонио замотал головой. И неожиданно задергался, начал суетливо жестикулировать, словно уже не мог все это выдерживать, не хотел давать волю слезам и при этом ничего не мог с собой поделать. Потом откинулся на спинку стула и выпил вино, которое предложил ему Алессандро.

Когда он наконец поднял покрасневшие глаза, они выглядели пустыми и очень усталыми. Он с отчаянием махнул рукой.

Увидев это, Алессандро порывисто схватил его за плечо.

– Послушай меня, – сказал он. – Его слишком хорошо охраняют! Днем и ночью, в доме и на улице за ним неотступно следуют четверо бравос.

Тонио кивнул, с горечью скривив губы:

– Я знаю.

– Тонио, любого, кого ты пошлешь против него, ждет провал. К тому же это могло бы лишь еще больше напугать его. А в Венеции и без того уже слишком много говорят о тебе. И после сегодняшнего представления говорить будут еще больше. Не трать время, Тонио, и уезжай из Италии.

Тонио снова горько улыбнулся.

– Так ты никогда в это не верил? – мягко спросил он.

На лице Алессандро проступила такая ярость, что на мгновение он перестал походить на самого себя. Он поморщился, а потом его губы растянулись в презрительной усмешке. Тоном, полным мрачной иронии, он спросил:

– Ну как ты можешь о таком спрашивать? – А потом, придвинувшись к Тонио, добавил: – Если бы я мог, я бы убил его сам.

– Нет, – прошептал Тонио, покачав головой. – Оставь его мне, Алессандро.

Певец откинулся на спинку стула. Заглянул в свой стакан, слегка взболтнул вино и выпил. А потом сказал:

– И все же потерпи, Тонио, потерпи! И, ради бога, будь осторожен. Не позволь ему отнять у тебя жизнь. Он и так у тебя слишком многое отнял.

Тонио снова улыбнулся, взял его за руку и мягко пожал, успокаивая.

– Я буду рядом, – пообещал Алессандро, – когда бы тебе ни понадобился.



Они надолго замолчали, но молчание это было таким легким и ненапряженным, словно они были столь давними друзьями, что им не обязательно было разговаривать. Тонио, казалось, забылся в воспоминаниях.

Постепенно лицо его прояснилось и стало мягче, и здоровый блеск вновь появился в глазах.

– А теперь, – сказал он, – я хочу узнать, как сам-то ты поживаешь? Ты все еще поешь в соборе Сан-Марко? И скажи еще: прошлой ночью гордился ли ты своим учеником?



Прошел еще час, прежде чем Тонио собрался уходить. Слезы снова навернулись на глаза, и он постарался, чтобы прощание было как можно более коротким.

Но когда их с Алессандро глаза встретились в последний раз, Тонио вдруг вспомнил все, что раньше думал об этом столь любимом им человеке, вспомнил наивное чувство превосходства, с которым он, мальчишка, считал, что Алессандро – это нечто меньшее, чем мужчина, и все страдания, что накопились поверх тех старых представлений. Все это разом нахлынуло на Тонио, когда он уже стоял в дверях.

И он вдруг понял всю меру того, что осталось невысказанным между ними, а именно: что они теперь – существа одной породы, но ни один из них ни за что на свете никогда не обмолвится об этом.

– Мы еще встретимся, – прошептал Тонио, боясь, что голос выдаст его.

И, будучи совершенно неуверенным в том, что сейчас сказал, он обнял друга и на миг прижал его к себе, а потом повернулся и поспешил прочь.



А время уже приближалось к полудню. Тонио обязательно надо было поспать, но он не мог. Пройдя мимо дворца кардинала так, будто не узнал его ворот, он оказался наконец в одной из многочисленных римских церквей, в которых он еще не бывал. Церковь была полна теней, запаха ладана, света сотен свечей.

Нарисованные святые смотрели на него из позолоченных алтарей. Одетые в черное женщины молча двигались к стоявшим в отдалении яслям, из которых младенец Христос простирал к ним ручонки.

Обойдя все ниши, Тонио вдруг увидел святого, которого он не знал. И там, в тени перед маленьким алтарем, он упал на колени, а потом растянулся ничком на камнях, уткнулся лицом в ладони и заплакал. И он плакал и плакал, не в силах остановиться даже ради тех ласковых римских женщин, что вставали на колени подле него и все шептали, шептали ему какие-то слова утешения.

17

Всю следующую неделю Гвидо и Тонио, как никогда прежде, жили и дышали оперой. Весь день уходил у них на разбор «ошибок» и слабых мест предыдущего представления. Гвидо вносил изменения в аккомпанемент и задавал Тонио сложнейшие упражнения, совершенно немыслимые в прошлом. Синьора Бьянка распарывала швы, поправляла кринолины, пришивала новые кружева или стразы. Паоло всегда был готов бежать по любому поручению.

Своими трелями и верхними нотами Беттикино превосходил сам себя, а Тонио при этом улучшал каждое его достижение. В дуэтах же их голоса создавали совершенно исключительную красоту, подобную которой не помнил никто из слышавших их, и театр, снова и снова умолкая в эти фантастические мгновения, быстро разражался воплями и криками «браво!». Любое движение занавеса сопровождалось громоподобными овациями.

В первом и втором ярусе собирался буквально весь свет. Иностранцы устраивали все больше карточных игр и ужинов, а билеты на каждое представление оказывались распроданными еще до того, как Руджерио открывал двери.

Каждую ночь в коридорах за сценой Гвидо осаждали не только толпы поклонников, но и агенты, предлагавшие сезонные ангажементы в Дрездене, Неаполе, Мадриде.

В гримерную вносили цветы, драгоценные табакерки, перевязанные лентами письма. Кучера ждали ответов. Мрачный граф ди Стефано снова и снова терпеливо кивал, когда твердокаменный маэстро в очередной раз заявлял, что Тонио еще не готов погрузиться в вихрь светской жизни.

Наконец, после седьмого успешного представления, Гвидо засел с синьорой Бьянкой в запертой гримерной и составил список приглашений, которые Тонио следовало принять в первую очередь.

Теперь он мог повидать графа ди Стефано в любое время, когда захочет. Он мог навестить его сегодня вечером.

У Гвидо больше не осталось сомнений. Его ученик прошел все мыслимые и немыслимые испытания. Он получил приглашения из лучших оперных театров мира. И Гвидо впервые согласился с заверениями Руджерио, что опера будет идти вплоть до самого конца карнавала.



Однако торжество Гвидо не было полным, пока, проснувшись на рассвете, он не увидел у своей постели Тонио. Тот сидел и глядел в распахнутое окно.

Накануне вечером граф ди Стефано увел Тонио почти силой. Они поссорились, потом помирились и уехали. И хотя влюбленность ди Стефано слегка тревожила Гвидо, он находил ее забавной.

Сам же он, освободившись от графини, которая вернулась в Неаполь, провел четыре сладостных часа с юным темнокожим евнухом из Палермо. Мальчик этот – его звали Марчелло – пел довольно неплохо, но годился только на пустяковые роли, и Гвидо честно ему об этом сказал.

А потом началась любовная игра самого медленного, восторженного и утонченного свойства, ибо младший из них оказался мастером на самые разные чувственные секреты. Его кожа пахла теплым хлебом, и он был одним из тех немногих евнухов, что обладали пухленькими грудками, сладкими и сочными, как у женщины.

Потом он был очень благодарен за те несколько монет, что сунул ему Гвидо. И, умоляя пустить его за сцену, пообещал купить себе новый камзол на те деньги, что дал ему маэстро.

Поняв, что эти приятные свидания будут ожидать его еженощно, Гвидо постарался отнестись к этому спокойно и думать об этом как о чем-то обыденном.

Теперь же было раннее утро, и холодный зимний свет заполнял комнату, когда Тонио повернулся и подошел к нему.

Гвидо протер глаза. Ему показалось, что Тонио весь покрыт крошечными точечками света. Потом он понял, что это капли дождя, и все же юноша казался ему призраком. Свет сверкал на его золотистом бархатном камзоле, на белых оборках воротника и на слегка взъерошенных черных волосах. Когда он опустился рядом с Гвидо, то казался полным сверкающей энергии.

Гвидо сел на постели и протянул руки. Он почувствовал, как губы Тонио коснулись его лба, потом век, а затем ощутил бесконечно родное объятие.

В этот миг Тонио казался ему восхитительным, почти волшебным существом. И тут Гвидо услышал, как Тонио тихо сказал ему:

– Мы это сделали, правда, Гвидо? Мы это сделали!

Гвидо сидел и молча смотрел на Тонио, омываемый приятным воздухом из открытого окна. Воздух пах дождем. И вдруг откуда-то возникла странная мысль – случайная, но волнующая: маэстро подумал, что зимний воздух пахнет такой свежестью, точно он вдруг перенесся далеко-далеко от этого затхлого города, на раскинувшиеся холмы Калабрии, своей родины.

И в этот момент, когда перед ним встала вся его жизнь со всем ее прошлым, настоящим и будущим, он не мог говорить. Он так много работал, он слишком устал. И потом, он никак не мог привыкнуть к такому счастью.

Но он знал, что Тонио прочел в его глазах ответ на свой вопрос.

– И теперь мы можем это сделать, да? – раздался тихий шепот Тонио. – Мы можем начать жить для себя, если захотим. Это в нашей власти.

– Если захотим? Что значит «если», Тонио? – удивился Гвидо.

В комнате было очень холодно. Гвидо перевел взгляд за спину Тонио, на молочное небо. Серые дождевые тучи казались очень плотными, но при этом светились прозрачным, почти серебристым светом.

– Почему ты сказал «если»? – ласково спросил он.

Лицо Тонио было полно невыразимой грусти.

Но может быть, Гвидо так просто показалось? Потому что когда Тонио снова взглянул на него, он улыбался.

В уголках глаз лучиками разбежались морщинки, и выражение его лица было столь лучезарным, что Гвидо с грустью подумал: ему никогда не удастся по-настоящему слиться с Тонио и стать частью этой красоты.

– Отсюда мы поедем во Флоренцию. – Гвидо взял Тонио за руки. – А потом – кто знает, куда мы поедем! Может быть, в Дрезден, а может, даже в Лондон. Мы отправимся куда захотим!

Он чувствовал, как дрожь передается от него Тонио. Тот согласно кивал ему, и Гвидо казалось, что это мгновение слишком прекрасно, что сердце его не выдержит. У маэстро не было слов, чтобы выразить бесконечную благодарность за это.

Но Тонио уже погрузился в какие-то свои мысли и словно отключился от Гвидо, а тому оставалось лишь любоваться его юностью, его красотой.

И Гвидо вдруг понял, что, глядя на Тонио, вспоминает его живописный образ, виденный совсем недавно, – прекрасный портрет на эмали, подаривший ему то же ошеломляющее и почти мистическое ощущение.

Его охватило возбуждение. Почти нежно – что было совсем ему несвойственно – поцеловав возлюбленного, он встал с постели и босиком по холодному полу прошел через всю комнату к своему письменному столу, в ящике которого нашел миниатюрный портрет овальной формы, обрамленный золотой филигранью. Сейчас, в темноте, изображения было не разглядеть. Немного заколебавшись, Гвидо глянул на смутный силуэт у своей постели.

Потом подошел и вложил миниатюру в руки Тонио.

– Она дала это мне несколько дней назад и попросила передать тебе, – признался он, сам не ожидая, что вручение этого маленького подарка доставит ему такое удовольствие.

Тонио всматривался в портрет. Волосы, высвобожденные из-под ленты, падали ему на лицо.

– Как верно она тебя изобразила, да? А главное, по памяти. Абсолютно! – Гвидо покачал головой.

Он смотрел вниз на этот маленький портрет: белое лицо, черные глаза. Миниатюра была похожа на белое пламя, горящее на раскрытой ладони Тонио.

– Она будет сердиться на меня, – сказал Гвидо, – за то, что я о нем забыл.

На самом деле он о нем не забыл. Он просто ждал удобного случая, такого, как сейчас, тихого и спокойного момента, и теперь сам не понимал, почему это принесло ему такое удовлетворение.

– А как она вообще? – прошептал Тонио. Почти беззвучно, словно втянул звук в себя, вместо того чтобы его выдохнуть. – Живет одна в Риме, пишет портреты…

– О, она пользуется большим успехом, – улыбнулся Гвидо. – Хотя в последнее время, полагаю, слишком много времени проводит в театре.

Гвидо увидел, как Тонио снова опустил взгляд на портрет.

Во время каждого выхода на аплодисменты Тонио смотрел на ложу Кристины и низко кланялся художнице со свойственной ему грацией. А она, перегнувшись через перила, улыбалась ему и бурно аплодировала.

– Но как же она живет? – упрямствовал Тонио. – Неужели никто за ней не присматривает? Неужели графиня не… Я имею в виду…

Гвидо выждал секунду, а потом медленно повернулся и направился к своему письменному столу. Там он сел и стал смотреть в окно, на просветлевшее небо. Звезды исчезли, и в просвете облаков показались первые лучи зимнего солнца.

– Неужели у нее нет родственников, которые заботились бы о ней? – шептал Тонио. – И что бы они подумали, если бы узнали, что она послала такой подарок человеку, который…

И он снова замолчал, держа миниатюру перед собой обеими руками, как нечто ужасно хрупкое. Гвидо не смог сдержать улыбку.

– Тонио, – мягко сказал он. – Она свободная молодая женщина и живет своей жизнью, как мы живем своей. – И, еще более смягчив тон, спросил: – Что, я снова должен выступить в роли свахи?

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

После заключительного выхода на поклоны Тонио продрался в гримерную сквозь готовую его растерзать толпу поклонников и, велев синьоре Бьянке с вежливыми извинениями отослать графского кучера прочь, быстро переоделся.

Во время второго антракта он послал Кристине записку, и последняя часть спектакля оказалась для него поистине мучительной. И только после того, как занавес опустился окончательно, Паоло вручил ему ответ художницы.

Но лишь полностью переодевшись и став опять самим собой, если не считать спутанных, взлохмаченных волос, Тонио вскрыл записку:



«Площадь Испании, палаццо Санфредо, моя мастерская на верхнем этаже».



Какое-то мгновение он стоял в оцепенении. И даже не сразу заметил, что вошел Гвидо с какими-то важными новостями о предстоящем пасхальном сезоне во Флоренции, и впервые заговорил о том, что, прежде чем покинуть страну, они должны выступить в каждом из лучших театров Италии.

– От нас ждут ответа в ближайшее время, – сказал Гвидо, стуча пальцем по листку бумаги, который держал в руке.

– Но почему им нужно знать это сейчас? – пробормотал Тонио.

Вошла синьора Бьянка. Ей стоило большого труда закрыть за собой дверь.

– Ты должен выйти хотя бы на несколько минут, – сказала она, как говорила это каждый вечер.

– …Потому что мы говорим о Пасхе, а Пасха будет всего через сорок дней после того, как мы закончим выступать здесь. Речь идет о Флоренции, Тонио! – воскликнул Гвидо.

– Хорошо, да… То есть, конечно… Мы еще поговорим об этом, – бормотал Тонио, тщетно пытаясь причесать волосы.

Сложил ли он записку? Сунул ли он ее в карман? Гвидо тем временем налил себе вина. В комнату проскользнул Паоло, весь красный, и с преувеличенным облегчением рухнул у двери на пол.

– Выйди к ним, Тонио, сейчас же, а то конца этому не будет! – Синьора Бьянка развернула его и вытолкала к толпе.

Но почему это было так трудно для него? Казалось, все хотели его потрогать, поцеловать, схватить за руку и сказать ему, как много он для них значит. И он чувствовал, что не хочет никого обидеть. Однако чем больше он улыбался и кивал, тем больше к нему приставали, и к тому времени, как он снова прорвался в комнату, он был уже настолько вне себя, что залпом выпил вино, предложенное ему Гвидо.

В гримерную, как обычно, вносили цветы: огромные оранжерейные букеты. Синьора Бьянка шепнула ему, что люди ди Стефано за дверью.

– Черт! – воскликнул он и нащупал в кармане записку Кристины. На ней не стояло подписи, но он внезапно вытащил ее, и, не обращая внимания на то, что Гвидо, Паоло и синьора Бьянка таращатся на него, как на потерявшего рассудок, сжег ее на пламени свечи.

– Постой-ка! – воскликнула синьора Бьянка, когда он повернулся, чтобы уйти. – Куда ты собрался? Скажи мне, скажи маэстро, пока не ушел!

– Какая разница! – раздраженно ответил он. И, увидев, что Гвидо чуть улыбается, как взрослый, подсмеивающийся над детской страстью, тихо взъярился.

Едва вступив в коридор, он увидел людей Раффаэле. Но это были не слуги, а графские бравос.

– Синьор, его сиятельство желает видеть…

– Хорошо, но не сегодня. Он не может, – быстро сказал Тонио и двинулся в сторону улицы.

На мгновение ему показалось, что сейчас эти люди помешают ему пройти. Но прежде чем схватиться за шпагу или сделать еще что-нибудь столь же глупое, ледяным тоном он повторил слова отказа. Очевидно, бравос Раффаэле были совершенно не готовы к такому обороту дела и, не зная, как поступить, стушевались и не решились силой запихнуть Тонио в ожидавшую снаружи карету.

Но когда он уселся в собственный экипаж, то увидел, что и они тут же вскочили на коней. Поэтому Тонио, придумав хитрый план, приказал кучеру отвезти его на площадь Испании.

У палаццо Санфредо его карета замедлила ход и поползла как черепаха. Миновав палаццо, Тонио добрался до второго проулка, где проезд был таким узким, что карета чуть ли не царапала стены, и там незаметно выскользнул из нее и закрыл дверь, а потом, спрятавшись в темноте, подождал, пока бравос графа проедут мимо.



Итак, долгожданный момент настал.

Тонио открыл нижнюю дверь палаццо и, увидев факел, освещавший лестничную площадку, остановился и взглянул наверх. Лестничный колодец казался продолжением улицы – такой он был заброшенный, холодный. Глядя на него, Тонио постарался ни о чем не думать. Иначе ему неизбежно пришли бы в голову мысли о том, что уже три, нет, четыре года он не лежал в постели с женщиной, и о том, что он не в состоянии избежать предстоящего, хотя и не имел ни малейшего представления, чем это могло бы закончиться.

В какой-то момент он даже пробормотал вслух, хотя и довольно невнятно, что можно найти решение. Надо уверить себя, что она некрасива, непривлекательна. И тогда он освободится от наваждения.

Но все же он не двигался с места.

И уж совершенно врасплох его застало появление со стороны улицы двух англичан. Те говорили на своем родном языке и тут же чуть ли не по-приятельски поздоровались с ним. Ему показалось, что они прямо-таки с благоговейным ужасом поглядывают на его рост, хотя и сами были немного выше, чем итальянцы. Тонио просто оцепенел. Он был совершенно уверен в том, что они пялятся на него, потому что он уродлив. Ледяным взглядом проводил он их вверх по лестнице.

Ему пришло в голову, что, будь здесь зеркало, он мог бы посмотреться в него и увидеть, кто же он все-таки. Дитя-переросток, как ему иногда казалось, или – раз и навсегда – чудовище? Он задумался. Печаль захлестывала его, делала слабым, и ему вдруг пришло в голову, что он легко мог бы отправиться нынче вечером к графу, и тогда эта девушка, окончательно им оскорбленная, стала бы отныне держаться от него подальше.

Так что когда он все же поставил ногу на ступеньку и начал подниматься наверх, то сам этому немного удивился.



Дверь в студию оказалась открыта, и первое, что бросилось ему в глаза, было небесным сводом, совершенно черным небом, усыпанным яркими звездами.

Сама по себе эта просторная комната ничем не освещалась. Но в ней были огромные высокие окна, одно прямо перед Тонио, а другое – справа. Широкий, чуть скошенный потолок тоже был стеклянным. Благодаря всему этому и можно было видеть ночное небо.

Шаги его звучали глухо; на миг он потерял равновесие, ему почудилось, что небо над этим крохотным клочком земли посреди Рима передвигается, словно над плывущим в океане кораблем.

Звезды казались просто дивными. Созвездия представали перед ним в удивительно четком виде. И, глубоко вдыхая свежий воздух, проникавший в комнату, он медленно покружился под небесами, словно ему совершенно нечего было бояться в этом мире, и неожиданно почувствовал себя очень маленьким и очень свободным.

Лишь после этого он заметил, что в комнате все же присутствуют кое-какие предметы: стол, стулья, картины на мольбертах, с темными фигурами, прорисованными на белом фоне, а еще ряды разных бутылочек и баночек… И почувствовал острый запах скипидара, перебивший внезапно более глубокий и приятный запах масла, которым пользуются художники.

А потом он увидел ее, Кристину, стоявшую в тени, в самом дальнем от окон углу. Ее голова была покрыта свободными складками капюшона.

Страх обуял его. Сковал, лишил сил. И все те трудности, что он воображал себе, снова стали терзать его. Что он скажет ей? Как они начнут? Что вообще может произойти между ними? Что считается само собой разумеющимся? Что вообще они оба здесь делают?

Он почувствовал дрожь в руках и ногах и, радуясь, что в комнате темно, склонил голову. Печаль заполняла эту высокую, открытую небу комнату, печаль вставала стеной и была темнее самой ночи. Ему казалось, что эта девушка слишком невинна, а воспоминание о ее красоте создало в его сознании абсолютно неземной образ.

Но в реальности темная фигура уже приближалась к нему, и вдруг в этой пустой комнате прозвучал голос Кристины, и этот голос произнес его имя.

– Тонио, – сказала она, как будто какая-то близость уже успела связать их, и как только он услышал ее низкий и довольно мелодичный голос, то невольно приложил к губам палец.

Теперь он видел ее лицо под капюшоном, а сам капюшон вдруг навеял на него мысли о монахах, что обычно сопровождают на эшафот приговоренных к казни, и тогда он быстро протянул руку, легко преодолев расстояние, еще остававшееся между ними, и стянул капюшон с ее волос.

Она не шелохнулась. И не испугалась. Даже когда его пальцы втиснулись в тугие пряди и, разведя их, сомкнулись у нее на затылке. Она шагнула ближе.

И, неожиданно поднявшись на цыпочки, прильнула к нему всем своим юным телом, укутанным тонкой шерстяной тканью и кружевом. И он тут же ощутил мягкость ее подбородка и невинность пухлых губ, а потом, по внезапной дрожи, почувствовал охватившее девушку желание.

И это желание покорило его, передалось всему его телу, рту, вытягивающему желание из ее губ, из теплой, сладкой ложбинки на шее, а потом и из округлости высоких, прикрытых тонкой тканью грудей.

Тонио прижал к своей груди ее голову так сильно, что, наверное, даже причинил Кристине боль, и потом зарылся лицом в ее волосы, приподымая их сияющими пригоршнями, которые даже в этой сумрачной зимней комнате отсвечивали золотом. Крохотные завитки волос стали щекотать его лицо, и тогда, оторвавшись от нее, он тихо вздохнул, и этот едва уловимый звук тут же растворился в воздухе.

Кристина отстранилась от него и, взяв его за руку, повела в соседнюю комнату.

Даже ее пальцы показались ему странными на ощупь – хрупкими, словно драгоценности. Он поднес ее руку к губам.

Перед ними, у дальней стены, стояла кровать. Вся остальная мебель была зачехлена; похоже, этой комнатой давно не пользовались.

– Свечи, – шепнул он. – Свет.

Она замерла, словно не поняла. А потом покачала головой.

– Нет, позволь мне видеть тебя, – прошептал Тонио и притянул ее к себе, так что она была вынуждена снова привстать на цыпочки.

Но этого ему показалось недостаточно, и тогда он легко приподнял ее так, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с его глазами. Ее волосы упали вперед, накрыв их обоих, и какой-то миг он не чувствовал ничего, кроме собственной дрожи и ее трепета, перетекавшего в его тело.

Подняв Кристину одной рукой, как маленького ребенка, и довольно смутно осознавая, что делает, он закрыл дверь на задвижку. Потом взял маленький подсвечник и поставил его внутрь кровати, которую закрыл со всех сторон, опустив тяжелые бархатные занавеси. От занавесей исходил густой запах пыли. Тонио чиркнул спичкой, зажег одну за другой три свечи, и маленькая комнатка, состоявшая сплошь из занавесок и мягких перин и подушек, озарилась мерцающим светом. Кристина стояла перед ним на коленях. Ее лицо было чудом изумительных контрастов. Темно-серые ресницы, обрамлявшие дымчато-синие глаза, увлажнились, точно она только что плакала, а губы имели девственно-розовый оттенок и словно никогда не знали краски. И вдруг, к своему огромному удивлению, он увидел, что под черным плащом на ней то самое чудесное шелковое платье, фиолетовый цвет которого отбрасывает на щеки неземной блеск и оттеняет сверхъестественную белизну округлых грудей, которые чуть ли не светятся, приподнимаясь над кружевами корсажа. Фиолетовый цвет заострял черты ее лица, ложась еле заметной тенью на щеки, покрытые нежнейшим пушком.

Ему достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть все это, но потом он всмотрелся в ее лицо и был потрясен его выражением. Оно испугало его, усилив и без того бешеное биение его пульса, потому что он понял: в этом теле заключен дух не менее железный и суровый, чем его собственный. Кристина не боялась его. В ней чувствовались сосредоточенность, храбрость и воля. Указав на подсвечник, она взглядом попросила затушить свечи.

– Нет… – прошептал он.

Затем протянул руку, но все не решался коснуться ее лица. Насколько проще было касаться всего ее тела в темноте! Едва ощутив под пальцами этот шелковистый пушок и кожу под ним, Тонио поморщился, как от боли. И тут же лицо девушки утратило всю свою серьезность. Нахмуренные дымчатые брови разгладились и казались теперь карандашными линиями, проведенными над блестящими глазами. А глаза наполнились слезами, чуть смазавшими, но одновременно усилившими их синеву. Однако было видно, что она боится заплакать.

Тонио задул свечи и отдернул занавески, чтобы впустить под балдахин свет звезд, а потом повернулся к Кристине, сгорая от желания, и, не обращая внимания на то, что она отпрянула, испуганная его напором, сорвал с нее шелка и оборки и высвободил груди.

Девушка вскрикнула и стала отбиваться. Но он снова схватил ее и стал покрывать поцелуями, поворачивать, запрокидывать, и вдруг ее губы раскрылись, его язык прорвался к ее зубам, и Тонио почувствовал, как покорно тает ее мягкая верхняя губа, и ему стало казаться, что ее рот – уже не просто рот, а маленькие живые врата податливой плоти.

Потом он скинул с себя одежду, и она разлетелась вокруг, сминаемая их телами, когда он взгромоздился на Кристину и вытянулся промеж ее ног, опустив голову между ее грудей.

Страсть делала его грубым и сводила с ума. Вид девушки и запах смешивались в его сознании. Сомкнув губы сначала над одним, а потом над другим соском, он почувствовал, как она напряглась под ним, и тогда, подвинув колени выше, он подтянул и ее, как бы пытаясь хотя бы на миг защитить от себя самого.

Ее волосы падали на его голые плечи; лоб, о который терлась его щека, казался теплым камнем; а жар грудей, колышущихся и пружинящих под ним, был просто сном наяву, и вся Кристина была сама сладость, сама податливость. Но, проникая в ее тайные места, раскрывая ее, как цветок, лепесток за лепестком, Тонио почувствовал, что не в силах больше ждать, что не может тянуть этот момент целую вечность, что должен взять ее немедленно.

Однако когда он внезапно вошел в нее, то почувствовал сопротивление. Она резко напряглась, и, успокаивая ее губами, он протянул руку к влажным волосам между ее ног.

Девушка тихо вскрикнула, и тогда он отодвинулся и стал ждать, ждать, касаясь ее самой тайной точки и чувствуя, как она становится все больше и больше и пряный запах проникает в самый его мозг.

Кристина обвивала его руками, словно хотела в нем утонуть, а потом наконец приподняла бедра, и он вошел в нее, а почувствовав, как обволакивающая теснота сомкнулась вокруг него, перестал управлять своим телом. И вдруг, уже на самом-самом краю терпения, ощутил, что наткнулся на барьер невинности, и рванулся сквозь него прямо к вершине наслаждения.

Она плакала. Плакала, прижавшись к нему. А потом подняла свою маленькую ручку и отвела с лица мокрые пряди. Тонио сидел на кровати, не отрывая от нее рук и не сводя глаз с изгибов хрупкого тела под дождем волос. И почувствовал, приподнимая ее лицо, что умрет, если она сейчас оттолкнет его.

– Я не хотел причинить тебе боль, – прошептал он. – Я ведь не знал…

Но ее маленький ротик раскрылся ему навстречу так же податливо, как и прежде.

Ее обнаженное тело, все эти восхитительные, благоуханные округлости и впадинки так и льнули к нему, а на простынях темнело пятно ее девственной крови.

И хотя, чтобы успокоить девушку, он ласково заговорил с ней и окружил ее самыми нежными словами и поцелуями, ему казалось, что речи эти звучат где-то далеко-далеко и их произносит кто-то другой. Он просто любил ее, безумно любил ее. Она принадлежала ему. А вид крови на простынях вытеснял из его сознания всякую рациональную мысль. Кристина не принадлежала ни одному мужчине до него! И Тонио сходил с ума от страсти. Он чувствовал, что все течение его жизни сотряслось и скрылось в тумане, как тонкая тропка, вьющаяся на север, скрывается в тумане после землетрясения. Он ощущал ужас, а еще абсолютно слепую потребность сделать так, чтобы любимая получила наслаждение. Точно такую же потребность, но уже по отношению к нему самому Тонио подметил у кардинала в самые первые страстные ночи всего несколько месяцев назад.

Несколько месяцев назад! А казалось, прошло много лет. Все это виделось таким же далеким и фантастическим под луной времени, какой давно уже стала Венеция.

Ему хотелось снова взять ее. Теперь он бы показал возлюбленной такое мастерство и такую нежность, что вся ее боль исчезла бы, как кровь, текущая у нее между ног. Он бы целовал ту заветную точку и шелковую кожу между бедер, и под мышками, и под тяжелыми белыми грудями. Он бы дал ей не просто то, что мог бы дать любой мужчина, а все секреты своего терпения и умения, все благовоние и вино тех ночей, что были проведены в любви ради любви, когда в его объятиях еще не было этой драгоценной, трепещущей и беззащитной женщины.

– Это тайна, тайна! – прошептал он, и сердце его снова заколотилось.

2

Проснувшись в десять часов утра в своей собственной постели, Тонио быстро приступил к работе и разогрел голос в серии сложных дуэтов с Паоло. Потом надел белоснежную кружевную манишку, гобеленовый жилет и свой любимый серый бархатный камзол и прицепил самую тяжелую шпагу, после чего немедленно отправился на Виа-дель-Корсо. Там его карета некоторое время двигалась бок о бок с каретой Кристины, а затем он как можно более незаметно проскользнул в ее кабинку.

Девушка была необыкновенно прелестна, и, оказавшись рядом, он тут же набросился на нее с жаркими поцелуями и непременно овладел бы ею тут же, в карете, если бы ему удалось ее на это уговорить.

Волосы Кристины были теплыми, полными благоухания, согретого утренним солнцем, и, когда она слегка щурилась, темные ресницы делали глаза еще более прозрачно-синими. Он коснулся ее ресниц подушечками пальцев. И почувствовал, что влюблен в эту чуть припухшую нижнюю губку.

Но стоило ему забыться, как печаль снова овладела бы им, и когда он это почувствовал, то перестал целовать Кристину, хотя и не отпустил. Он посадил ее к себе на колени, он качал ее на правой руке, ее волосы проливались на него золотистым дождем, а потом ее лицо приняло то самое обманчивое выражение наивности и серьезности, смешанных в щедрых пропорциях, и он впервые произнес вслух ее имя:

– Кристина.

В шутку он попытался произнести его так, как это делают англичане, как его произносила она сама, делая из звука плотную преграду. Однако это оказалось так трудно, что он нахмурился и произнес ее имя по-итальянски, так, чтобы язык оставался в передней части рта и воздух свободно мог проходить от слога к слогу: он его спел.

Она рассмеялась чудесным журчащим смехом.

– Ты никому не сказала, где я был этой ночью? – внезапно спросил он.

– Нет. Но почему я не должна никому говорить? – удивилась она.

Святослав Логинов

Ее звенящий голосок завораживал его. Было почти невозможно прислушиваться не к музыке голоса, а к словам.

Кража

– Ты молода, наивна и явно не знаешь света, – объяснил он. – Я не могу допустить, чтобы ты страдала. Сама мысль об этом непереносима. А ты о себе совсем не заботишься.

– Так ты собираешься меня скоро оставить?

Он был поражен ее вопросом. И не знал, выдало ли лицо его чувства. Он теперь не мог сосредоточиться ни на чем, кроме того, что он сейчас рядом с ней и обнимает ее.

Я беру моё добро там, где нахожу его. Мольер
– Тогда позволь мне отпугнуть тебя сразу и навсегда, – сказала она. – Позволь мне сказать тебе, что мне дела нет до мнения света.



Взгляд у следователя не был ни добрым, ни особо усталым, но что-то пронинское в нём несомненно просматривалось. Некое обречённое понимание.

– Хм-м-м…

— Прошу вас, Константин Сергеевич, ещё раз и по возможности без эмоций, перечислите похищенное.

Он отчаянно пытался слушать. Но Кристина была такой соблазнительной, а дерзость, с какой она произнесла последние слова, особенно возбудила его. Она вся так и пылала решительностью, словно была самым обыкновенным человеком, а вовсе не эфирным созданием, хотя, конечно же, она не могла быть просто человеком, обычной женщиной, ибо за такой красотой не мог скрываться еще и ум.

Начальник экспедиции, огромный бородатый мужчина, не по-археологически импульсивный, дёрнулся было, собираясь вскочить и забегать по палатке, но осаженный следовательским взглядом, остался на месте.

Нет, что за чепуха! Несмотря на всю ее привлекательность, в речах художницы проглядывал ясный и мощный интеллект.

— Всё украдено; всё! Результаты месячной работы, все находки подчистую.

– Мне нет дела до того, что другие думают обо мне, – объясняла она. – Я была замужем. Я была послушна. И делала то, что мне велели.



– Но ты была замужем за человеком слишком старым для того, чтобы помнить о своих правах или привилегиях, – ответил Тонио. – Ты молода, ты наследница состояния, ты можешь снова выйти замуж.

«Всё, что нажито непосильным трудом», — мелькнуло в голове, но вслух следователь спросил:

– Я не собираюсь снова выходить замуж! – воскликнула Кристина, прищурив глаза и глядя на солнце, мелькавшее среди листьев. – И почему ты должен говорить это мне? – спросила она с искренним любопытством. – Почему тебе так трудно понять, что я хочу быть свободной и хочу рисовать, хочу работать в своей мастерской, хочу жить такой жизнью, которая мне по душе?

— Изделия из золота, серебра…

– Ах, ты говоришь это сейчас, – заметил он, – но потом можешь сказать что-то прямо противоположное, а ничто не повредит тебе больше, чем опрометчивость.

— Какое золото? Неолит, одно из первых поселений Волосовской культуры. Полированные топоры, скребки, лепная керамика, украшения из кости и янтаря, уникальный цельнокаменный серп, чудеснейшая, прекрасной сохранности неолитическая Венера — всё пропало!

– Нет. – Она приложила палец к его губам. – Это не опрометчивость. Я люблю тебя. Я всегда любила тебя. Я любила тебя с того первого мгновения, когда увидела много лет назад, и ты это знал. Ты знал это даже тогда.

— Фотографии сохранились? — быстро спросил следователь, — Я имею в виду Венеру, ну… и всё остальное.

– Нет. – Тонио покачал головой. – Ты любила то, что видела на сцене, на хорах в церкви…

— Да, конечно, — на свет появился цифровой фотоаппарат, археолог быстро принялся перещелкивать кадры. — Сейчас найду…

Кристина с трудом удержалась от смеха.

– Я любила тебя, Тонио, и я люблю тебя сейчас, – сказала она. – И я не вижу никакой опрометчивости в моей любви к тебе. А если бы даже в этом и было что-то неблагоразумное, мне нет до этого никакого дела.

- Фотоаппарат не украден, — заметил следователь. — А у остальных сотрудников-фотоаппараты, мобильники, другие ценности — на месте?

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, веря ей в эту минуту. И когда он обнял Кристину, ему показалось, что прелесть ее юности и невинности переросла в нечто более сильное и прекрасное.

— Личные ценности на месте, куда они денутся?.. — Константин Сергеевич вскинул взгляд и, страдальчески изогнув бровь, выговорил: — Две лопаты сперли, мошенники! Обычные лопаты, штыковые, мы их даже на ночь не убирали, оставляли в раскопе. Лопаты-то им на кой понадобились?

И все же он мягко сказал:

— Лопаты, говорите? — пробормотал следователь, разглядывая изображение на экране аппарата. — Лопаты — это серьёзно… А это, значит, и есть ваша Венера?

– Я боюсь за тебя. И до конца не понимаю.

— Она самая.

– Да что тут понимать? – шепнула она ему на ухо. – Разве в те годы в Неаполе ты не замечал хоть краешком глаза, как я несчастна? Ты же все время наблюдал за мной. – Она поцеловала его и положила голову ему на грудь. – Что я могу рассказать тебе о своей жизни? Что я пишу от зари до зари. Что работаю по ночам при плохом освещении. Что мечтаю о заказах, о росписи капелл и храмов. И все чаще нахожу, что больше всего мне хочется писать лица – бедных и богатых и тех, кто поднимает меня на гребень моды, и тех, кого вижу на улицах. Неужели это так трудно понять? Такую жизнь?

— Жуть. Венера или не Венера, но что-то венерическое в ней есть. На красавицу не больно похожа.

Его руки не переставая касались любимой, ласкали, отводили назад волнистые пряди, а те тут же возвращались на прежнее место.

— Не скажите, — возразил археолог, ревниво оглядывая изображение. — Типичная богиня-мать. Это же символ плодородия! Гипертрофированные бёдра, большая обвисшая грудь — всё указывает на женщину много и удачно рожавшую. И живот — обратите внимание, это изображение беременной женщины.

– Знаешь, кто я? – спросила Кристина с премилой улыбкой. – Я познала такое счастье на площади Испании, что вмиг стала простушкой.

— А голова где? Или эта нашлёпка и есть голова?

Он рассмеялся.

- Голова в данном случае не обязательна. Главное — бёдра, грудь, живот… — функция деторождения.

Но очень быстро выражение его лица изменилось, потому что он задумался.

— И сколько, простите за наивность, эти бёдра и живот могут стоить? Я имею в виду, за какую сумму вашу Венеру можно продать, скажем, коллекционерам?

– Простушкой, – прошептал он.

— Представления не имею. Подобные вещи не продаются, они должны хранишься в музеях. По частным коллекциям их очень немного, а подлинность их обычно под сомнением.

– Ну да Сущей глупышкой. – Она нахмурилась. – Я имею в виду, что, просыпаясь, я думаю о живописи и, ложась спать, думаю о живописи, и вообще меня волнует одна-единственная проблема: как бы удлинить день…

— Немного, но есть. Не обращайте внимания, это я просто вслух думаю, куда похитители могут сбыть украденное. Раз они не тронули личные вещи, значит, это не случайные воришки, а преступники, понимавшие, что воруют, и действующие, видимо, по заказу. Кому было известно, что вы нашли эту Венеру?

— Всем было известно. Я звонил в университет и фотографии отсылал.

И он понял. В самые ужасные свои моменты, когда он не мог отбросить мысли о Карло и Венеции, когда ему казалось, что сами сцены палаццо Трески надвигаются на него и льющийся вокруг свет – это свет Венеции, он страстно мечтал о такой простоте, о которой она говорила. И, сложись все по-другому, он был бы таким же. Гвидо обладал этой божественной простотой, потому что музыка стала его всепоглощающей страстью, его сутью, его мечтами. И те последние семь дней и ночей, что Гвидо работал за пределом изнеможения, лицо его, в этой простоте, было на редкость невыразительным.

— Враги у вас есть? Завистники, научные противники, всякие иные недоброжелатели?

– Но для любви и одиночества, – говорила она теперь, и в ее голосе слышалась горечь, – для любви и одиночества моя жизнь – такая, как она есть, – была бы просто божественным даром.

— Есть, конечно, как же без них? Но не до такой же степени, чтобы находки воровать. Культурные люди, как-никак. И потом, ящик под сотню килограмм весит, в одиночку его не унесешь, да и вдвоём не просто.

– Так значит, для этого нужна только любовь? – прошептал Тонио. – Значит, только моей любви не хватает для того, чтобы сделать твою жизнь божественным даром?

— Ясненько… — Следователь перещёлкнул несколько изображений. — А это, простите, что за дактилоскопия?

Кристина встала и обвила руками его шею. Свет мелькал среди листьев за ее спиной, золотыми, зелеными, темными пятнами, и Тонио закрыл глаза, прижал ее к себе и, обняв своими длинными широкими руками, почувствовал, какая она вся маленькая и нежная. Ему казалось, что даже если когда-нибудь раньше доводилось ему испытывать такое счастье, он уже давно об этом забыл, а этот миг не забудет никогда, что бы за ним ни последовало.

Начальник экспедиции глянул через плечо милиционера, близоруко вглядываясь в снимок.



— Это как раз и есть лепная керамика. Понимаете, гончарный круг ещё не изобретён, и посуду лепили, накладывая один слой глины на другой. Кривовато выходило, но лучше, чем ничего. А украшали готовое изделие, проводя пальцем по мокрой глине волнистую линию или просто оттискивая отпечатки пальцев. Этакая визитная карточка мастера. Чаша на снимке почти целая, край немножко обколот, а так ей ещё служить и служить. Как говорится, битая посуда два века живёт.

— Чаша для вина? — следователь был явно заинтересован.

Во всем, что они делали в то утро и в тот день, присутствовала какая-то легкость и стремительность.

— Вынужден вас разочаровать. Чаша — собирательное название для всякой посуды. Древнейший, ещё индоевропейский корень. Чаша, в которой месили тесто, называлась миской. Чаша, в которой готовили на огне еду, называлась горшком, от слова «гореть». Чаша — самый древний, священный сосуд. Недаром говорят, «дом — полная чаша».

Они прошлись по лавкам. Кристина искала в них старые картины, за которые торговалась яростно, как мужчина. Она была знакома с владельцами, а кое-кто из них даже специально ожидал ее. Девушка уверенно продвигалась среди скопища пыльных сокровищ и, казалось, забыла на миг о присутствии Тонио.

— Хороша кашка, да мала чашка, — поддакнул следователь.

Эти темные и забитые разными предметами лавки очень нравились ему. Он разглядывал старые рукописи, карты, мечи. А найдя пачку нот Вивальди и несколько сборников более давних композиторов, немедленно их купил.

— Вот именно, чашка, а не миска или тарелка. Тарелка, вообще, изобретение нового времени.

Но большую часть времени он просто зачарованно наблюдал за Кристиной, пока владельцы художественных лавок торговались с ней и уговаривали ее, а потом все равно соглашались на ее цену. Она купила несколько фрагментов римских статуй, объяснив, что будет использовать их как модели для живописи, и Тонио помог кучеру аккуратно завернуть эти сокровища в старые простыни и донести до кареты. Она купила также портреты, потрескавшиеся и потемневшие, но полные богатых и важных деталей.

— И сколько лет отпечаткам на этой чаше?

— Около шести тысяч.

Ему было очень легко с ней. Ее самообладание восхищало его. И ему нравилось, хотя он и не задумывался об этом, ощущение насыщенности ее жизни. Он слушал, как она говорит о своих сокровищах, о том, что должна научиться лучше рисовать руки и ступни, о том, что должна изучать цветы, ткани, должна научиться понимать, что хорошо, а что плохо.

— Отлично сохранились. Вор, небось, таких следов не оставит. Ну, ничего, где-нибудь да наследит. Ещё лопаты, говорите, пропали?

— Да, две лопаты. Кому могли понадобиться?

Им владело чудесное ощущение того, что он знал эту женщину всегда, был с нею всегда и всегда наслаждался ее милым обществом, и в то же время каждый ее жест, каждое колыхание золотистых волос изумляли его.

— Лопата в хозяйстве всегда пригодится. А пока, пойдём, посмотрим, что мои сотрудники наковыряли.

Карета выехала из Рима и двинулась на юг по открытой местности. Часто встречающиеся на пути развалины придавали ландшафту романтическое очарование. То за виноградной лозой проглядывал акведук, то вдруг возникала какая-нибудь одинокая колонна, придавая пейзажу вид запустения и разрушения. Задушевным голосом Кристина рассказывала ему об удивительной красоте Италии и о том, что итальянский ландшафт снился ей и она поняла это, едва его увидела, и что ее муж, который всегда был очень добр к ней, возил ее по всей Италии и давал возможность делать зарисовки или писать картины, когда она захочет.

Выяснилось, что сотрудники — пожилой сержант и молодой человек в штатском — обнаружили не просто отпечатки пальцев, а оттиск целой пятерни. Очевидно, злоумышленник сначала возился в раскопе, где и стибрил две лопаты, а потом обтёр перемазанную глиной руку об один из ящиков, оставив на крашеной фанерной стенке образцово-показательный отпечаток. Обычных отпечатков тоже хватало, хотя в основном это наследили члены экспедиции.

Какое-то время Тонио еще понимал, где они находятся, так как дорога шла неподалеку от виллы графини, но потом они двинулись дальше на юг, в сторону моря, и вскоре выехали на длинную аллею, обсаженную с двух сторон остроконечными тополями, устремленными к голубому небу.

— Ну и лапища! — следователь покачал головой. — Из ваших никто не может быть?

Впереди виднелся дом, прямоугольный фасад которого, тянувшийся налево и направо перпендикулярно аллее, был испещрен потеками и глубокими трещинами, а охряная штукатурка, когда-то покрывавшая его, совсем облупилась и местами висела клочьями. И все же весь дом сверкал, залитый солнцем, лишь закрытые ставнями окна вырисовывались темными пятнами. Когда они подъехали, Кристина, взяв Тонио за руку, ввела его в дом через парадный вход.

— Господь с вами! В экспедиции, считай, одни девчонки. Разве что у меня такая пятерня и ещё у Аркаши, есть у нас такой третьекурсник. Но мы руки после раскопок моем, я, во всяком случае, подобных пятен не оставлял.

Темный каменный пол был усыпан листьями. В углу что-то зашуршало, и на свет выскочило несколько всполошенных курочек. Потом под высокими потолками разнеслось глуховатое и навязчивое блеяние овец. У покрытых росписью стен валялись кучи соломы. И прямо по росписи на покореженную старую мебель падали каскадом реки, вызванные дождем.

— Понятно. Что ж, Константин Сергеевич, я временно вас покину, а завтра появлюсь снова. Прошу до тех пор ничего не трогать, ни здесь, ни в раскопе. И ещё… не могли бы вы до завтра одолжить ваш фотоаппарат? Скопируем снимки — и вернём. Нам нужны фотографии находок, личные карточки, сами понимаете, ни к чему.

– Что это за дом? – спросил он Кристину, шедшую впереди него, с видом принцессы придерживая юбки.

Из-за осенней распутицы милицейский «Мерседес» не мог подойти к лагерю, ожидая сотрудников на шоссе, километрах в полутора, так что следователь со своей командой ушли пешком. И явились обратно не на следующий день, как обещали, а в тот же день, ближе к вечеру. На этот раз кроме следователя и двух милиционеров в лагерь прибыл кинолог с собакой. Кинолог — худенький парнишка интеллигентного вида, а пёс — овчарка, совершенно непородистого экстерьера, зато очень внушительных размеров.

Внезапно он остановился и замер. Вид этих развалин вызывал у него чуть ли не дрожь. Он вспомнил, как много лет назад в Венеции стоял посреди таких же пустых и залитых солнечным светом комнат с тамбурином в руке; мощная, ритмичная музыка зазвучала в его ушах и затихла, когда он закрыл глаза и почувствовал на веках солнечное тепло.

— Не ждали? — приветствовал начальника следователь. — И я не ожидал. А потом подумал: ящик с находками тяжёлый, на руках его далеко не утащишь. Машина к лагерю подойти не сможет, разве что гусеничный трактор. К тому же, лопаты у вас пропали. Значит, воры ящик оттащили в сторонку и прикопали до лучших времён. Тут вдоль реки — обрывы, овражки — спрятать есть где и искать можно до морковкина заговенья. А собачка должна найти, если, конечно, за вашим ящиком вертолёт не прилетал.

Свежий воздух овевал его. Он не испытывал ни печали, ни сожаления. А когда снова открыл глаза, то увидел за окнами яркие лучи солнца и вздыбленную землю вдали, и это место показалось ему похожим на огромный остов дома, открытого всем дождям, и ветрам, и запаху зелени и всего растущего на земле.

Собачка тем временем, подчиняясь приказу: «Гуляй!» — пробежалась по берегу, вырыла в песке яму под стать хорошему раскопу, потом отыскала в Прибрежной траве толстую лягуху и принялась подталкивать её носом, заставляя прыгать. Лягуха пребывала в ступоре и прыгать не желала. Скорей всего, она уже приготовилась к зимней спячке, и всё происходившее казалось ей дурным сном. По счастью, лягушачьи боги сжалились над квакушкой, люди кончили беседовать, и парнишка, ничуть не похожий на героя незримого фронта, негромко и ни к кому в особенности не обращаясь, произнёс:

Стоя на лестнице, Кристина подозвала его.

— Барон, ко мне!

– Это мой дом, – сказала она, когда Тонио подошел, и взяла его под руку. – Если я так захочу. Ты дашь мне свое благословение? – Она кинула на него совершенно невинный и неожиданно беззащитный взгляд. – Я могу ездить по всей Европе и рисовать и повсюду могу писать портреты и, может быть, даже расписывать храмы, как мечтала, но потом возвращаться назад, сюда, в этот дом, домой.

Фонтан песка брызнул из-под собачьих лап, пёс, мгновенно растерявший всё своё простецкое добродушие, встал у хозяйской ноги.

Вслед за ней он поднялся по лестнице в просторный зал, откуда открывался вид на сельский пейзаж. За длинным серым частоколом тополей клонилась под ветром высокая, как пшеница, трава. Низко над полем нависали облака, словно отороченные золотом.

— Барон, работать! Ищи!

Внимательно обнюхав глиняный отпечаток, Барон потянул в сторону от лагеря. Загнанным в палатки студентам оставалось смотреть ему вслед и обсуждать удивительную метаморфозу, случившуюся с псом.