Фабрис Колен
Синдром Годзиллы
…огромный коготь разбивает застекленное панно, и на нас дождем сыплются осколки; потом коготь вцепляется в меня — он горячий, он весь вибрирует от бешеной ярости, он покрыт пеной, от которой мой костюм мгновенно промокает. Коготь тащит меня наружу, я стараюсь вырваться и тянусь к девчонке, которая повторяет одно и то же слово, на сей раз более отчетливо: — Годзилла… Это Годзилла, идиот! Я же тебе говорила!
Брет Истон Эллис. Открывая Японию
Это старая киношка о Годзилле, Это старая киношка о Годзилле. Люди, которых ты любишь, Уже никогда не скажут тебе «Привет!». Это всего лишь кинофильм.
Американская рок-группа «Флеминг Липс». Песня Старая киношка о Годзилле
Удар молнии
Вечером, когда мы въезжаем в Город, над океаном бушует гроза, страшная, как конец света. Небо разверзается и в гневе обрушивает потоки ледяной воды на почерневший горизонт.
Прилипнув носом к оконному стеклу, я смотрю на океан.
Волны вздымаются и ревут. Молнии пронзают ночь. Внутри машины слышен только шум ливня и трескотня капель, ударяющих по лобовому стеклу.
По радио передают «Песни об умерших детях» Малера
[1]. Это песни для детей, которые уже покойники.
Из-за какой-то аварии город остался без электричества, и на улицах ничего не горит: нам приходится ехать «на ощупь», не отпуская тормоза. Кругом пусто, просто вымерший город. Меня одолевает жуткая тоска, становится еще хуже, чем обычно. Сколько можно спускаться по этому проклятому побережью? Краем глаза я поглядываю на отца. Он снимает очки и пристально вглядывается в дорогу.
Я хочу ему кое-что сказать, но не успеваю раскрыть рта, как раздается звонок моего мобильного телефона.
«Возьмешь трубку?» — спрашивает отец, выключая радио. Я вылавливаю телефон в бардачке. На дисплее высвечивается: «Номер не определен».
Очередной раскат грома сотрясает машину.
По дороге несутся оборванные афиши, ветер гонит их вниз по шоссе. Мобильник продолжает звонить. «Боже, — говорю я себе, — я не могу так, я не выдержу!»
«Может, ты все-таки ответишь?» — вздыхает отец.
Жму на клавишу «ON» и прижимаю телефон к уху.
«Алло?»
«Да».
«Угу».
Отец надевает очки и начинает ерзать на сиденье, крутясь во все стороны. На том конце зоны действия сети мне никто не отвечает. И тогда я делаю вид, что действительно с кем-то разговариваю. Я представляю себе друга где-то «там», по ту сторону телефонного звонка. Кого-то, кому интересно, как у меня дела.
Теперь отец чихает, мы продолжаем ехать в прежнем направлении.
Город — пустыня.
В домах на океанской набережной подняты всего несколько жалюзи. За опущенными шторами угадывается дрожащий свет. Мне кажется, что там не спят над покойниками, сидят у гробов. Мятые саваны, восковые лица, повисшие на носах слезинки.
Я продолжаю говорить ни с кем.
«Да-да, я делаю. Угу. Нет-нет, конечно нет, ты что, смеешься надо мной?»
Отец останавливает машину. Чешет лоб, хмурит брови, барабанит пальцами по рулю.
«Даниэль, — голос у него сел, — дай мне карту. Кажется, мы заблудились».
Надо же, я так стараюсь, а ему, оказывается, наплевать, говорю я с кем-то или нет.
«Да, я тоже так думаю. Точно, мы заблудились. Да не говори, это просто невозможно! Надо найти другой город. Больше этого и не такой мрачный. С освещением. И чтобы не было дождя. Где я буду как дома. Где не придется каждый день сходить с ума только из-за того, что другого выхода просто нет».
Я продолжаю говорить сам с собой. Мне это начинает нравиться. И этот кто-то, кто мне звонит, и ничего не говорит, и слушает, как я несу чепуху, мне тоже начинает нравиться. Кто-то, кто слушает.
«Да. Я сказал ДА! Да, мы приехали. Правда, не совсем еще, но…»
«Даниэль, ты дашь мне, наконец, эту чертову карту или нет?»
Я киваю отцу в том смысле, что я все еще говорю по телефону, я занят и, скорее всего, в ближайшее время ничем не смогу ему помочь. А сам продолжаю говорить.
«Да-да, я тоже. Ну, ты даешь!» — При этом я наклоняюсь, чтобы заглянуть под сиденье, туда, где эта злополучная карта последний раз попалась мне на глаза.
«Сейчас, погоди», — обращаюсь я отцу.
«Нет-нет, все хорошо. Только дождь, вот… Мм. Типун тебе на язык, обещали, что это только до пятнадцатого декабря, а потом… Что? Да-да, я с отцом. Он тебя целует, кстати».
Я не могу найти план. Я разгибаюсь и жму на клавишу «OFF».
«Кто это был?» — зевает отец.
Я пожимаю плечами.
«Ты его не знаешь».
Он улыбается.
«Ты сказал он тебя целует».
«Правда? Мм. Может быть».
Отец снова улыбается.
«Ты сидишь на карте».
Я смеюсь в ответ.
«Вот оно что! Надо же, прощенья просим!»
Я протягиваю ему карту с таким видом, как будто я тот, кто не смог оправдать надежд лучшего друга, — я просто в отчаянии.
Отец зажигает верхний свет. Говорит, что надо сделать остановку. Заглушает мотор, и мы останавливаемся. Отец разворачивает карту и ведет палец по какому-то маршруту, шмыгая носом.
«Так…»
Я отворачиваюсь и прижимаюсь лбом к стеклу. Молния прорезает сумерки. На сотую долю секунды океан становится белым как смерть, и можно подумать, что мы герои дешевых манга
[2] Хиро Танигучи.
«Тын-тын-тыры-дын», — ругается отец, кладя руку на переключатель скоростей, и дает задний ход.
«Не та дорога. Мы пропустили наш поворот».
Я машинально отвечаю, произнося первое, что пришло в голову, а сам думаю о телефонном звонке. Точнее, о том человеке, с которым я только что говорил. О том, чье дыхание я так и не услышал в трубке.
Я думаю.
О моей маме.
И тут дают ток. Цепочка уличных фонарей на разделительной полосе теперь мигает мутным от дождя желтоватым светом. Эти огни как будто блуждают в тумане, и все вокруг пропитано какой-то унылой, мрачной тайной, как на похоронах.
«А почему мы просто не развернулись?» — подаю я голос.
«Потому что здесь нельзя просто развернуться. Даниэль, только не прикидывайся дураком, я тебя прошу!»
Ну, вот.
У нас всегда так.
Не скажу, что это прикольно, но и ничего особенно удручающего я в этом тоже не нахожу. Может, потому что я другого не знаю.
Профессия моего отца
Отец биолог, специалист по морским организмам. Он аккредитован при каком-то Центре не то национальных научных исследований, не то международных научных исследований, не то мировых научных исследований, не то галактических… Ну, вы поняли. Занимается проблемами воспроизводства живых организмов в естественной среде обитания, конкретнее, репродукцией планктона, а также влиянием загрязнения окружающей среды на миграционное поведение животных, занесенных в Красную книгу.
Каждые полгода он переезжает от одного аквариума к другому. Каждые полгода мы собираем свои пожитки и двигаем к северу. С каждым разом, чем севернее мы оказываемся, океан становится все темнее и беспокойнее. Прям, как я.
Отец занят только своей работой. Каждый вечер он запирается у себя в кабинете и заполняет целые пачки бумаг какими-то отчетами, таблицами и графическими схемами. Это называется регистрировать результаты практических наблюдений. Утром, в шесть, отец уже на ногах. Он пьет кофе на кухне и одновременно штудирует свои справочники по специальности с блокнотом в руке.
А кто не одинок?
В первый раз я встречаю его — на встречу это, правда, мало похоже, скорее, на открытие или откровение — в ту самую секунду, когда наша машина перестает сдавать назад.
Мы едем вдоль океанского пляжа, по набережной. Мимо пробегают чередой темные скамейки. Развернувшись, отец нажимает на педаль газа и въезжает на нужную улицу, ту, что мы пропустили. «Я так и знал! — говорит он. — Я же всегда знал, что это здесь, и проехал. Что вдруг на меня нашло?!»
И тут я вытаращиваю глаза. Там, на скамейке: там кто-то сидит!
Это человек!
Ведь льет же как из ведра…
Будь мы в другом, параллельном, идеальном мире, я бы сейчас повернулся и сказал отцу: «Эй, посмотри! Вон там, ты видел? Там кто-то сидит под дождем, совсем один!» Но в этом мире всегда есть вещи, о которых лучше промолчать, оставив все при себе. Не потому, что это необъяснимо. И не потому, что тебя не поймут. Просто у этого типа вместо головы бумажный пакет. Наверное, из-за дождя.
Я едва не сворачиваю шею, чтобы не потерять человека из виду. Заметно, что пакет протекает, промок, он дырявый, ничтожный. Странный человек сидит и не шевелится. Вокруг потоп, а ему нипочем.
Общий обзор города
План любого типичного городка наподобие Г. я могу нарисовать с закрытыми глазами. Я видел тысячи таких населенных пунктов, миллионы. Набережная-бульвар, ажурные оградки вокруг деревьев, жилые дома и небольшие магазины, фасадами выходящие на океан. Здания в четыре-пять этажей, не выше, с домофонами, довольно милые. В витринах лавок одежды футболки с надписями «Я слишком велика для Японии!», «Прости, что я так fucking привлекательна!», «Ты хочешь быть моим папочкой?». Рядом женские салоны-парикмахерские; убогие ресторанчики в ряд, пустующие по девять месяцев в году. Старушки, продавщицы цветов. Серые улицы, островерхие крыши, убитые окна, словно за железными занавесами. Церковь какая-нибудь, обычно старинная, редко современной постройки. Рынок и базарный день по средам. А бывает так, что и этого нет. Тогда надо срочно рулить в соседний городок. Ну и конечно, мелкие сувенирные лавочки со всякой местной ерундой. Например, водостойкими часы, которые не идут. Акульими зубами. Моделями штормовых буев в масштабе один к тридцати восьми. Деревянным корабликом с ртутным барометром и изображением капитана вместо индикатора, который улыбается в ясную погоду. Танцующими на подставках резиновыми рыбами, которые поют пошловатые попсовые песни. И всякие другие заведения в том же духе. Мастерские по ремонту электробытовой техники: «Мы починим ваш компьютер, а заодно и телевизор, с нами у вас не будет проблем, доверьтесь нам, так будет лучше для всех». Магазин, где продается все для виндсерфинга, водные лыжи. Газетный киоск.
И школа. Безликое здание в форме большого куба или теплохода со стеклянными дверями. Диковатые парни с блуждающими взглядами.
Девчонки ходят только компаниями. А мне плевать и на тех, и на других, потому что мне не придется завоевывать их дружбу. Бесполезно также стараться понравиться учителям — я говорю «здравствуйте», подразумеваю «до свидания». Не успеваю приехать, а уже знаю, что задержусь ненадолго.
Первый день
Просыпаюсь.
Сумбур воспоминаний.
Мы опять переехали. Сегодня у нас что? Воскресенье?
И пошло-поехало, все снова завертелось. На моих часах 9:13.
С ночного столика за мной с мрачным укором следит фигурка Сотаро Канеды, юного предводителя группы байкеров из фильма «Акира»
[3]. Память о Японии.
«Чего тебе?» — цежу я ему сквозь зубы. Встаю, принимаю душ. Отец уже на кухне. Он удостаивает меня кивком в качестве приветствия. «Если хочешь есть, — говорит он, — тебе придется идти в магазин».
Киваю в свою очередь.
«Ты будешь чего-нибудь?» — интересуюсь я у отца.
Он опускает газету и произносит со скептическим видом: «Чего-нибудь?»
«Ну, в смысле поесть».
Он отрицательно качает головой вместо ответа.
Я хватаю куртку в прихожей и выбегаю на холод.
Мы живем на маленькой улице, параллельной Океанской набережной. Во дворе нашего дома сквер с коваными решетками, с детской горкой, со скамейками, исписанными граффити, с молодыми каштанами и с песочницей, которой с одинаковым успехом пользуются и дети, и собаки. Дети как вымерли. Улица пуста. На проезжей части блестят лужи. Солнце застенчиво выглядывает из-за выплакавшихся туч.
Срезаю угол по направлению к набережной. Там тоже народу раз два и обчелся. Мне навстречу попадается старичок с сигаретой в зубах и круглой булкой подмышкой. Он идет мимо с таким видом, как будто я пустое место. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, перейдет ли он улицу.
Внизу улицы меня ждет океан. Вчерашняя гроза сегодня не больше, чем смутное воспоминание. Океан как будто отдышался и пришел в себя.
И тут я невольно останавливаюсь на полпути. Вчерашний персонаж сидит на своей скамейке на прежнем месте как ни в чем не бывало. Такой же неподвижный. Но на этот раз я могу спокойно разглядеть его при свете дня. На голове у него новый бумажный пакет, каких полно в каждом магазине. В них кладут фрукты или свежие пирожки. Пакет неиспользованный, безупречно новый. У него их, наверное, целый запас.
Подхожу ближе.
Странный парень сидит на краю скамьи и отрешенно смотрит на океан. Прямой, будто кол проглотил. Руки лежат на коленях. Он сидит так неподвижно, как будто не дышит.
Я подхожу чуть ближе. Парень не шелохнется. Вопрос: кого из нас сейчас не существует? Явно меня для него.
Я как дурак узнал его после вчерашнего, а он. Мне вдруг отчаянно хочется, чтобы он со мной заговорил. Я ударяю ногой в бордюр, почесываю шею.
«Ну и грозища была вчера».
Парень продолжает безучастно созерцать океан. О чем можно так долго думать?
Наклоняюсь, чтобы затянуть потуже шнурки, потом начинаю медленно отходить от него, считая в уме. Сделав двадцать пятый шаг, я резко поворачиваюсь вокруг собственной оси.
Этот тип по-прежнему погружен в свою медитацию.
О’кей, значит надо постараться выбросить его из головы.
Японский
Число семь.
«Акира» — спрут, распускающий щупальца.
Лапша «цукими удон».
Девушки с черными волосами и мыслями о самоубийстве.
Тихий океан.
«Исповедь маски» Юкио Мисимы.
Герои, которые плачут, когда остаются одни.
Кубики льда в зеленом чае.
Видеоигры фирмы «Нинтендо».
Камикадзе.
«Манеки Неко», трехцветная кошка-талисман удачи с приподнятой правой лапкой, зовущая деньги в твой дом.
Частные пансионы.
Фирменные трехстишия хокку: «Туман и дождь. // Фудзи не видно. Но теперь я иду // довольный».
Убитые компьютеры.
«Могила светлячков».
Вулканы; землетрясения.
Начало учебного года
Понедельник. Я еду в лицей.
Отец уладил все необходимые формальности уже много недель назад. Он даже не спрашивал меня ни о чем, потому что цена вопроса ноль.
Мое новое учебное заведение находится даже не в самом Г., а в двух десятках километров от него, в ближайшем мало-мальски значительном городе. От нас туда ходит специальный школьный автобус, который забирает всех утром, а обратно привозит только вечером. Правда, автобус развозит всех по домам.
В данный момент я стою в нем.
Мое появление в классе проходит как обычно. Учителя со мной подчеркнуто вежливы, ученики поглядывают презрительно, но с оттенком любопытства. Любопытство, правда, быстро проходит.
Я учусь не так чтобы уж очень плохо. Я не гений и не зубрила. Мое прилежание не выше среднего, но я всегда стараюсь найти для себя что-то интересное в том, что нам говорят на уроках. Поэтому я легко набираю приличный средний бал без лишней нервотрепки. Остальное мало кого волнует, и меня, как правило, всегда оставляют в покое.
У меня есть мп3-плеер. Я слушаю японскую электронную группу «КартумТиВи», французскую симфонию для электрофона с оркестром под названием «Турангалила», что в переводе с санскрита означает «Песнь любви»
[4], инструментальную композицию «Хидеромастгронингем» японской группы «Руинз» из их одноименного альбома и альбом «Убранство бури» японского трио «Мадди Уорлд», которое играет идиосинкразический фьюжн джаз.
Приятели? Пустые напряги. Через полгода я буду уже в другом месте. Подружки? Напрасный труд — тем более они все не в моем вкусе.
И еще я терпеть не могу соблюдать этикет. По моему большому опыту, местный мирок тоже всегда оказывается рад-радешенек, что не надо подъезжать ко мне на кривой козе приличий. Поначалу, как правило, пара пацанов все-таки пробуют сломать лед; но они быстро отказываются от своей затеи.
Как повелось, я так и останусь «новым учеником», странным мальчиком.
Молчаливый, недоверчивый, сам себе на уме — с такими лучше не связываться.
Сергей Беляков
При желании я могу и сам пойти навстречу. Например, я мог бы научить одноклассников средневековым японским ругательствам или продемонстрировать им пару-тройку приемов тейквондо в раздевалке перед уроком физры. Я даже мог бы пригласить парочку из них к себе домой, чтобы поиграть с ними на моей приставке в такие продвинутые игры, названий которых они еще и не слышали. Тогда они точно бросились бы мне на шею в дружественном порыве — ведь все человеческое им чуждо, они грызутся друг с другом без устали, как бездомные собаки.
«Другой России не будет»
Спасибо, мне такого добра не надо. У меня есть мой собственный мир, с ним все в порядке, и мне этого хватает.
ThankYou.ru: Сергей Беляков «Другой России не будет»
Вечером я возвращаюсь домой в школьном автобусе в компании еще примерно сорока учеников и учениц всех возрастов с первого по последний класс. Мы останавливаемся возле каждого фонарного столба, обязательно кто-нибудь вылезает из середины, и толкотня получается порядочная. Водила, молодой парень, почти наш ровесник, ставит диски с хеви-метал и слушает музыку громко, так что слышит весь салон.
Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
Автомат в руках ребенка: историческая правда и мифология войны
Придя домой, я сразу запираюсь в своей комнате. Через час или около того, когда с домашними заданиями уже покончено, включаю приставку.
Пролог
Сейчас я в двух играх одновременно: одна игра — старушка, «мочилка», серии SF, в которой уйма секретных уровней, а вторая — последний хит японского проката — настоящая виртуальная вселенная. Представляете, ее обитатели продолжают жить в твое отсутствие. А когда ты выключаешь компьютер, они страдают без тебя, зовут на помощь и постанывают во сне. Я просто тащусь от этого. Маленькие цветные уродцы кивают мне головами, подмигивают, обнимаются и целуются перед сном и засыпают прямо у меня на глазах. Но нельзя расслабляться, это все обманное благополучие — главное, не дать им себя провести: как только я повернусь к компу спиной, один из этих безобидных виртуалов вскочит с постельки, подбежит к ящичку, откроет его, достанет автомат и засунет дуло себе в рот.
Мне посчастливилось застать то время, когда ветеранов Великой Отечественной можно было встретить в каждом дворе: не только по праздникам, но и в будние дни они носили на пиджаках орденские планки, а то и сами ордена и медали. Я смотрел на них, завидовал им, восхищался: герои, победившие в той славной войне. Я помню, что на сорокалетие победы на улицах нашего города было множество ветеранов. В отличие от традиционно снежного Первомая, День победы был почти всегда солнечным, веселым. И в этот раз солнце играло на тысячах медалей и орденов, украшавших военные мундиры и цивильные пиджаки. Кто бы тогда мог подумать, что спустя всего шесть-семь лет даже девятого мая нелегко можно будет отыскать человека с орденскими планками. Почему? Причин две. Одна — естественное, неизбежное старение. С каждым годом их становилось все меньше. Но, к сожалению, имелась и другая причина. Если кто не помнит, напомню: в конце восьмидесятых, во времена достославной перестройки, появилось мерзкое слово “учвов”, то есть участник Великой Отечественной войны. Словечко придумали жадные и завистливые существа, преимущественно женского пола. Эти “тетки” (слова “женщина” они не достойны) завидовали старым больным ветеранам, которых полагалось пропускать вне очереди. Люди, прошедшие ад Сталинграда и Курской дуги, слышали речи примерно следующего содержания: “Кто вас просил воевать?! Жили бы сейчас, как немцы, не стояли бы тут по три часа за сосисками”. Спорить с этими тупыми и злыми существами — все равно что стрелять по лобовой броне “Фердинанда” из “сорокопятки”. От “теток” не отставала молодежь. Актер Георгий Юматов перестал носить боевые награды после того, как какой-то молодой болван предложил ему “позвенеть цацками”. Вот и перестали многие ветераны носить награды, чтобы не нарваться на оскорбление. Откуда взялся этот кошмар? Что произошло с людьми? Причина, на мой взгляд, заключается в крушении мифа о войне, то есть в разрушении привычных представлений о ней. Традиционные представления перевернулись: герои превратились во врагов, а враги в героев. Года через два-три после начала “гласности” наш народ охватило коллективное сумасшествие. В те годы и было совершено то великое преступление против исторической памяти народа, последствия которого не осознаны и по сей день. Преступники, в большинстве случаев, сами не ведали, что творили. Напротив многие из них были убеждены как раз в том, что делают благое дело, разоблачают миф и восстанавливают историческую правду. Впрочем, начнем по порядку.
В восемь тридцать кончаются новости по телевизору, и это значит, что пора ужинать. Отец любит поесть за просмотром хорошего фильма. Но, к сожалению, хорошие фильмы — большая редкость. Как правило, нам приходится смотреть какой-нибудь тупой детектив, развязка которого через три минуты просмотра ясна как божий день. Но есть в этом и свои плюсы. Остается время на то, чтобы проанализировать игру актеров. О чем они на самом деле думают, почему они зарабатывают именно этим, где все это происходило в реальности — и вообще, что они за люди на самом деле?
1. Историческая правда и историческая память
Потом я убираю со стола, пока отец досматривает концовку, и загружаю посуду в посудомоечную машину. Потом снова ухожу в свою комнату и берусь за джойстик. В десять тридцать я выхожу пожелать папе спокойной ночи. Отец треплет меня по голове, как будто я десятилетний пацан или как будто я на войну собрался. Я говорю ему, что иду спать. На самом деле я буду играть до полуночи или до часу ночи.
Знаете ли вы, что такое историческая память? Странная вещь. Что мы знаем, например, о Первой мировой? В лучшем случае, наступление армии Самсонова в августе 1914-го да Брусиловский прорыв мае-июне 1916-го. Забыты и бои за Перемышль, и героическая оборона крепости Осовец, и блистательные победы на Кавказском фронте (Сорокамышская операция, взятие Трапезунда и др.). Даже то, что ни в одной из прежних войн Россия не несла столь страшных потерь (миллион семьсот тысяч), не помнят. Русская литература слабо откликнулась на войну: пара стихотворений у Маяковского, “Петроградское небо мутилось дождем” Блока, “Записки кавалериста” Николая Гумилева, эпизоды в “Тихом Доне”, в “Хождении по мукам” — в общем, не густо. Даже на творчестве тогдашних фронтовиков — Катаева, Зощенко, того же Гумилева — Первая мировая отразилась слабо, эта тема была для них где-то на десятом месте. Нет или почти нет ее у служивших санитарами Вертинского, Есенина, Паустовского. Конечно, забвению той войны способствовала и советская пропаганда, изображавшая ее “империалистической”, народу чуждой, ненужной. В “Школе” Аркадия Гайдара, одного из самых блестящих советских романтиков, певца советского революционного милитаризма, есть эпизод о том, как романтическое настроение героя повести, мальчика Бориса, развеивает товарищ его отца, вернувшийся с фронта:
Вот такая у меня жизнь. И она длится годами, и ничего в ней не меняется — все растворено во вневременном настоящем, которое, разворачиваясь день за днем, вытягивается в бесконечность. Как трал, заброшенный в океанскую впадину. Загадочная ловушка.
— Ну, как у вас на фронте, как идут сражения, какой дух у наших войск? — спросил я спокойно и солидно…
Школьная успеваемость у меня нормальная. «Карьера» меня не беспокоит. Я не мечтаю быть счастливым. Я не уверен, в состоянии ли я определить вообще, что такое счастье. А разве это так важно?
— Ишь ты!.. Какой дух! Известное дело, милый, какой дух в окопе может быть… Тяжелый дух. Хуже, чем в нужнике.
Развлечение
И все-таки не в одной пропаганде тут дело. Для России Первая мировая стала только предисловием к революции и гражданской войне, событиям, начисто вытеснившим ее из исторической памяти народа.
На выезде из города есть пустырь, там громоздится парк аттракционов, Луна-парк. Мы проезжаем его каждый день, его видно с большого расстояния из окна школьного автобуса. Парковка возле аттракционов пуста. Колесо обозрения крутится без посетителей, само по себе, разноцветные фонарики слабо мерцают на фоне сероватого неба. И я представляю себе совершенно пустой парк: ни одной очереди возле билетных касс, странная музыка звучит в недрах павильонов-галактик, передо мной пустуют мрачные широкие аллеи, и даже ветру скучно перегонять пыль с места на место.
Я интересуюсь у школьного шофера, что это такое? Какая-нибудь карусель? Неопределенно пожав плечами, он достает из упаковки диск с надписью «Atraction». «Знаешь?» — спрашивает. Я отрицательно качаю головой. Он ставит диск; в это самое мгновение у меня звонит телефон. Я быстро возвращаюсь и сажусь на свое место, чтобы оказаться без свидетелей. «Алло?»
Совсем другое дело Вторая мировая, ставшая для нас 22 июня 1941 года Великой Отечественной. Она прочно заняла в национальном самосознании место самого значительного события в XX веке, превзойдя даже революцию. Это была война не только самая тяжелая (отступали до Волги), самая кровопролитная (проблемы потерь мы еще коснемся, но они, в любом случае, не сопоставимы с потерями ни в одной из войн, которую когда-либо вела Россия) война, завершившаяся самой блистательной победой. Это самая литературная из наших войн. Обо всех войнах, вместе взятых, начиная с похода Вещего Олега на Константинополь и заканчивая Второй чеченской войной, не написано столько стихотворений, поэм, романов, повестей, пьес, рассказов, сколько написано о Великой Отечественной. И дело тут вовсе не в мощи и организованности советской пропаганды, поставившей писателей на службу Красной Армии. Как ни парадоксально, первые двадцать лет после войны советская власть не уделяла этой теме особого внимания. Конечно, тема Великой Отечественной оставалась среди разрешенных и даже поощряемых (вспомним хотя бы Сталинскую премию Виктора Некрасова), но день 9 мая до 1965-го праздником не считался. Был это обыкновенный рабочий день. Десятая и пятнадцатая годовщины Победы не отмечались. Казалось, пройдут годы, затянутся старые раны, придут новые заботы, которые вытеснят память о войне. Ветераны еще долго будут поминать однополчан, но их дети и внуки станут вспоминать о войне только перед экзаменом по отечественной истории. Так было со всеми войнами: и с благородной и бескорыстной Русско-турецкой 1877–1878 годов, когда русская армия спасла балканских славян от геноцида и принесла свободу болгарскому народу, и с несчастной Русско-японской, и с той же Первой мировой. Но все случилось как раз наоборот. С годами Победа не забывалась, напротив, все больше и больше ощущалось ее величие. В 1965 году День победы стал наконец официальным праздником. Как известно, выдающуюся роль в этом сыграл писатель Сергей Сергеевич Смирнов. Он был как бы представителем общественного мнения, давно настроенного на то, чтобы придать этому народному празднику государственный статус. Государству пришлось пойти навстречу, ведь не только ветеран, но и простой советский обыватель, и партийный бюрократ, и даже диссидентствующий интеллигент почти единодушно признавали: война была грандиозной, ни с чем не сравнимой трагедией, а победа в ней — свидетельство беспримерного мужества нашего народа.
Я снова разговариваю сам с собой. Для себя и немного для тех, кто на меня смотрит сейчас. И для нее, которая на том конце зоны действия сети.
«Угу, угу. Да, было бы здорово. Нет, я не знаю, что это. Да, мне тоже очень интересно. Посмотрим. А давай я сейчас посмотрю, что там, а потом перезвоню тебе минут через пять, идет?»
В советской (русской) литературе военная тема стала едва ли не ведущей. Этому, правда, способствовала и советская цензура: ведь в обществе победившего социализма, в обществе, лишенном “антагонистических противоречий”, писателю, с его вечной страстью к таким рискованным вещам, как проблема добра и зла, верности и предательства, к трагической природе самого бытия и податься-то было некуда. А военная тема давала определенную свободу. “Да почти вся отечественная литература… только этой кровушкой и напоена”, — писал Солженицын. Резко, конечно, но в общем действительности это соответствовало. “Живые и мертвые”, “Батальоны просят огня”, “Дожить до рассвета”, “Сотников”, “Пастух и пастушка”, “Жизнь и судьба” стоят на золотой полке советской литературы, то есть русской литературы советского периода. На книгах, на фильмах о войне, на военных песнях целые поколения воспитаны. Про Великую Отечественную нельзя сказать, что она “осталась в истории”. Она стала важнейшим элементом национального самосознания, одним из его краеугольных камней. Знакомые американцы не раз жаловались мне на то, что русские необычайно болезненно реагировали, если разговор касался темы войны. Одна-две неосторожные фразы могли привести к серьезной ссоре. Это естественно, чужим рукам не следует прикасаться к национальной святыне, значения которой все равно не дано понять чужаку, пусть даже умному и доброжелательному. У нас уже давно сложилось народное представление о войне, которое мы в дальнейшем будем называть мифом. Миф, с моей точки зрения, это не вымысел, не ложное представление, не далекий от реальности самообман. Миф — это народное восприятие истории и действительности. Оно может соответствовать реальности, может быть далеким от нее. Именно на мифах базируется национальное самосознание всякого народа. У государства всегда были сложные отношения с национальной мифологией. С одной стороны, государство через СМИ старается влиять на нее: придворные композиторы сочиняют песни о “соколе Ленине и соколе Сталине”, придворные поэты сочиняют верноподданнические стихи. Детей в школе заставляют эти стихи заучивать и т. д. Но общество усваивает идеологическую жвачку избирательно: что-то остается, но многое все-таки отбрасывается. Выдвигает общество и своих героев, которых рано или поздно власть бывает вынуждена канонизировать. Маршал Жуков, например, стал почти легендарным героем еще во время войны. Почти сразу после войны он попал в опалу. Кратковременное возвышение при Хрущеве уже в 1957 году сменилось новой опалой. До конца 1960-х никто “культ Жукова” не поощрял, никто не сочинял песен о Жукове, в официозе “Падение Берлина” роль маршала всецело узурпировал Сталин. Имя Жукова старались пореже упоминать даже на страницах научных монографий (шеститомная “История Великой Отечественной войны Советского Союза” тому пример). Однако в народе “миф о Жукове” как о главном, истинном герое войны жил
[1]. И власти в конце концов вынуждены были признать его “маршалом Победы”. А вот ни Сталин, ни тем более Хрущев, несмотря на все усилия пропаганды и официальной историографии, героями войны в народной памяти так и не стали.
Разъединяюсь.
С другого конца салона на меня уставился какой-то парень.
Как бы то ни было, но к началу перестройки народный миф и официальная историография Великой Отечественной до поры до времени жили дружно. На книжных полках стройными рядами стояли хорошо отредактированные мемуары генералов и маршалов, на соседних полках — труды классиков советской военной истории — Анфилова, Самсонова и др. Случайно появившихся еретиков, вроде Александра Некрича, вовремя высылали за границу. Все было бы хорошо, но миф устраивает нормального человека. Ученого он никогда не устроит. Можно утаивать документы, допуская в секретные архивы лишь избранных, можно закрывать для исследователей опасные темы, выгонять фрондеров с кафедры, но мысль ученого не остановить. Найдется исследователь, который на свой страх и риск поднимет запретный вопрос. Придет время, и его труд станет доступен рядовому читателю.
«С тобой сейчас никто не говорил», — произносит он.
«Что ты сказал?» — говорю я как можно спокойнее.
“Мифов”, связанных с войной, было много. Остановимся только на одном. На мифе о справедливой войне и на принятой официальной историографией версии начала Великой Отечественной.
«Твой телефон молчит. С тобой сейчас никто не говорил. Ты разговариваешь сам с собой».
2. Историк — преступник № 1
Я улыбаюсь.
До начала 1990-х наша официальная, принятая историками и утвержденная членами Политбюро ЦК КПСС версия начала войны в основном соответствовала народному мифу. Призвана она была ответить на один проклятый вопрос: почему немцы нанесли Красной Армии столь страшное поражение летом 1941-го, почему зиму 1941/42 они встретили под Москвой, под Ленинградом, на Нижнем Дону? Объяснялось это просто: Вермахт был очень силен, Красная Армия же оказалась к войне не готовой, не успели завершить ее перевооружение, новой боевой техники было мало, а старая не шла ни в какое сравнение с немецкой. Используя фактор внезапности, немцы уничтожили нашу авиацию, расположенную почему-то на приграничных аэродромах, и на первых порах они имели подавляющий перевес над Красной Армией, и количественный, и качественный. Следовательно, нападение на Советский Союз, мирную, никому не угрожавшую страну, было вероломным. Могучая, но мирная страна не сразу смогла ответить агрессору.
И беззвучно, одними губами, артикулирую четыре слова: «Пошел. Ты. В. Задницу».
Для особо любопытных существовало продолжение. Оказывается, в 1937–1938 гг. цвет командного состава Красной Армии был уничтожен Сталиным и его приспешниками, Ворошиловым и Буденным. Последние, будучи кавалеристами, не понимали значения бронетехники в современной войне, всячески тормозили ее внедрение. Именно из-за них Красная Армия и отстала от Вермахта. К тому же глупый Сталин не верил в то, что немцы могут на нашу страну напасть, а верил он в дружбу с Гитлером. Эта версия стала очень популярна в годы перестройки. С нее, собственно, и начался процесс развенчания “мифа”, хотя на самом деле в общепринятый миф она неплохо укладывалась, а официальную трактовку начала войны она лишь слегка корректировала. Что интересно, эта версия вполне устраивала и многих западных историков. Ведь она соответствовала основным мифам о России, сложившимся в массовом сознании европейского обывателя, а ученый тоже подвержен влиянию общепринятых истин, мифов массового сознания. Россия страна отсталая — не удивительно, что немцы ее едва не разгромили. Вермахт по всем статьям превосходил Красную Армию, ведь европейское войско всегда сильнее варварской орды, умеющей воевать лишь числом. Русские победили только потому, что их было слишком много, да и “генерал Мороз”, как всегда, им помог. Как ни странно, этот бред наши историки не спешили опровергать, ведь он отчасти соответствовал их утверждению о техническом превосходстве немцев и неподготовленности Красной Армии.
Парень показывает мне средний палец и отворачивается. Мне становится плохо. Я смотрю на дисплей мобильника. Номер, как и в тот раз, не определился.
Кое-что все же оставалось неясным. В конце 1930-х советское общество было до предела милитаризовано. “В мое время все были военными: и поэты, и музыканты”, — вспоминает Галина Долматовская (дочь известного поэта) в недавно вышедшем телефильме “Возлюбленная солдата”. Старательно насаждавшийся властями в 1930-е культ спорта тоже объяснялся отнюдь не заботой о здоровье нации. Парашютные вышки в парках культуры и отдыха строили вовсе не из желания сделать интересней досуг молодых экстремалов. Это была часть программы подготовки будущих десантников. Названия очень престижных тогда значков “Готов к труду и обороне” и “Ворошиловский стрелок” тоже говорили за себя. Спортивная милитаризованная молодежь — одна из самых характерных черт тоталитарного государства. Это прекрасное пополнение для вооруженных сил.
Дух, робот
Советская пропаганда в конце 1930-х неустанно твердила о будущей войне с фашизмом. В советских фильмах врагов громили не красные конники, а летчики и танкисты (см, например, фильм “Если завтра война”). А “Вратарь”, лучший, так и не превзойденный в нашем кинематографе фильм о спорте? Кульминация фильма — матч команд “Гидроэр” и “Торпедо” — начинается лихим парашютным десантом на футбольное поле! Прозрачная символика. А чего стоит знаменитая песня: “Эй, вратарь, готовься к бою! Часовым ты поставлен у ворот. Ты представь, что за тобою полоса пограничная идет”. Полоса за вратарем, но команда-то играет не за воротами, она на поле, скажу смелее — на чужом поле… Фильм “Трактористы” правильней было бы назвать — “Танкисты”. Это не картина о достижениях народного хозяйства. Как вы помните, главный герой, которого играет артист Крючков, организует в МТС изучение военного дела, чем поднимает энтузиазм трактористов и вызывает черную зависть у влюбленной в него Марьяны Бажан (артистки Ладыниной), которая со своей бригадой тоже принимается за изучение тактики бронетанковых войск. В фильме прямо говорится: управляя трактором, мы учимся управлять танком. За каждым кадром читается: сельхозработы — не более чем закамуфлированные учения бронетанковых частей. Вспомним знаменитую сцену: громадный трактор, управляемый Борисом Андреевым, едет по окутанному густым дымом полю. Уж что он там сеет или пашет — понять абсолютно невозможно, зато песня за кадром не оставляет сомнений:
Через пару недель, в среду, после обеда, я снова вижу того типа, который все время сидит на лавочке и пялится на океан. Нельзя сказать, чтобы он совсем уж не выходил у меня из головы все это время, но иногда я действительно думал о нем. Только я был почти уверен, что никогда больше его не увижу. Но нет, это не сон, парень действительно сидит на своем обычном месте. Такой же прямой, как кол, все так же уставившись на океан, весь в себе, почти одинокий.
Океанская набережная пустынна как всегда. Лишь изредка с приглушенным гулом по ней проносится одинокая машина. Чуть дальше, на пляже, парни играют в фрисби. Их летающая тарелка, поблескивая на солнце, описывает в воздухе безупречную дугу; я смахиваю с ресниц слезинки — набежали от холода.
А если к нам полезет враг матерый,
Он будет бит повсюду и везде.
Тогда нажмут водители стартеры,
И по лесам, по сопкам, по воде,
Разя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход.
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,
И первый маршал в бой нас поведет.
Песню эту в фильме исполняют аж три раза, почти подряд.
Сегодня я занят. Я возвращаюсь домой с почты с долгожданной посылкой. Это две книжки комиксов Широу Масамуне. Я заказал их месяц назад в Токио, но выписал уже на этот наш новый адрес.
Другая песня братьев Покрас, прославившая этот фильм, знаменитые “Три танкиста”. А вот еще одна, менее известная песня конца тридцатых:
Большой конверт с книжками у меня под мышкой. Мне не терпится запереться с ним у себя в комнате и распаковать. А тут, как назло, метрах в тридцати от меня я снова замечаю этого странного парня.
Мы с тракторов на танки пересядем,
Мы оседлаем боевых коней.
Фашистских гадов, банды самураев,
На их же землях мы их разгромим.
Ни одного вершка родного края
Мы никогда врагу не отдадим!
Машинально правой рукой нащупываю оставшуюся в кармане мелочь. Резко перехожу прибрежный проспект и ныряю в булочную.
Владелец булочной — не менее странный тип. Ужасно худой. С какой-то угловатой головой. Надменный как индейский петух. По-моему, ему бы больше подошло работать в аптеке. Я мысленно говорю себе: он ошибся жизнью — или жизнь ошиблась им.
Для русской же литературы как раз пришло время приравнять перо к штыку. “Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте”. Так начинается “Тимур и его команда”, произведение культовое. Где, на каком фронте? Не важно. Не было в русской литературе писателя, чье творчество столь тотально было бы подчинено идее подготовки молодежи к войне! А ведь это был один из самых популярных и действительно талантливых писателей своего времени.
Я беру нарезанный хлеб для тостов и спрашиваю у хозяина, что это за парень сидит там все время на скамейке. «Какой парень? — недоуменно спрашивает аптекарь. — Сейчас кругом полно молодежи — шатаются по улицам от нечего делать… А вы что, не здешний?»
Он был не одинок. Вспомним Павла Когана.
Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя!
Быстро говорю спасибо и выхожу из магазина. Парень по-прежнему сидит на своем месте. Не шелохнулся. Тогда я не выдерживаю, нарочно останавливаюсь прямо перед ним и говорю:
Так неужели мы совсем не готовились к войне, не ожидали ее? Или, может быть, Сталин не знал, чем занимается его собственная пропаганда?
«Привет!»
В официальной версии было много других странностей. Например, все советские авторы писали о великолепных танках Т-34 и КВ, при этом сетовали, что другие советские танки были столь плохи, что и учитывать-то их не имело смысла. Не странно ли, что советские конструкторы, умевшие, если верить нашей официальной историографии, делать только никуда не годный хлам, вдруг создали столь замечательные танки? Не странно ли, что у лучшего танка начала войны не было ни одного достойного предшественника?
Я показываю на другой край скамейки, где есть место.
«Здесь свободно?»
Поскольку он все равно ничего не отвечает, я сажусь. Стараюсь прикинуться простым, без комплексов, но внутри почему-то вздрагиваю от страха, сам не знаю, что со мной такое.
Пробовали ли вы когда-нибудь сравнить военную мощь СССР и Германии накануне войны, опираясь на наши официальные исторические труды? Нет? Тогда возьмите двенадцатитомную “Историю Второй мировой войны”, или шеститомную “Историю Великой Отечественной войны Советского Союза” с ее сокращенным однотомным вариантом, или “Провал блицкрига” В.А. Анфилова, или “Москва 1941” А.М. Самсонова
[2]. Это классические труды, написанные докторами наук, академиками, специалистами по военной истории. И что же? Из них невозможно составить представление ни о численности, ни о структуре вооруженных сил. Можно узнать, что “большинство дивизий (в приграничных округах) содержалось по сокращенным штатам мирного времени, и лишь часть соединений переводились на полный штат”
[3]. Большинство это сколько? Сто из ста семидесяти? Или сто двадцать? А что такое “лишь часть”? И главное, а какова была численность, структура этой дивизии? Были ли в ней танки? А сколько танков было в мехкорпусе? Маршал Жуков пишет, что “для полного укомплектования новых мехкорпусов требовалось 16,6 тысячи танков только новых типов, а всего около 32 тысяч танков”
[4]. Это, конечно, производит впечатление (у Вермахта всего было 6 292 танка и САУ
[5], но численность и структура все-таки не ясны. Кстати, на вопрос, сколько у Советского Союза было танков, тоже ответить нельзя, ибо “легкие и устаревшие” танки в расчет, как мы помним, не принимались. Не надо думать, что советские монографии лгали. Нет, в основном они как раз говорили правду, но или не договаривали, утаивали нечто важное, или подавали вполне правдивую информацию столь бессистемно, что рядовому читателю могло показаться, что историки либо не умеют систематизировать, связно излагать факты (а значит, они вообще не ученые), либо что наши профессора и академики его просто дурачат. “История второй мировой войны” изобилует разнообразными фактами, статистическими данными. При этом они очень слабо систематизированы. Создается очень фрагментарное представление о структуре, численности и боеспособности Красной Армии. Еще в большей степени это относится к “Великой Отечественной войне Советского Союза”. Сравнительный анализ советских и германских вооруженных сил либо отсутствует, либо проводится поверхностно и некорректно. Например, советский истребитель И-16, устаревший к началу войны, почему-то сравнивается с новейшим Ме-110, устаревший бомбардировщик СБ с новейшим Ю-88
[6]. Но ни Ме-110, ни Ю-88 еще не стали основными самолетами Люфтваффе. Они только поступали на вооружение, и их логичней было бы сопоставить с новейшими советскими самолетами Як-1, ЛаГГ-3, МиГ-3, Пе-2. Примеров такого “выборочного” сопоставления можно найти довольно много. Все эти особенности характерны и для классической монографии В.А. Анфилова “Провал Блицкрига”. Та же отрывочность сведений, те же выборочные сопоставления.
Я распечатываю свой конверт. Там три выпуска манга в черно-белой обложке и подробная квитанция об оплате. Открываю первый комикс, пролистываю. Сказать нечего: Масамуне и есть Масамуне. «Мой любимый. Высший класс». Злодеи, небоскребы, девушки-подростки с наглыми взглядами. «После «Призрака в доспехах»
[5] Широу Масамуне — мой герой».
«Гениально!» — говорю я вслух.
Два других выпуска я листаю на вытянутой руке, чтобы парню тоже было видно. Я продолжаю говорить вслух. Это получается как-то само собой.
Еще лучше обстоят дела с мемуарами наших военных. Казалось бы, самая важная, интересная для нас информация должна содержаться в мемуарах бывших генштабистов. Эти люди располагали сведениями, которых не могло быть у тех, кто встретил войну командирами дивизий и корпусов. Что же пишет первый заместитель начальника Оперативного управления Генштаба (должность на 22 июня 1941 г.) А.М. Василевский? А ничего не пишет, почти не приводит данных о численности и структуре наших вооруженных сил в коротенькой главе о “Планах отражения агрессии”
[7], а ведь он как раз и был автором “Соображений об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940–1941”, любопытнейшего документа! Может быть, более откровенен С.М. Штеменко, в начале войны сотрудник того же Оперативного управления? Не на много. Те же сетования на нехватку Т-34 и КВ для оснащения мехкорпусов, на нехватку новых самолетов. При этом не ясно, сколько у СССР боевых самолетов, сколько танков, сколько дивизий, сколько в этих дивизиях стрелковых частей, а сколько артиллерийских. Нет и сопоставления с Вермахтом, а ведь интересно было бы узнать, сравнить. Нет, сравнительный анализ у Штеменко есть, но почему-то он сравнивает… количество тонн чугуна, выплавленных в СССР и в Германии, и количество киловатт-часов, выработанных советскими и немецкими электростанциями
[8], а вот бы сравнить количество танков, боевых самолетов, орудий и минометов, их боевые характеристики.
«Я обожаю Масамуне за то, что никто не знает, кто он такой. Рисование манга для него — это не профессия. По-настоящему он специалист по робототехнике или информатике. А по вечерам рисует, для души. Теперь он — миллионер, но его соседи об этом не подозревают. Прикольно, правда?»
«Годзилла», — вдруг говорит парень, не двинув бровью.
«Чего?» — не понимаю я.
Ну а что же начальник Генерального штаба Г.К. Жуков? Отдадим ему должное, он несколько откровеннее. Из его мемуаров мы даже можем узнать штатную численность советской стрелковой дивизии (вот чудо из чудес!), но о мехкорпусах почти ничего, равно как и о танковых дивизиях. Что до самих танков, то, как обычно, только о КВ и Т-34. О других танках и речи нет. И конечно же, сетования на размещение авиации на приграничных аэродромах, и на крайне неудачное размещение части войск в белостокском выступе. И кто это пишет? Начальник Генерального штаба! Неужели не в его власти было оттянуть войска из приграничной полосы, перебазировать аэродромы подальше от границы? Нет, что-то мудрит Георгий Константинович. Так же мудрил в своих мемуарах и его предшественник на посту начальника Генштаба К.А. Мерецков. Ах, Кирилл Афанасьевич, Кирилл Афанасьевич! С вами-то как раз все более-менее ясно. ГУЛАГ обычно отбивает охоту писать недозволенное, даже спустя много лет после войны.
«Это мое имя — Годзилла. Сам знаешь, что это такое».
«Мм… признаться честно, не так, чтоб очень. Я смотрел, конечно, пару фильмов, но мне не понравилось… чушь какая-то…»
«А больше про них знать ничего и не надо. Там нечего знать. Больше нет ничего».
Словом, должен был когда-нибудь появиться человек, которому все эти странности надоели бы и он захотел попросту разобраться, что к чему. Стал им не профессиональный историк (профессионального историка сразу же выгнали бы с кафедры, усомнись он в превосходстве немецких панцер-дивизий над нашими бронетанковыми), а еще молодой, уже бессовестный и чертовски талантливый офицер спецназа ГРУ Владимир Резун, ставший известным всему миру под псевдонимом Виктор Суворов. Я не стану здесь пересказывать “Ледокол” и “День М”, не стану разбирать подробно аргументы историков-суворианцев и историков-антисуворианцев. Позволю себе только напомнить, что, с его точки зрения, Советский Союз очень хорошо подготовился к войне, но не к оборонительной, а к завоевательной, революционной войне. Признак хорошей концепции — внутренняя непротиворечивость, соответствие известным историческим фактам, способность наиболее логично разрешить проблему. У Суворова все это есть: все встает на свои места — и милитаризация общества в 1930-е, и лихорадочная подготовка к войне, и создание огромного военного потенциала, и, главное, трагедия Красной Армии летом-осенью 1941-го. Поверьте, я не испытывал и не испытываю симпатии к перебежчику, к этому корыстному и бессовестному человеку, но его аргументы весомей, его объяснения логичней, его анализ глубже, чем у сторонников традиционного подхода. Противники Суворова нашли в его книгах множество мелких ошибок, но так и не смогли ничего поделать с его главным аргументом: анализ театра военных действий лета 1941-го, проведенный Виктором Суворовым, практически не оставляет сомнений: советские войска к границе выдвигались, к обороне они не готовились, а если учесть, что военная доктрина Красной Армии была наступательной, что сил Красной Армии было достаточно для того, чтобы, по меньшей мере, остановить Вермахт или даже разгромить его, что наши “легкие и устаревшие” танки практически по всем статьям превосходили действительно устаревшие немецкие Т-I, T-II и трофейные чешские танки 35 (t) и 38 (t), то разгром Красной Армии можно было объяснить только тем, что наши войска не были готовы для отражения удара, так как сосредотачивались для проведения наступательной операции. Гитлер опередил нас на две-три недели. Вот по этой причине и скрывали наши маршалы и особо приближенные военные историки и численность советских танков (25 479 танков, из них 19 810 исправных
[9]), и структуру наших мехкорпусов — главной ударной и маневренной силы Красной Армии (две танковые дивизии и одна мотострелковая, более тысячи танков, что примерно соответствует немецкой танковой группе, но только таких групп у немцев было четыре, а у нас в приграничных округах — девять мехкорпусов и еще двадцать формировались — вот им и не хватало 32 тысячи танков для укомплектования) и вообще всячески принижали боевую мощь Красной Армии.
Я закрываю комиксы.
«А ты фанат Годзиллы?»
Пацан молчит. Потом говорит как-то приглушенно:
Казалось бы, можно порадоваться: разрешена давняя проблема, раскрыта величайшая тайна, наши знания стали полнее и т. д. Увы, не все так просто. Концепцию Суворова критикуют разные люди: одни исполняют госзаказ (не может признать наша власть, что является правопреемником государства, готовившего завоевательную войну); другие не могут примириться с тем, что их привычную, еще недавно общепринятую концепцию, которую они лет сорок преподавали в вузе, приходится пересматривать; третьих возмущает сам факт: человек, не окончивший истфак, не защитивший диссертацию и, следовательно, не принятый в наш “цех”, смеет покушаться на нашу вотчину! Честно говоря, никто из этих людей не вызывает у меня ни малейшего сочувствия. Сочувствие вызывают совсем другие люди.
«Не в этом дело».
«Хм».
Пару лет назад на местной радиостанции я услышал интервью с ветераном Великой Отечественной. Тот сетовал, что очень трудно стало разговаривать о войне с современной молодежью из-за того, что “мерзавец Суворов выпустил книгу”. Вот над этим стоит задуматься.
«Рассказывай».
3. Новая мифология
Я удивлен.
«Чего рассказывать-то?»
«Что ты знаешь обо мне».
Многие годы мы верили, что война была справедливой, что мы спасли от фашизма не только свою страну, но и весь мир, что нападение Германии было вероломным. И вдруг какой-то перебежчик, предатель (иначе его не назовешь) утверждает, что Советский Союз — агрессор, стремившийся покорить всю Европу (точнее, ее советизировать). Пишет Виктор Суворов намеренно провокационно, ему принадлежит чудовищная (действительно, чудовищно-несправедливая) фраза: “Война, которую коммунисты почему-то называют Великой и Отечественной”. Сколько людей восприняли это как чудовищное оскорбление, как плевок в память о погибших защитниках Отечества. К тому же книги Виктора Суворова стали выходить в эпоху всеобщих разоблачений, “переписывания истории”, когда наши люди впервые узнали, что Молотов подписывал с Риббентропом секретный протокол, деливший сферы влияния двух хищников, что советские и немецкие танки прошли победным маршем по покоренному Бресту, а немецкие летчики и танкисты еще в двадцатые годы учились воевать на советских полигонах. Переписывание истории вылилось в эпидемию разоблачений и псевдоразоблачений. Вслед за историками к делу “закрашивания белых пятен истории” присоединились журналисты, писатели и просто люди с гуманитарным образованием и большим желанием прославиться. Переоценка ценностей стала носить тотальный характер. Кажется, в истории войны не было факта, который не подвергся бы переоценке. Маршал Жуков из народного героя превратился в бездарного и кровавого самодура, Александр Матросов — в уголовника, несчастная Зоя Космодемьянская — в шизофреничку, 28 панфиловцев — в нечто вроде коллективного поручика Киже, предатель генерал Власов — в истинного патриота России, а Советский Союз, как мы помним, в поджигателя войны. Правда и ложь сплелись на страницах газет и тогда еще многотиражных журналов, как пылкие любовники в страстном танго. Их связь принесла свои плоды — новые мифы. Поиски исторической правды закончились новой ложью. Люди были окончательно дезориентированы, сбиты с толку. Что станет с обществом, чьи святыни поруганы, идеалы растоптаны, герои осмеяны? Его охватит коллективное сумасшествие. Так и произошло с нашим обществом в те годы.
«О Годзилле что ли?»
Я чешу затылок, тупо уставившись на океан, как на пустую школьную доску, и начинаю:
Вернемся к нашему примеру. Виктор Суворов — прекрасный историк. Искусством анализа исторических источников Суворов владеет лучше большинства дипломированных историков, он великолепно умеет выстраивать причинно-следственные связи, обращает внимание на факты, по какой-то причине ускользавшие от внимания ученых. Но он не понимает, не желает понимать того, что историк несет ответственность перед обществом, что его труд может привести к последствиям, для этого общества губительным. В XX веке проблема ответственности ученого поднималась не раз. Вспомним хотя бы “Физиков” Дюрренматта. Ученый подобен оружейнику, который дает ребенку (обществу) заряженный автомат. Что тот сделает с этим автоматом, на кого он направит оружие? В дурных руках концепция Виктора Суворова способна принести (и уже принесла) колоссальный вред. Возьмем, к примеру, книги, если можно так сказать, последователей Виктора Суворова: “Танковый погром 1941 года” Владимира Бешанова и третью книгу Игоря Бунича из цикла “Пятисотлетняя война в России”.
«Первые фильмы о Годзилле снял Иносиро Хонда».
«Первый, не второй».
Бешанов собственных оригинальных мыслей не имеет. Его концепция представляет собой компиляцию идей Виктора Суворова (треть книги занимает пересказ “Ледокола”, “Дня М” и “Последней республики”, причем необходимостью давать отсылочные сноски автор себя не обременяет) и расхожих представлений, почерпнутых из перестроечных и постперестроечных газет. Поражение Красной Армии летом 1941 он объясняет не только крайней уязвимостью армии, сосредотачивавшейся для внезапного удара по врагу (как это делает Виктор Суворов), но и плохой подготовкой красноармейцев, которые-де вместо того, чтобы заниматься боевой подготовкой, трудились на колхозных полях, и поголовной бездарностью командиров от Жукова, Кирпоноса, Павлова и до ротных командиров включительно: “…воевать “как положено” красные командиры не умели. Вот гробить людей и технику — это сколько угодно. Им и ста тысяч танков могло не хватить для завоевания Европы”
[10]. Сам того не замечая, Бешанов в точности повторяет расистские постулаты нацизма. Не только Гитлер и Геббельс, но и Гальдер, и Блюмментрит были убеждены в том, что русские от природы глупы, непонятливы, неспособны к ведению современной войны, к овладению сложной техникой. Эта убежденность стоила Германии проигранной войны и гибели Третьего Рейха. Но Бешанов не одинок, он лишь повторяет миф, заимствованный нашими интеллигентами у европейских русофобов, миф об отсталости русских, об их неполноценности в сравнении с “нормальными” европейцами. По сути, Бешанов со своими единомышленниками относится к россиянам как к недочеловекам.
«О’кей».