— Почему же все-таки не ответили? — повторил свой вопрос Курочкин.
— Цель была плохо видна. Пришлось делать второй заход, — едва сдерживая себя, ответил Селиванов.
Он не понимал, почему командир разговаривает с ним таким тоном. Боевое задание выполнено, группа возвратилась без потерь, все летчики, несмотря на сумерки, произвели посадку без поломок.
— Второй заход! А почему...
— Не посчитал нужным! — не -дослушав командира полка, почти крикнул Селиванов. — Не вы, а я отвечал за полет. По расчетам штурмана я видел, что мы успеем засветло возвратиться на аэродром. О чем еще докладывать?
Селиванов знал, что Курочкин давно питает к нему неприязнь. Уже не один мирно начинавшийся между ними разговор кончался руганью. Оба привыкли к таким поворотам. В этот раз Курочкин в общем-то остался доволен благополучным исходом боевого вылета группы Селиванова и больше не стал распекать своего заместителя. В землянке наступила тишина, означавшая, что разговор с Селивановым окончен.
— Как слетала молодежь, товарищ майор? — спросил Селиванова начальник штаба, стараясь нарушить неловкое молчание.
— Молодежь действовала как надо, — спокойно ответил майор. — Со мной ходили экипажи Буланихина, Арансона и Майорова. Все молодцы. Претензий к ним не имею.
Всего полгода прошло с тех пор, как Буланихин, Арансон и Майоров прибыли на фронт. Внешне они были очень непохожи друг на друга. Лева Арансон — высокий, энергичный, порывистый, с черными глазами на волевом лице. Прилежание и старательность позволили ему быстро стать отличным воздушным воином.
Полной противоположностью Арансону был Григорий Буланихин. Невысокий и коренастый, он казался застенчивым и медлительным. Но в воздухе летчик буквально преображался, становился смелым, решительным, настойчивым.
Лев Майоров занимал между ними как бы золотую середину. В его сутуловатой фигуре с длинными цепкими руками угадывалась могучая сила, отличался он и работоспособностью. В характере летчика счастливо уживались спокойствие и неиссякаемый юмор. Казалось, никакие фронтовые невзгоды не могут поколебать его оптимизма.
Молодые авиаторы быстро набирались опыта. Проявляя мужество и отвагу, они показывали также и высокое боевое мастерство.
5 сентября 1943 года самолет Буланихина был внезапно атакован двумя \"фокке-вульфами\" на выходе из пике. Пикировщик получил повреждения, штурман Ананьин и стрелок-радист Шевчук были ранены, а летчика, видимо, спасла бронеспинка сиденья. Ему одному пришлось драться с двумя \"фокке-вульфами\", пока не подоспели наши истребители. Буланихин сумел отразить все атаки врага, а затем довести подбитую машину до аэродрома и посадить ее.
Рана Е. К. Шевчука оказалась не опасной, а А. П. Ананьина спасти не удалось — он скончался еще в полете.
На следующий день мы тремя группами вылетели бомбить укрепления противника на Синявинских высотах. При постановке задачи нас предупредили, что наши пехотинцы выложат на переднем крае белое полотнище, чтобы указать направление к цели, а артиллеристы при появлении \"пешек\" откроют огонь дымовыми снарядами. Делалось это во избежание ошибок.
Подлетая к линии фронта, мы усилили наблюдение за местностью. На земле мелькали вспышки разрывов, пылали очаги пожаров, к Ладожскому озеру тянулись полосы густого дыма. Там шел бой. Однако полотнище мы так и не обнаружили.
Внезапно на нас обрушился мощный шквал огня. Небо даже потемнело от разрывов зенитных снарядов. Казалось, все пути перекрыты, к цели пробиться невозможно. Шедшая справа \"пешка\" задымила и со снижением пошла в сторону.
— Кого-то подбили зенитки? — не то спросил, не то доложил штурман.
Раздумывать было некогда. Вслед за ведущим я перевел Пе-2 в пике и сбросил бомбы. Огонь зениток внезапно прекратился. Замолчали даже крупнокалиберные пулеметы. Что бы это значило? В это время слева что-то блеснуло, и в направлении самолета потянулись цепочки трассирующих пуль. Все стало ясно: появились вражеские истребители!
Воздух снова прочертили огненные пунктиры. Один из них метнулся к соседнему самолету — тот вскоре загорелся.
Постепенно пламя охватило всю машину. Она шла со снижением, оставляя позади густой шлейф дыма. К горлу подступил комок горечи и злости. Руки словно одеревенели на штурвале. А \"пешка\" пылающим факелом неслась к земле. Удар — и в воздух взметнулся сноп огня и дыма.
Какая нелепая потеря. Не уберегли пикировщика наши истребители, прозевали врага. Не успел я собраться с мыслями, как в небе мелькнула новая огненная трасса. За ней пронеслась вторая. А третья — впилась в самолет Григория Буланихина. В этот раз он выполнял задание с другими штурманом и стрелком-радистом. Но экипаж тут не виноват. Атаки \"фокке-вульфов\" оказались внезапными и стремительными. Опять истребители прикрытия не справились со своей задачей. От меткой пулеметной очереди Пе-2 загорелся. Сбить пламя скольжением летчику не удалось. Покинув строй, самолет резко пошел вниз, к Ладоге. Вскоре над озером, примерно на высоте шестьсот метров, раскрылся белый купол парашюта.
Кому-то из экипажа удалось спастись. А пикировщик, свалившись на крыло, врезался в воду.
Фашисты, ободренные успехом, набросились на самолет Майорова. Но летчик разгадал намерение, вовремя сманеврировал и поставил \"фокке-вульфов\" в трудное положение. Гитлеровцы попытались повторить атаку, но, встреченные пулеметным огнем штурмана и воздушного стрелка-радиста, быстро отвалили в сторону. Пока они раздумывали, как лучше подойти к \"Петлякову\", сверху их атаковали два \"яка\" из группы прикрытия. Один \"фокке-вульф\" загорелся. Увидев \"яков\", вражеские истребители поспешили выйти из боя.
Уже на земле я узнал, что с задания не вернулись экипажи Николая Колесникова, Льва Арансона и Григория Буланихина. Все они были опытными летчиками, совершившими по нескольку десятков боевых вылетов. Даже не верилось, что так могло случиться.
Вечером Раков подробно разобрал причину потери трех экипажей. Зная, что над Синявино нашей авиации стало больше, некоторые авиаторы стали вести себя в воздухе слишком самоуверенно, беспечно. Нередко они забывали об элементарной осмотрительности.
— Помните, товарищи, — сказал в заключение Раков, — нужно постоянно следить за воздухом, искать врага, упреждать его удары. Когда вы встречаетесь с ним лицом к лицу, у вас есть возможность и для принятия правильного решения, и для проявления своего мастерства. А если вы окажетесь спиной к нему и подвергнетесь внезапному нападению, то станете просто мишенью.
Нелегко давалась наука побеждать. Разборы боевых вылетов, разумеется, обогащали нас знаниями. Но мало только знать, нужно еще и уметь. Необходимые навыки мы приобретали в процессе практики. Развивали и тактическое мышление, которого многим еще недоставало.
Что же произошло в небе над Синявино? Об этом стало известно на следующий день. Нам сообщили, что Колесников на подбитой машине сел на соседнем аэродроме. Туда срочно вылетела группа техников и механиков. Через день экипаж на отремонтированном Пе-2 возвратился в полк. Пока летчик заруливал \"пешку\" на стоянку, там собрались люди. Первым вылез из кабины воздушный стрелок-радист Иван Алейников, потом штурман Михаил Суханов, последним Николай Колесников.
— Что случилось? — спросил Васянин, пожимая летчику руку.
— Подбили над целью, пришлось садиться на другом аэродроме, — нехотя отозвался Колесников. Он не любил рассказывать о себе, считал это бахвальством. Даже на вопрос своего близкого друга Юрия Кожевникова уклончиво ответил:
— Ничего особенного.
Только за ужином, когда нервное напряжение у Николая немного спало, мы узнали некоторые подробности этого полета...
При подходе к цели Колесникову удалось благополучно преодолеть несколько мощных огневых заслонов вражеской зенитной артиллерии. Вдруг самолет вздрогнул, слегка качнулся, и, оглянувшись, штурман Суханов увидел позади узкую белую полосу. В кабине запахло бензином. Стало ясно: осколок снаряда перебил бензопровод, и из него хлещет горючее. Распыляясь, бензин обливал фюзеляж и наполнял парами кабину. Чтобы легче было дышать, Колесников открыл форточку и прижался к ней лицом, но облегчения не почувствовал.
Зенитный огонь все усиливался, а до цели оставалось еще несколько минут полета. Николай понимал, что для самолета, наполненного парами бензина, достаточно искры, чтобы он вспыхнул как факел. Он вопросительно посмотрел на Суханова, но тот только пожал плечами. \"Что же делать? — мучительно думал Николай, но тут же отбросил все сомнения и твердо решил: Пока тянут моторы, пока в руках есть сила и работает мысль, будем идти на цель!\"
— Продолжаем выполнять задание! — сообщил он членам экипажа.
Поврежденный бензопровод не обеспечивал нормальной подачи топлива, поэтому левый мотор вскоре начал давать перебои. А боевой курс уже начался. Летчик перекинул тумблер вперед, и тормозные решетки выпустились. Забыв об опасности, штурман прильнул к глазку прицела. Наконец цель в перекрестье.
— Пошел!
Все бомбы легли точно, задание выполнено. Теперь можно подумать и о спасении экипажа. От бензиновых паров, скопившихся в кабине, летчик и штурман стали задыхаться. Вдруг в голове Михаила Суханова мелькнула спасительная мысль.
— Маски! Маски! — закричал он.
Михаил тут же извлек из чехлов две маски, одну передал летчику, другую поднес к своему лицу и открыл кран подачи кислорода. Дышать стало легче.
— Где линия фронта? — спросил летчик.
— Уже позади.
— Надо садиться. Суханов взглянул на карту:
— Курс тридцать градусов!
Колесников вел машину на одном моторе. Стрелка бензиномера быстро приближалась к нулю. Но аэродром находился уже рядом. Недалеко от опушки соснового леса Николай увидел белое полотнище посадочного \"Т\". А через несколько секунд он удачно приземлил самолет на незнакомом аэродроме.
Вечером в столовой собрались летчики всех эскадрилий. За ужином мы обычно узнавали все новости истекшего дня. Затем, не торопясь, шли к автобусу и отправлялись в общежитие отдыхать. В дороге напряжение от боевой работы немного спадало и кто-нибудь из товарищей нередко просил Гришу Буланихина:
— Гриня, давай!
Гриша, по обыкновению, не заставлял себя упрашивать и заводил песню-пародию на мотив \"Калинки\". Все дружно подхватывали ее. Нервы расслаблялись, сердца добрели, души успокаивались.
Но в этот раз мы возвращались домой молча. Не было с нами ни запевалы Буланихина, ни весельчака Арансона.
— Как думаешь, холодная сейчас вода в Ладожском озере? — тихо спросил я Юрия Косенко.
— Не знаю, а что?
— Мы со штурманом видели, как над озером из горящей машины кто-то выпрыгнул с парашютом. Жив ли он?
Юрий промолчал. Снова наступила тишина. А меня не покидали мысли о том, что произошло над Синявино. Над целью появилось всего четыре \"фокке-вульфа\". А наших там было двадцать четыре пикировщика и восемнадцать истребителей. И все-таки фашистам удалось поджечь два советских самолета. Опять эта беспечность! Как был прав Василий Иванович Раков, когда говорил, что \"если ты окажешься спиной к врагу, то станешь мишенью\".
В ту ночь я долго не мог уснуть. Через открытое окно виднелся край ночного неба. На фоне проплывающих прозрачных облаков луна казалась бегущей по волнам серебристой лодкой.
Сон не шел. Я старался освободиться от придавивших меня мыслей, думать о чем-то другом. И только далеко за полночь забылся в желанной дреме...
А на следующее утро чуть свет снова все собрались на аэродроме. Техники, механики и оружейники осматривали и готовили самолеты, а мы коротали время в землянке, ожидая боевого вылета. Вошел майор Бородавка.
— Слышали, летчик Арансон и его стрелок-радист Леонтович вернулись, радостно сообщил он.
Все бросились к Бородавке с расспросами. Но он сразу заявил, что никаких подробностей не знает.
— Сообщили из штаба полка по телефону, — отчеканил он, предупреждая появление новых вопросов.
Почему вернулись только двое? А где штурман Толмачев? Как им удалось остаться в живых? Ведь их самолет пылал словно факел и при падении взорвался. Сам видел. А может быть, было иначе? В горячке боя один за всем не усмотришь. Истина устанавливается на основе показаний нескольких очевидцев.
Арансона я увидел в тот же день. Вместе с механиком он осматривал новый самолет, который ему выделили вместо сгоревшего. Летчик, как всегда, был бодр и словоохотлив, словно с ним ничего не произошло. Мы подошли к рейфуге вместе с Сохиевым. Хотелось узнать подробности его последнего полета.
— Как же все получилось? — спросил я Леву. Лицо Арансона стало сразу серьезным, задумчивым.
— Прозевали, братцы, вот и получилось, — с грустью в голосе начал он рассказ. — Да и действовали не совсем грамотно. Оказывается, первым \"фоккеров\" заметил флагманский стрелок-радист Николай Ершов. Маскируясь местностью, они подкрадывались к нам снизу. Ершов решил в одиночку отразить их атаки, даже не оповестил экипаж о появлении вражеских истребителей. Он рассчитывал, что все сами увидят, как он открыл огонь по \"фокке-вульфам\", и примут меры для обороны. А получилось по-иному. Напоровшись на пулеметные очереди Ершова, фашисты отвернули вправо и снизу пристроились ко мне. Мы их увидели, когда мой самолет загорелся. Стрелок-радист Леонтович успел дать по \"фоккерам\" только одну очередь. Те подвернули еще правее и подожгли \"пешку\" Буланихина.
— Куда же смотрели истребители прикрытия?
— \"Яки\" в это время находились выше группы пикировщиков, — продолжал Арансон, — и тоже ничего не видели. Пламя быстро распространилось по всему моему самолету. Под нами была уже своя территория. Я сорвал фонарь кабины и приказал экипажу покинуть машину. Штурман Толмачев не смог открыть нижний люк — его заклинило. Тогда он выбросился вверх из открытой кабины. Воздушным потоком штурмана отбросило назад. \"Командир, Толмачева зажала антенна!\" крикнул мне стрелок-радист. Тело штурмана зацепилось за провод самолетной антенны и безжизненно повисло на хвостовом оперении. Пламя ворвалось в кабину. Мысль работала с молниеносной быстротой. Я лихорадочно переводил взгляд то на бушующий впереди огонь, то на Толмачева. Мне казалось, что я слышу его крики... Конечно же, он кричал! Разве можно не кричать, когда горишь заживо! \"Толмачев отцепился и пошел вниз!\" — снова доложил Леоптович. \"Прыгай, немедленно прыгай!\" — приказал я стрелку-радисту. Леонтович прыгнул, за ним покинул машину и я.
Арансон опустил глаза и тихо добавил:
— На земле мы нашли Толмачева мертвым. Он лежал у овражка, затянутый в парашютные лямки. Кольцо не было выдернуто. Подошедшие к нам солдаты помогли похоронить его.
Слушая Арансона, я мысленно воссоздавал картину минувшего боя и снова приходил к выводу: в групповом полете ошибка одного человека может иногда стоить жизней многих товарищей.
Днем в перерыве между вылетами командир полка собрал все экипажи. Были приглашены и летчики-истребители, прикрывавшие нас в полете.
— Предстоит важное задание, — с видом знатока высказал предположение Пасынков.
До этого командир поступал именно так. Когда полк получал трудное задание, он непременно сообщал его и летчикам-истребителям. Но теперь...
— Выходит, воевать разучились?! — строго спросил Курочкин, в упор рассматривая нас.
Мы поняли: будет разнос. Вид у командира был озабоченный и суровый полк понес большие потери. И виноваты в этом прежде всего мы сами. И все-таки было непонятно, почему он так резко говорит с нами.
— Дисциплины нет в воздухе! — ругался Курочкин. Всем досталось на этом своеобразном совещании.
А когда оно закончилось, и у нас разгорелись страсти. Особенно сильно критиковали Ершова за его самоуверенность.
— Виноват, братцы. Больше никогда такого не повторится, — только и мог сказать Николай в свое оправдание.
Досталось на орехи и нашим собратьям — летчикам-истребителям.
— Вы только и заботитесь — о запасе высоты, — наседал на Кудымова Пасынков. — Заберетесь на верхотуру и не видите, как \"фоккеры\" к нам снизу подходят. Потому и не успеваете отбить их атаки.
Когда долгое время летаешь с товарищем на боевые задания, можешь в глаза говорить ему о его слабостях и ошибках. И он не обидится. Еще долго предстоит идти вместе по суровой и опасной военной дороге. Кому же хочется по-дурацки сложить голову! В честной, принципиальной критике проявлялись крепость дружбы авиаторов и полное доверие их друг к другу.
— Каждый боевой вылет — это прежде всего большой и тяжелый труд, вступил в разговор заместитель командира полка по политчасти Шабанов. — Он требует и от бомбардировщиков, и от истребителей предельного напряжения моральных и физических сил. В воздухе ничего не делается наполовину или как-нибудь. Допустил ошибку, смалодушничал — расплачивайся кровью: и своей и товарищей.
Шабанов, по обыкновению, говорил спокойно, как бы размышляя вслух и стараясь угадать наши же мысли. Это придавало его словам убедительность и действенность.
— Товарищ подполковник, — обратился к замполиту Колесников, — мы учились прежде всего топить корабли. Почему же нас не посылают уничтожать морские цели?
Вопрос был задан неспроста. Нас действительно учили летать над морем и бомбить движущиеся цели, Здесь же приходилось действовать то по осадным артбатареям, то по опорным пунктам противника.
— Я понимаю вас, товарищи, — ответил Шабанов, — согласен с вами. Но видимо, обстановка вынуждает наше командование использовать нас пока не по назначению. Туго приходится нашим наземным войскам. Надо помогать им.
Где бы ни появился замполит, его сразу окружали летчики, техники, мотористы. Люди тянулись к нему, потому что знали: он сообщит не только фронтовые новости, но и даст полезные советы.
— Сейчас для нас самое важное, — сказал Шабанов, — освоить тактику вражеских истребителей и научиться их сбивать.
После совещания полковые политработники заметно активизировали свою деятельность в этом направлении. Во всех подразделениях прошли партийные и комсомольские собрания. Были выпущены боевые листки, изготовлены плакаты и схемы, дающие четкое представление о секторах наблюдения членов экипажа бомбардировщика во время полета строем и об углах стрельбы из бортового оружия. Провели мы и несколько учебных боев с истребителями.
Дела в полку пошли значительно лучше. Боевые задания теперь выполнялись без боевых потерь.
Однажды в нашу землянку снова заглянул Шабанов. Он только что вернулся из штаба дивизии, и, видимо, с какой-то радостью. С лица его не сходила чуть заметная улыбка.
— Буланихин жив! — объявил он.
\"Значит, это был он, значит, спасся\", — подумал я, вспомнив белый купол парашюта над Ладожским озером.
— Где он? Как себя чувствует? — посыпались вопросы.
— В госпитале. Я был у него. Всем вам привет передавал.
И Шабанов рассказал обо всем, что узнал от Буланихина. На выходе из пикирования летчик почувствовал сильный удар, затем увидел серое брюхо проскочившего над головой \"фокке-вульфа\". Через несколько секунд самолет его загорелся. Левый мотор перестал работать. Первой мыслью летчика было дотянуть до Ладожского озера и посадить машину на воду. Но пламя быстро распространялось, начал гореть плексиглас кабины, обжигая лицо и руки. Буланихин понял, что приводнить горящую \"пешку\" не успеет, увеличил обороты мотора, чтобы не потерять высоту и скомандовал экипажу прыгать с парашютами. А на нем уже тлели шлемофон и комбинезон. Летчик оттолкнулся ногами от сиденья и полетел вниз. Несколько секунд он снижался, не раскрывая парашюта, чтобы воздушным потоком сбить пламя со своей одежды. Потом дернул кольцо и услышал спасительный хлопок над головой — до воды оставалось несколько метров.
Штурман П. А. Галахов и стрелок-радист Е. К. Шевчук, видимо, не слышали команды летчика покинуть самолет. Они упали вместе с машиной и погибли. Буланихин же был подобран на озере нашими катерами и доставлен в госпиталь.
— Не повезло Грише, — тихо произнес Пасынков, когда Шабанов закончил свой рассказ.
— Не согласен с тобой, — возразил Косенко. — Раз жив остался, считай, повезло.
Забегая вперед, хочется добавить, что после длительного лечения врачи вернули Григория Буланихина в строй. Через год он прибыл в полк и снова летал на пикировщике до самого конца войны.
Шабанов сел за стол, закурил и после небольшого раздумья спросил:
— Ну как живете, чем озабочены? Рассказывайте.
— Погода хорошая, а почему-то не летаем, — пожаловался Пасынков. — Вас в дивизию вызывали?
Каждый чувствовал, что назревают большие события, а какие именно — не знали.
— Верно, вызывали, — с улыбкой ответил Шабанов. — А вы что, скучаете без работы?
Комиссар сообщил приятную новость. В районе Синявино за шесть дней боев летчики нашего полка уничтожили девять дотов, пять минометных батарей и три артиллерийские, два танка, разрушили шоссейный мост, взорвали четыре склада: два с боеприпасами и два с горючим.
Командование сухопутных войск, действовавших на синявинском участке фронта, объявило благодарность всем экипажам, участвовавшим в этой операции.
— Теперь нам приказано готовиться к дальним полетам над морем, — сказал Шабанов. — Завтра начнем бомбить морские объекты.
— Это здорово! — воскликнул Пасынков. — Наконец-то займемся настоящей работой!
Днем меня вызвали на КП полка. Там уже находились лейтенант Михаил Губанов и старшина Владимир Кротенко. Замполит А. С. Шабанов сказал нам:
— Сегодня посылаем вас на встречу с солдатами и офицерами той пехотной части, с которой мы взаимодействовали во время боев под Синявино. Расскажите им, как летаете, как бомбите огневые точки врага.
И вот мы на переднем крае наших войск. Повсюду следы жестокого боя: изрытая воронками земля, ржавые клочья колючей проволоки, у дороги подбитый вражеский танк, левее и чуть подальше его — обломки немецкого истребителя... Я подумал: не тот ли это \"фокке-вульф\", который сбили в последнем бою наши истребители прикрытия?
Нас встретил молодой майор со смуглым лицом.
— Милости прошу к нашему шалашу, — сказал он и каждому пожал руку.
Направляясь к землянке, мы услышали нарастающий гул моторов. Спустились в траншею. К линии фронта подходила группа наших штурмовиков. Вытянувшись в цепочку, они один за другим начали пикировать на укрепления врага, сбрасывать бомбы и поливать землю пушечным огнем и реактивными снарядами. Штурмовиков в воздухе сменили пикировщики, а затем снова появились \"илы\".
Мы стояли в траншее вместе с бойцами и видели, как они радовались успехам нашей авиации. Некоторые с риском для жизни вставали во весь рост и, махая пилотками, призывали летчиков сильнее бить врага, будто те могли их услышать.
Самолеты вскоре ушли. Снова наступила тишина. Мы сразу же направились в землянку, где уже собрались бойцы и командиры.
Начался деловой разговор. Первыми выступали пехотинцы. Они с похвалой отзывались о действиях пикировщиков, благодарили летчиков за активную поддержку.
Ответное слово я попросил сказать Володю Кротенко. И не только потому, что он был самый красноречивый из нас. У воздушного стрелка-радиста боевого опыта было больше, чем у других. Летая в составе экипажа Е. Н. Преображенского, он бомбил столицу фашистской Германий еще в августе 1941 года, первым в Советском Союзе радировал: \"Я — Кротенко, мое место Берлин!\"
— Товарищи бойцы и офицеры, — начал Володя. — Я, как и мои товарищи, очень рад встрече с вами. Совсем недавно мне в составе экипажа подполковника Курочкина довелось бомбить вражеские укрепления на вашем участке фронта. Когда мы, выполнив задание, возвращались домой, пехотинцы передали нам по радио: \"Молодцы, соколы! Хорошо бомбите!\"
Среди собравшихся послышались слова одобрения. Воины, особенно молодые, с интересом слушали бывалого авиатора.
— Завтра вы пойдете в бой, — сказал в заключение старшина Кротенко. Когда увидите в небе наши самолеты, смело поднимайтесь в атаку. Будьте уверены, что мы, летчики, всегда готовы прийти вам на помощь. Желаю удачи, братцы!
Все встали. Землянка гудела от дружных рукоплесканий.
Фронт над морем
В Финском заливе
Под крылом поблескивала на солнце гладь Финского залива. Наше звено в сопровождении \"яков\" возвращалось с задания. Штурман то и дело заглядывал в карту, которая лежала у него на коленях. До аэродрома оставалось двенадцать минут лета.
Молчали. Да и о чем разговаривать? Настроение и у него и у меня подавленное. В расчетном месте транспортов не оказалось, и мы отбомбились по случайно замеченным вражеским кораблям. В кабине тишина. Мягкого рокота моторов в полете будто не замечаешь. Привыкаешь к нему, как к тиканью часов в квартире. Кажется, самолеты висят неподвижно, а мимо медленно проплывают серые облака.
Финский залив вытянулся с востока на запад более чем на триста километров. Берега его заняты вражескими войсками: северный — финнами, южный — немцами. Только сам он оставался как бы ничейным. Блокировав Ленинград, гитлеровцы лишили нас возможности использовать прибрежные аэродромы. Мы базировались только на тех площадках, которые находились в блокадном кольце. Чтобы фашисты не смогли нас засечь, приходилось каждый раз после взлета прижимать машину к земле, выходить в Финский залив и уже там набирать высоту. А при возвращении мы заранее снижались чуть ли не до самой воды.
...Стрелка высотомера показывала сто метров. Я посмотрел вниз. Поверхность залива была покрыта волнами, нескончаемой чередой катившимися к югу. Слева извивался берег, отороченный многочисленными островками. Находившиеся там вражеские зенитки почему-то не стреляли. Видимо, потому, что мы шли на очень малой высоте.
Показался Ленинград. Еще издали я заметил, как в центре города начали рваться вражеские артиллерийские снаряды. В нескольких местах возникли пожары.
Вот приметный ориентир — две заводские трубы. Там, рядом с ними, расположен наш аэродром. В этот раз он не обстреливался. В воздухе было спокойно. Звено перестроилось, и самолеты начали заходить на посадку.
Сразу после приземления я направился на доклад к командиру эскадрильи. У входа в землянку увидел Юрия Косенко.
— Уже доложил? — спрашиваю у него.
— А о чем докладывать? — безразличным тоном ответил он. — Ему уже известны причины нашей неудачи.
Неуспех боевого вылета объяснялся прежде всего тем, что мы пользовались устаревшими разведданными, полученными из штаба флота. За три часа вражеские корабли могли передвинуться более чем на сто километров или укрыться в шхерах. Нужно было самим произвести перед вылетом воздушную доразведку.
Полеты на воздушную разведку под силу только наиболее опытным экипажам. Мало найти корабли в море, нужно определить их состав, ордер и класс, курс и скорость движения. И все это делается под сильным зенитным огнем противника. Не исключается и нападение его истребителей. Смелость разведчика должна органически сочетаться с тактическим и летным мастерством. Таких людей в полку насчитывалось пока мало.
В этот день решено было послать на разведку экипаж Василия Голубева. Командование интересовали прежде всего точные данные о морской базе Котка. По предварительным сведениям, там скопилось большое количество вражеских транспортов.
Склонившись над картой, Голубев, Козлов и Чижиков вместе со штурманом эскадрильи Давыдовым обсуждали детали предстоящего полета. Они определили наиболее выгодное направление подхода к заданному объекту, продумали, как лучше использовать облака, солнце, ветер и высоту, наметили порядок действий при встрече с истребителями противника.
— На рожон не лезьте, — советовал Сергей Давыдов членам экипажа. — Не удалось прорваться к цели с ходу — уйдите, попробуйте изменить высоту и направление. Побольше хитрости и смекалки.
В назначенное время Пе-2 поднялся в воздух и лег на заданный курс. Проводив его взглядом, Губанов задумчиво сказал:
— Тяжело придется ребятам. Котку немцы прикрывают довольно сильно.
— Верно, — согласился стоявший рядом Давыдов. — Но Голубев в таких делах не новичок. Не сомневаюсь, что все обойдется благополучно.
Самому Давыдову не раз приходилось выполнять аналогичные боевые задания. Один из полетов ему особенно хорошо запомнился. Было это в августе 1942 года. Экипажу майора М. С. Ерохина, в который он входил вместе с воздушным стрелком-радистом Ершовым, приказали уточнить место нахождения вражеских кораблей в западной части Финского залива. День выдался солнечный, очень неблагоприятный для разведывательных полетов. Лучше бы небо было затянуто облаками. Они позволили бы скрытно подойти к цели. Но общая обстановка на фронте требовала незамедлительных действий в любую погоду.
Ерохин вел самолет с набором высоты. Давыдов, используя островки, разбросанные в заливе, замерил ветер и произвел штурманские расчеты. Ершов поддерживал радиосвязь с аэродромом и внимательно наблюдал за воздухом.
Высота три тысячи метров.
— Выше не надо, — посоветовал Давыдов летчику.
Штурман знал, что при такой погоде три тысячи метров — самая выгодная высота для поиска. Поднимешься выше — ухудшится видимость моря, опустишься ниже — уменьшится обозреваемое пространство.
И вот самолет уже над заданным квадратом, но кораблей там нет. Ерохин заволновался.
— Командир, пройдем немного на север, — предложил Давыдов. — Может быть, корабли направились в финские порты.
Севернее кораблей тоже не оказалось. Что же делать? Уходить домой? Нет, штурман не мог так поступить. Что он доложит командиру? Ведь ему доверили ответственное задание, на него надеются. Корабли должны быть где-то поблизости. Давыдов дал летчику новый курс. На горизонте появился легкий дымок. Приблизившись к нему, члены экипажа убедились, что это вражеские корабли.
— Набирай высоту, — посоветовал штурман. — Теперь они не уйдут от нас.
Моторы заработали в полную силу. Ерохин, Давыдов и Ершов надели кислородные маски. Высота достигла семи тысяч метров.
На подходе к кораблям Ерохин перевел машину в крутое пике. Разогнав ее, как говорится, до звона, летчик -энергично потянул штурвал на себя. Пикировщик медленно перешел в горизонтальный полет и на огромной скорости пронесся над кораблями. Заработал включенный штурманом бортовой аэрофотоаппарат. Фашисты открыли по разведчику огонь, но снаряды рвались далеко позади самолета.
Летчик взял курс на свой аэродром. Теперь надо было своевременно доставить командованию добытые данные. У острова Сескар разведчик встретился с шестью Ме-109. Они атаковали \"Петлякова\" одновременно с разных направлений. Резким маневром Ерохину удалось уклониться от огня \"мессершмиттов\". Через несколько секунд последовала новая атака, потом еще и еще... Экипаж не дрогнул перед превосходящими силами противника. Ершов и Давыдов упорно дрались с наседающими фашистами. Вдруг пулемет штурмана замолчал. Воспользовавшись этим, два Ме-109 немедленно атаковали \"пешку\" с разворота, но снова неудачно. Когда они выходили из атаки, Давыдов, успевший устранить неисправность оружия, дал по ним три короткие очереди. Ме-109 клюнул, свалился на правое крыло и пошел к воде. Обозленные неудачей, фашисты еще яростнее стали наседать на советского разведчика. В разгар боя штурман ощутил резкий удар по ноге, и все тело пронизала острая боль. Но он, стиснув зубы, продолжал отстреливаться.
Вскоре фашистам удалось повредить руль поворота и правый элерон \"Петлякова\". Тогда стрелок-радист Ершов снял бортовой шкас, высунулся из верхнего люка и, как говорится, с рук ударил по одному из \"мессеров\". В этот момент подал голос и пулемет штурмана. Это Давыдов, напрягая последние силы, нажал на гашетку своего \"березина\". Две огненные трассы почти одновременно впились в желтое брюхо \"мессершмитта\". Вражеский истребитель вспыхнул и взорвался, его горящие обломки упали в воду.
Ерохин заметил, что слева приближаются еще три \"мессера\". Даже шестикратное численное превосходство не устраивало немецких летчиков. Разгоняя скорость, Ерохин прижал \"Петлякова\" к воде. Теперь фашисты могли нападать на разведчика только сверху. Каждый раз они натыкались на дружный огонь штурмана и воздушного стрелка-радиста. Советские воины выиграли эту схватку. А вскоре впереди показался родной Ленинград. \"Мессершмитты\" сразу отвалили в сторону и ушли на запад. Ерохин с трудом посадил машину, изрешеченную пулями и осколками снарядов. Давыдов был тяжело ранен. Но он оставался на аэродроме до тех пор, пока не проявили фотопленки. И только после того, как прибывший из фотолаборатории начальник разведки поздравил его с отличным выполнением сложного боевого задания, штурман согласился ехать в лазарет.
Вспомнив тяжелый августовский полет на воздушную разведку, Давыдов стал заметно волноваться. По расчетам, экипаж Василия Голубева должен уже возвратиться. А его все не было. Кое-кто стал высказывать даже самые неприятные предположения, когда в небе послышался сначала слабый, а потом все усиливающийся гул моторов. Наконец долгожданный Пе-2 появился над аэродромом. Он круто развернулся и с ходу произвел посадку. А еще через несколько минут на стол командира полка легли моккрые фотоснимки военно-морской базы Котка. Там действительно скопилось большое количество вражеских транспортов.
Медлить было нельзя. Примерно через полчаса две восьмерки \"Петляковых\" вылетели на задание. В одной из них занял место и мой экипаж. Над Финским заливом висела синеватая дымка. Небо на горизонте сливалось с морем. Под крылом — куда ни глянешь — простиралась водная гладь.
Невольно вспомнились полеты над сушей. Там видны населенные пункты, рощи, поля, дороги, реки. По ним нетрудно ориентироваться. Там есть, наконец, своя и вражеская территории, опасные и безопасные районы. А здесь под тобой — морская пучина, которая в минуты опасности кажется бездонной и зловещей. Нет здесь и линии фронта: все море — поле боя. Но человек способен преодолеть любые трудности. Научились и мы летать над волнами.
Ровно гудели моторы \"Петляковых\". Рядом с нами шли истребители сопровождения. Ведущий всей группы тщательно выдерживал курс, скорость и высоту. В полете над морем за этим нужно следить особенно внимательно.
Мы знали, что Котка сильно защищена. Противник располагает густой сетью постов воздушного наблюдения и мощной зенитной артиллерией, расположенной как на островах, так и на суше. Скрытный подход самолетов к порту был почти исключен. Следовало искать другие пути снижения эффективности вражеской противовоздушной обороны.
Решили подойти к Котке на большой высоте со стороны солнца. И все-таки гитлеровцы заметили нас на дальних подступах к цели. Вокруг самолетов начали рваться зенитные снаряды. Чем ближе мы подходили к порту, тем плотнее становился их огонь.
Юрий Косенко повел наше звено между островами. Перед вылетом договорились пикировать одновременно. Я бросал самолет то вправо, то влево, уклоняясь от зенитного огня. Штурман шарил глазами по базе, выбирая цель покрупнее. С большой высоты каждый транспорт казался спичечной коробкой. Потопить его можно только снайперским бомбометанием.
— Внимание, бьем по большому транспорту, по тому, который стоит у левого причала, — приказал Ю. X. Косенко.
Я подвернул машину на указанную цель и лег на боевой курс. Вокруг бушевал зенитный огонь. От разрывов сотен снарядов образовались облака дыма.
Тут я вспомнил слова Голубева, сказанные как-то о силе зенитного огня над Коткой: \"Кто три раза вернется оттуда невредимым, тот пролетает всю войну\". Пожалуй, он совершенно прав.
Цель движется точно по курсовой черте. Головные самолеты уже пикируют. Пора и нам! Плотным строем звено понеслось на транспорт. Сброшенные нами бомбы сделали свое дело: над причалом взметнулся столб черного дыма, перевитый пламенем. Транспорт загорелся. Маневрируя между островами, мы отходили в море. Но что это? Рядом появились два \"фокке-вульфа\". Видимо, гитлеровцы решили отомстить нам. Истребители прикрытия вовремя заметили их и атаковали первыми, не позволив им даже приблизиться к нам.
Я подошел ближе к самолету Косенко. На лице ведущего — радостная улыбка. Он доволен нашей работой.
Обратный путь всегда кажется короче, чем до цели. Две восьмерки \"Петляковых\", сопровождаемые истребителями, в красивом строю подошли к своему аэродрому и рассыпались для посадки.
Вылет был удачным: все экипажи вернулись с задания. А каков результат? Об этом мы узнали после проявления фотопленки. В порту Котка два транспорта пошли на дно. Гитлеровцам не помогли ни крупнокалиберная зенитная артиллерия, ни хваленые \"фокке-вульфы\".
Остались позади все волнения, переживания и опасности. Удивительна пора юности! Как только мы выключали моторы и оказывались среди друзей, сразу же забывали все печали и сомнения. Оставались только радость наслаждения жизнью, жажда познания. Все вокруг казалось родным, близким, прекрасным. О войне не думали, словно ее и не было.
Мы сидели на койках в своем общежитии и говорили о пустяках.
— Сегодня мой командир снова куда-то скрылся после ужина, — объявил Евгений Кабанов.
— Наверно, к своей Шурочке отправился, — высказал предположение Губанов. — Она, кажется, живет рядом со столовой.
— Братцы, оставьте моего друга в покое, — вмешался Пасынков. — Да будет вам известно, что у него с Шурой самые чистые и серьезные отношения.
— Выходит, Юра не способен на шутки, — не унимался Кабанов. — Значит, он и с девушкой обращается, как с самолетом... строго по инструкции.
— Ты лучше расскажи, как сам с девушками обращаешься, — обрезал его Пасынков.
Григорий имел в виду известный случай, происшедший недавно в столовой. После ужина Евгений Кабанов, вставая из-за стола, при всех поцеловал официантку в знак благодарности за хорошее обслуживание.
— Самым деликатным образом, — улыбаясь, ответил штурман.
Симпатичный, всегда веселый Кабанов умел довольно быстро знакомиться с девушками, пользовался у них успехом.
— Женя — орел, не вам чета. Он и на необитаемом острове найдет себе подругу, — шутил Губанов.
Все мы были тогда молоды, рано надели военные шинели и настоящей жизни, с ее повседневными заботами, в сущности, пока не знали. По-разному люди смотрели на окружающее, по-разному оценивали одни и те же поступки.
— А не пора ли нам на боковую? — всерьез предложил Губанов.
Пожалуй, он прав — пора. Завтра опять предстоят трудные полеты над морем.
Ночью в штаб пришел приказ приступить к уничтожению вражеских кораблей, сосредоточенных у острова Большой Тютерс. Когда по земле скользнули первые лучи солнца, мы уже были на аэродроме. Воздух сотрясал мощный гул авиационных моторов. Группы \"Петляковых\" уходили на боевое задание. Неспокойное море швыряло на берег грязные лохмотья пены. Дул порывистый ветер.
Александр Метелкин вел свою эскадрилью над Финским заливом, внимательно осматривая потемневший водный простор. Штурман Павлюков привычно прокладывал маршрут, выполнял расчеты на поиск. Найти корабли среди бушующих волн задача нелегкая. Когда прошли уже больше половины пути, в воздухе появились шесть \"фиатов\". Путь им сразу же преградили наши истребители прикрытия. Их было восемь, и вначале они имели превосходство. Но вскоре противник получил подкрепление — еще четырнадцать самолетов. Разгорелся упорный воздушный бой. Метелкин подал команду: \"Сомкнуть строй!\" Фашисты пытались атаковать \"Петляковых\" с разных направлений, но всякий раз получали по зубам. В этой схватке ни одному \"фиату\" не удалось прорваться к нашим бомбардировщикам. Три из них были сбиты и упали в залив. Правда, и два наших истребителя получили повреждения, но они благополучно приземлились на своем аэродроме. А мы продолжали полет к цели.
Море начало штормить, видимость ухудшилась, но Метелкин не прекращал поиск.
— Пора разворачиваться, — подсказал штурман Павлюков. — Курс на север.
Метелкин развернулся под прямым углом и повел эскадрилью на новый галс. В воздухе висела серая мгла. Такого же цвета было и море, усеянное пенистыми волнами. Оно просматривалось только вертикально под самолетом.
— Командир, чуть справа под нами пять кораблей, — доложил по радио летчик Арансон, первым заметивший противника.
К самолетам, словно щупальца, потянулись огненные пулеметные трассы. Эскадрилья оказалась прямо над целью. Темные силуэты кораблей быстро уходили под нас.
— Атаковать не успеем, — с досадой сказал Павлюков своему командиру.
Метелкин отвернул в сторону и повел эскадрилью на повторный заход. Фашисты успели приготовиться и встретили нас сильным огнем зенитной артиллерии. Маневрируя между разрывами снарядов, мы вышли на самый большой корабль, находившийся в центре ордера. \"Петляковы\" дружно свалились в пике. Самолет Метелкина все быстрее и быстрее несся вниз. И тут летчик заметил, что вражеский корабль, пытаясь уклониться от бомб, лег в правую циркуляцию. От его носа, словно длинные седые усы, расходились в стороны пенные дорожки. Корабль вышел из перекрестья прицела. Командир быстро прикинул, в какой точке могут упасть сброшенные им бомбы. \"Промахнемся!\" — с тревогой подумал он и хотел уже выводить машину из пикирования, но тут вспомнил, что справа находится Арансон со своим ведомым. Значит, цель обязательно будет поражена. Расчет командира оказался точным — несколько бомб угодили прямо в корабль, и он пошел на дно. Теперь можно возвращаться домой.
А с аэродрома на задание вылетела новая группа пикировщиков, ведомая майором Васяниным. За ней с десятиминутным интервалом в воздух поднялась эскадрилья Ракова. По данным, переданным Метелкиным, они быстро настигли противника и завершили его разгром.
Роль ведущих групп отлично выполняли командиры эскадрилий. Курочкин мог спокойно на них положиться. Герой Советского Союза майор Раков имел не меньший боевой опыт, чем командир полка. Майор Васянин — летчик с довоенным стажем — обладал хорошими организаторскими способностями и профессиональной выучкой. Под стать им был и молодой Метелкин с его задором и мужеством.
У командира полка в тот день было много работы на земле. Он ставил боевые задачи ведущим групп, а затем уже на старте выпускал самолеты в воздух, встречал возвратившихся из полета, докладывал командиру дивизии о результатах, изучал свежие данные воздушной разведки.
И вот день подошел к концу. На аэродроме наступила непривычная тишина. Работники штаба подводили итоги, технический состав готовил самолеты к завтрашним полетам. Летчики собирались у эскадрильской землянки. Внезапно тишину нарушил раскатистый смех, долетевший с самолетной стоянки. Так громко и заразительно у нас мог смеяться только Шуянов.
Я подошел к веселой компании. В окружении друзей Николай Шуянов чистил уже разобранный на части пулемет. Анатолий Журин вместе с механиком копался в моторе.
— Представляешь, — рассказывал Журин механику, — вчера я, гуляя с девушкой, пытался поцеловать ее, а она сразу же кинулась искать милиционера.
— И вы еще жалуетесь, товарищ командир! Моя, например, сразу же кинулась искать загс.
Раздался новый взрыв смеха...
Пулемет вскоре был собран и поставлен на самолет. Мы все зашагали к землянке. Оттуда обычно отходил автобус в столовую.
— Братцы, давайте организуем танцы после ужина, — предложил Журин.
— Где? — спросил я, зная, что у нас нет ни клуба, ни другого подходящего помещения.
— Возле общежития. Вынесем патефон, девушки подойдут.
— Дождь, кажется, собирается. А если пойдет, то надолго.
— Друзья, — вмешался Шуянов, — поехали лучше ко мне на квартиру. Там и патефон найдется.
Николай собирался вечером навестить жену. Она жила недалеко от аэродрома, на Петроградской стороне.
— Верно! Пошли к Николаю. Из-за непогоды завтра наверняка полетов не будет.
После ужина зашли к командиру эскадрильи, чтобы отпроситься. Майор Раков выслушал нас и сказал:
— Только не вздумайте сабантуй устраивать!
Мы заверили, что все будет в норме, и зашли в общежитие переодеться. Быстро сменили летные комбинезоны на суконные морские брюки и синие кителя.
На землю опустилась ночь. Улицы и дома были затемнены. Дежурные посты местной противовоздушной обороны строго следили за светомаскировкой осажденного города. Дул прохладный порывистый ветер, моросил дождь.
— Может быть, вернемся? — предложил Журин.
— Не сахарный, Толя, не растаешь, — запротестовал Шуянов.
Мне не хотелось возвращаться в общежитие, да и Николая жалко было обидеть.
— Дождь — не помеха, — ответил я.
Николай почти бегом поднялся по ступенькам лестницы на второй этаж и постучал в квартиру. Дверь открылась.
— Клава, принимай гостей! — громко сказал Шуянов. Вслед за хозяином, промокшие и озябшие, мы ввалились в комнату.
— Ой, Коля! Что же ты не предупредил? — растерялась Клава.
— Как не предупредил? Я же постучал в дверь, — закатываясь от смеха, шутил Николай.
— Проходите, присаживайтесь, — смущенно предлагала Клава, подавая стулья. Ее усталые глаза заискрились. Она, видно, от чистого сердца радовалась нашему приходу. Немало этой женщине пришлось хлебнуть горя в блокадном Ленинграде. На ее молодом исхудалом лице появились морщинки, а по маленьким жилистым рукам было видно, что они привыкли справляться с самой тяжелой работой.
— Друзья, времени у нас мало, прошу к столу! — пригласил Николай.
— Прежде чем к столу, — сказала Клава, доставая из сумки продовольственную карточку, — вам придется сначала слетать в магазин и выкупить завтрашний паек.
— Зачем нам паек? Да и погода нелетная, дождь идет, — возразил Журин.
— Ну как хотите. Тогда вам придется переключиться с летного на блокадный паек, — шутила хозяйка дома.
— Что ты, Клава! Вот, распорядись, пожалуйста, — сказал Журин, доставая из карманов банку тушенки и две пачки галет.
— О-о! Это же целое богатство! — обрадовалась Клава. — А у нас и сладости есть. Будем пить чай.
Она развернула сверток и положила на стол остатки шоколада, который получал Николай с летным пайком.
— Ну рассказывайте, как воюете, — спросила Клава, когда все уселись за тесным столом.
Потекли разговоры. Время летело незаметно. Взрывы смеха чередовались с минутами молчания, когда друзья вспоминали, как один сгорел, другой разбился, а третий не вернулся из полета. Радовались успехам, которые приходили к нам все чаще и чаще. Уже перевалило за полночь, а разговорам и шуткам не было конца. На душе стало легко от простой домашней обстановки.
С нежной и спокойной улыбкой Клава смотрела на Николая. Ни одним движением, ни одним лишним словом не выдавала она своей тревоги, хотя прекрасно знала, какой опасности ежечасно, ежеминутно подвергается ее муж в каждом боевом полете. Сердцем понимала подруга, что ее беспокойство может лишь расстроить мужа. Радовался Николай, радовались и мы его семейному счастью. Жаль только, что слишком редко приходилось ему быть вместе с женой. Жизнь проходила в суровых и напряженных боях.
Мы не измеряли время днями, неделями, месяцами. Мы измеряли его боевыми вылетами, потопленными кораблями, сбитыми самолетами, наконец, живыми и погибшими людьми.
Время на фронте как бы сжималось. Иногда один бой казался годом, прожитый день — целой жизнью. Мы шагали по опасной извилистой дороге войны. За каждый поворот приходилось платить человеческой кровью и страданиями. И мы платили, не задумываясь, ибо знали, что победа будет за нами.
Последний рейд Метелкина
День выдался хмурым и неприветливым. Низко над аэродромом проносились облака, подгоняемые порывистым ветром. На задание нас не посылали — не было высоты. Штурман эскадрильи Сергей Давыдов организовал устранение девиации ошибки компаса на самолетах.
Выкатывая самолеты на окраину аэродрома, мы крутили их за хвосты, устанавливая на различные румбы. На соседней площадке тем же занимались летчики третьей эскадрильи. Рядом располагалась зенитная пулеметная точка, охранявшая наш аэродром. Зенитчики стояли на бруствере ячейки и с удивлением смотрели на наши занятия. Мы тоже без особого энтузиазма выполняли работу.
— Никчемное это дело — девиация, — ворчал летчик Смирнов, нажимая плечом на хвостовое оперение самолета.
— Почему никчемное? — удивился Давыдов.
— Да потому, что я всегда летаю по ориентирам — рекам или дорогам, похвастался Смирнов. — На компас смотреть не приходится.
Смирнов всегда был чем-то недоволен. То ему не нравилась закрепленная за ним машина, то место в строю, то действия ведущего в полете. Даже указания командира он иногда пытался оспаривать. Давыдов знал эти особенности его характера и не мирился с ними.
— Смирнов, хватит ныть, — вмешался в разговор Пасынков. — Делай то, что приказано. Нажимай на хвост.
Смирнов замолчал. А Давыдов никак не мог успокоиться. Компас, ориентировка — это его штурманское дело, за которое в эскадрилье он болел всей душой.
— Вот когда покрутишься в воздушном бою, останешься один над морем, да еще в дождь попадешь, — доказывал Давыдов, — то при неисправном компасе запросто можешь угодить к немцам.
Неожиданно раздалась гулкая очередь крупнокалиберного зенитного пулемета ДШК. Я посмотрел в небо. Над аэродромом летела гусиная стая. Темный на фоне серых облаков треугольник двигался с севера на юг. Гуси улетали в теплые края. Вновь прогремели выстрелы. Пулеметная трасса пронизала птичью стаю. Один гусь камнем пошел вниз и упал возле площадки третьей эскадрильи. Мне подумалось: \"Вот так же может быть и с нами, если зазеваешься над целью\".
Гуси шарахнулись в стороны, но, когда опасность миновала, снова образовали четкий клин.
— Зря убили, — сожалел Шуянов.
— Вовсе не зря! — возразил Смирнов. — А ты знаешь, чем грозит встреча с таким гусем в воздухе? В лучшем случае — аварией.
— В воздухе надо смотреть в оба, — с укором ответил Шуянов. — Птицы тут ни при чем.
Мы подбежали к упавшему гусю. Михаил Суханов поднял его и сказал, обращаясь к зенитчикам:
— Возьмите, это ваш трофей.
— Гусь ваш, — ответил один из солдат после небольшой паузы. — Он упал возле вашего самолета.
Суханов постоял в нерешительности и махнул рукой:
— Ладно, отнесу в столовую.
Подошедший посыльный передал, что я назначен дежурным по старту и должен явиться на КП полка на инструктаж. \"Зачем дежурить, когда нет полетов\", — вначале подумал я, но, когда прибыл на КП, сразу убедился, что был неправ: там уже получили боевое задание. Командир и начальник штаба изучали обстановку. Готовился вылет.
Немецко-фашистское командование, напуганное большими потерями своего флота от советских подводников, укрепило порккала-уддскую противолодочную позицию. Между островом Найссар (Нарген) и полустровом Порккала-Удд были поставлены в два ряда минносетевые заграждения. Цель — наглухо закрыть нашим подводным лодкам выход в Балтийское море.
Многие участки Финского залива гитлеровцы заминировали. Воды его наши моряки в шутку называли супом с клецками. В устье залива постоянно действовало большое количество вражеских кораблей. Этот рубеж справедливо считался труднопреодолимым. Но нашим подводникам во что бы то ни стало нужно было выйти в Балтийское море.
Полк получил ответственное задание: бомбовым ударом разрушить минносетевые заграждения и обеспечить своим лодкам выход в Балтийское море. Для этой цели была создана специальная группа из четырех экипажей эскадрильи капитана А. Ф. Метелкина. Ведущим назначили заместителя командира полка майора Селиванова. Готовясь к полету, он обратился к Метелкину с просьбой дать ему своего штурмана.
Но Метелкина не устраивал такой вариант: не хотелось и своего помощника отдавать, и самому оставаться на земле.
— Нет уж, лучше сам полечу. Ведь все экипажи мои.
— Это зависит от решения Курочкина. Позвони ему, — многозначительно сказал Селиванов, уверенный, что тот не изменит решения.
Переговорив с командиром полка, Метелкин положил трубку и сказал:
— Все в порядке, лечу я, а ты остаешься руководить полетами. Дай свой шлемофон, а ты мой возьмешь. Я его на КП оставил.
— Ну раз командир перерешил — тогда другое дело, — упавшим голосом отозвался Селиванов. И после небольшой паузы дружески посоветовал: — Будь осторожен, Саша. Место цели уточни у начальника разведки капитана Ремизова.
Селиванов был заметно расстроен. Он достал папиросу, чтобы закурить, но спички почему-то никак не зажигались.
— Не доверяют мне... Отвоевался, — процедил сквозь зубы Селиванов и бросил на землю смятую папиросу.
— Вы же руководитель полетов, вам лететь нельзя, — сказал я, надеясь успокоить майора.
— Ладно, проверьте старт. Я сейчас вернусь, — бросил он и зашагал к командиру полка.
\"Снова будет разговор на высоких тонах\", — подумал я.
Метелкин собрал экипажи для проработки задания. Полет предстоял трудный. Нужно было более чем на триста километров проникнуть в тыл врага, выйти на подводные сетевые заграждения и разрушить их. Причем истребители из-за ограниченного радиуса действия сопровождали пикировщиков только до полпути.
Долго сидели над расчетами штурман Павлюков и начальник разведки Ремизов. Лишь во второй половине дня четверка \"Петляковых\" в составе экипажей Метелкина, Бычкова, Забавникова и Арансона, сопровождаемая четырьмя истребителями Як-7, поднялась в воздух. Группа собралась над аэродромом и взяла курс на запад.