Как-то она рассказала Адаму, что одни ее знакомые – две супружеские пары – устроили совместный поход в сауну. Заплатили служителю сверх положенного и два часа вместе парились голые. Соврала, конечно. Никаких таких знакомых у нее тогда не было. Однако воображение Адама разыгралось, и он стал намекать Еве, что им тоже неплохо бы попробовать. Двое его приятелей с женами согласились составить им компанию.
Все прошло очень мило. Болтали о том, о сем, как ни в чем не бывало терли друг другу мочалками спины, пили шампанское. Впрочем, все-таки ощущалась скрытая напряженность. Ева изподтишка за всеми наблюдала, изподволь наводила разговор на интересующие ее темы, потом все тщательно записала в дневнике.
Визит в сауну повторился. Уже всей честной компанией. Среди молодых ученых не нашлось ни одного, для которого подобное мероприятие оказалось бы неприемлемым.
Однако обыкновенное мытье довольно скоро наскучило. Невинные поцелуи – тоже. Ведь в старые благопристойные времена даже распущенные волосы киногероини на подушке являлись уделом детей после шестнадцати. И молодые аспирантские тела вздрагивали в предчувствии неведомых ощущений.
Наконец, страстные поцелуи одной из пар плавно перешли в половой акт. Остальные – в том числе и Ева с мужем – к ним присоединились. Все это происходило на лежаках рядом с бассейном. Из-под пыхтящего над ней мокрого Адама Ева жадно разглядывала своих интеллигентных и эстетически развитых подруг, имитирующих сейчас такую необыкновенную страсть, которая вынуждает их жертвовать некоторыми человеческими приличиями.
Разумеется, и это она потом подробно записала.
Последовала новая фаза их интимной жизни, особенностью которой являлось то, что они начали меняться партнерами. Сперва – с ироничными улыбочками, вроде насмехаясь над самими собой. А после – и просто так.
Ева плыла то на „Кон-Тики\", то на „Ра\", влекомая течением, однако не забывая вести свой дневник. Ей казалось, что она стоит на пороге серьезного научного открытия.
Матт Яуберт натянул резиновые перчатки, нагнулся над распахнутой дверцей «корсы» Мбали Калени и подобрал с коврика стреляные гильзы. Переписал цифры к себе в блокнот. Он слышал, как по асфальту у него за спиной шаркают Толстый и Тонкий; они обводили мелом места, где лежали другие гильзы, и рядом с каждым местом ставили пластмассовые треугольнички с номерами. Они работали молча.
Яуберт выпрямился и не без труда влез в салон, опираясь о подголовник и руль. На переднем пассажирском сиденье лежала большая черная сумка Калени, на ней — большой блокнот с отогнутыми страницами. На верхней странице застыли капли крови. На ней было что-то нацарапано.
Завершился сей опыт элементарной групповухой, когда все были одновременно со всеми, и это длилось целый вечер. После чего к затее как-то охладели.
Яуберт осторожно подтянул к себе блокнот и разогнулся. Вынул из нагрудного кармана очки для чтения, надел на кончик носа. На закапанной кровью странице красовались три буквы, выведенные крупно, дрожащей рукой: «ДЖЕ».
Он подозвал к себе Джимми, высокого и костлявого эксперта.
Помимо секса в жизни каждого существовали и другие важные вещи: дети, честолюбивые замыслы. К сауне они теперь относились как к некоему пройденному этапу, и Ева уже готова была поставить точку в своем исследовании, но тут выяснилось, что Адам-то ее остановиться уже не может. Ему требовались все новые и новые ощущения. Он не в состоянии был больше ни о чем думать.
— Мне нужен пакет для сбора улик.
— Сейчас принесу, — охотно вызвался Джимми. И почему сослуживцы жалуются на Тонкого и Толстого? У Яуберта с ними всегда было полное взаимопонимание.
Что такое «дже»? Может, это по-зулусски? Непонятно.
Джимми принес прозрачный пакет на «молнии» и раскрыл его. Яуберт положил в пакет блокнот так, чтобы верхняя страница с буквами оказалась на виду. Джимми застегнул пакет.
Потянулись мучительные дни. Она пыталась вылечить его, но потерпела сокрушительное фиаско. Дома она вообще имела право прикрывать только верхнюю часть своего тела. Однако и на улице, когда они шли куда-то вместе, ей запрещалось носить трусы. Муж мог неожиданно задрать ей юбку перед опешившим прохожим и по-идиотски расхохотаться. Закончилось все тем, что он изнасиловал ее на глазах у всей компании, когда они отмечали какой-то праздник, и она в тот же вечер сбежала от него. „Кон-Тики\" затонул, а „Ра\" она была вынуждена сжечь, как я – тысячу баксов.
— Спасибо, Джимми.
— На здоровье, шеф.
Бывший муж, естественно, и думать забыл о кандидатской, а вот Ева, зализав раны, возобновила работу над „тайными записками\". Если я правильно понял, в своей диссертации она описывала заболевание, которым страдал ее муж. На фоне событий, происшедших в сауне. Когда диссертация была готова и пару ознакомившихся с ней коллег прочили Еве успех и даже славу, неожиданно дома у нее появились комитетчики. Приказали обо всем напрочь забыть, а текст диссертации прихватили с собой. Еще бы! Какую тень ее работа бросала на нравы нашей молодой творческой интеллигенции!
Яуберт снова влез в салон и заглянул под водительское сиденье. Там валялась ручка, а больше ничего.
Так что и Ева пострадала от КГБ. Вслед за Филом и Юлькой Мешковой.
Он достал из кармана свою ручку и с ее помощью выудил ручку Мбали. Поднял ее с пола и внимательно рассмотрел. Голубая, «Монблан-Старуокер». На колпачке два окровавленных отпечатка пальцев.
Яуберт вылез из машины и направился к экспертам, размышляя по пути о найденных уликах. Кровь на блокноте не обязательно что-то означает. А вот кровавые отпечатки на ручке — совсем наоборот. Мбали Калени написала буквы «ДЖЕ» после того, как ее ранили.
Сейчас она видела себя уже не Туром Хейердалом, а летчиком-испытателем и трудилась над докторской диссертацией (свою несостоявшуюся кандидатскую она упрямо продолжала считать состоявшейся). К избиениям она относилась как к производственным травмам. Ведь с летчиками-испытателями случается и не такое. А я утверждал, что она – сапожник без сапог. Поскольку она все же была профессиональным сексопатологом, а муж у нее свихнулся именно на почве секса.
Что такое «ДЖЕ»?
Может, преступника зовут, например, Джек? Но откуда Мбали узнала его имя? Нет, скорее всего, она пыталась написать какое-то слово по-зулусски.
Она говорила, что по первому моему зову не задумываясь бросит все. А для меня это было равносильно тому, чтобы бросить зов резиновой кукле. Если называть вещи своими именами.
Яуберт потянулся за телефоном. Придется все выяснить.
Правда она очень эротично говорила: „Р-р-р\". Кукла бы так не смогла.
Сейчас она уже успела освободиться от одежды и привычно щеголяла в одном лишь фиговом листочке. Ее конский хвост призывно вздрагивал, словно грива лошади, готовой к скачке. Но под фиговым листком скрывались злокозненные трихомонады.
39
Гриссел наскоро объяснил, в чем дело. За все время разговора главврач больницы «Сити-Парк», ухоженная женщина лет сорока, всего три раза кивнула головой, а потом сказала:
– Как! – воскликнула она. – После столь долгой паузы ты не хочешь взнуздать свою Венеру?
— Пожалуйста, подождите, капитан. Я сейчас, — и быстро вошла в стеклянные двери, на которых было написано: «Операционный блок. Служебный вход».
Взнуздать – потому что наша любимая поза была со спины, гм-гм… Вот с Моминой так бы ни за что не получилось… Гм-гм… Другая конструкция тела. Конструктивизм-с…
Бенни не в силах был стоять на месте. Он расхаживал по коридору — от сестринского поста до дверей оперблока и обратно. Господи, сделай так, чтобы этот гад оказался жив! Не обязательно насовсем, пусть проживет совсем немного. Лишь бы полиции удалось выяснить все, что нужно. Гриссел посмотрел на часы. Без двадцати шести три. Рейчел Андерсон похитили уже довольно давно. С ней может случиться все, что угодно. Но похитители не убили девушку на месте, потому что у нее есть нечто, очень нужное им. Вот его единственный шанс, его единственная надежда. Неожиданно в подсознании что-то мелькнуло. Какое-то мимолетное воспоминание, связанное с сегодняшним утром. Бенни остановился и закрыл глаза. В чем дело? Внутренний голос словно подсказывал: раненый мерзавец не единственная надежда. Есть и что-то другое. Значит, нужно вспомнить весь день, с самого раннего утра. Что произошло на церковном дворе? На что теперь можно опереться? Убийцы срезали с Эрин Рассел рюкзак…
Главврач быстро вышла из дверей оперблока, направилась к Грисселу и заговорила, не дожидаясь, пока подойдет поближе:
– Венеру не хочу, – отрезал я.
— Капитан, у него перерезана сонная артерия. Надежды мало. Он потерял очень много крови, пришлось даже объявлять экстренную ситуацию по больнице. Хотя нашим врачам удалось его реанимировать, состояние раненого остается критическим. Кровотечение до сих пор не удается остановить; давление у него крайне низкое. Боюсь, вам не удастся побеседовать с ним в течение ближайших пяти-шести часов. Но, даже если он выживет и придет в сознание, вряд ли он сможет что-либо ответить на ваши вопросы. Дело в том, что у него повреждены голосовые связки, хотя пока неизвестно, в какой степени.
Гриссел долго молчал; от досады ему захотелось громко выругаться, но он сдержался.
– А Афродиту? Мельпомену? Геру? Минерву? Терпсихору?
— Доктор, мне нужно осмотреть его вещи. Одежду и все, что у него было.
– Тоже, – сказал я сварливым голосом. – У тебя какой-то винегрет в башке. Путаешь римские и греческие имена одних и тех же богинь.
— Я сам позвоню, — решительно произнес Билл Андерсон. Он рывком встал с кожаного дивана и подошел к письменному столу, на котором стоял телефон. Посмотрел на номер, который он записал раньше, снял трубку и принялся нажимать нужные цифры. Его соединяли долго. Наконец он услышал громкие гудки. Телефон зазвонил на южной оконечности другого континента.
– Р-р-р! – сказала она.
Зазвонил телефон. Гриссел посмотрел на экран и увидел слова: «Матт Яуберт».
— Алло, Матт?
И уселась на краешек моих колен: очень прямо, не касаясь меня спиной. Видимо, еще на что-то рассчитывая. Нужно было как-то выпутываться из ситуации.
— Бенни, не знаю, что это значит, но Мбали Калени записала в блокноте три буквы: «дже». Я почти не сомневаюсь в том, что буквы она записала уже после того, как ее ранили. Ручка в крови; страница блокнота тоже забрызгана кровью. Возможно, «дже» — это что-то по-зулусски, но вроде не похоже.
— «Дже»? — Гриссел услышал гудок: еще один входящий. — Погоди, Матт, не вешай трубку! — На экране высветился длинный номер, незнакомый код. Он сразу понял, кто ему звонит.
– Ты где пропадала? – проговорил я ей в шею.
Только не это!
Сейчас он не может говорить с отцом Рейчел. Что он скажет? «Простите меня»?
– Как, я ведь предупреждала, что собираюсь к родителям в Закарпатье, навестить сына.
Билл Андерсон и его жена страшно волнуются, ведь он так и не позвонил им. Речь идет об их ребенке. Они имеют право знать.
— Матт, я тебе перезвоню. — Гриссел переключился на другой вызов и сказал: — Мистер Андерсон!
Да, действительно предупреждала. Интересно, кого она там растит, Каина или Авеля?
— Слава богу, капитан, мы так волновались! Как Рейчел?
Черт!
– И как ему там?
— Мистер Андерсон, Рейчел не оказалось по тому адресу, который она мне дала. Мы пока не нашли ее, но определенные подвижки имеются.
– Неплохо. Природа, свежий воздух…
— Ее там не оказалось? Что случилось?! Где она?
— Не знаю, сэр. Честное слово, не знаю.
– У родителей твоих частный дом?
В хостел «Кот и лось» самоуверенной походкой вошли двое молодых людей, белый и чернокожий. Они решительно направились к стойке, за которой сидела молодая толстушка.
– Ну да.
— Здрасте, — сказал чернокожий, расплываясь в дружелюбной улыбке. — Мы пришли за вещами Рейчел.
— Кого?
– И что у них там, огород или домашние животные?
— Рейчел Андерсон, американки. Ну, той, которая пропала.
— Вы из полиции?
– И то, и другое.
— Нет, мы ее друзья.
– А сын что больше любит: в огороде копаться, или возиться с животными?
— Мы с вами знакомы? — Толстушка нахмурилась.
– С животными, конечно. Что за вопрос!
— Вряд ли. Так где ее вещи?
— В конце коридора, в номере, который охраняют полицейские. Ее нашли?
Следовательно, Каин. Все верно – сейчас для Авелей не самое лучшее время. Я принялся чертить на ее спине крестики.
— Там полицейские? — Дружелюбие молодого человека таяло на глазах.
– Твой сын – счастливчик.
— Да, они охраняют вещи. С оружием, все как полагается. Вы у них спросите. Так нашли девушку или нет?
Не ответив ей, молодые люди переглянулись и быстро вышли на улицу.
Она резко повернулась, и я уткнулся пальцем в ее грудь.
— Постойте! — закричала толстушка им вслед, но они даже не оглянулись.
– Поехали, – сказала она страстно. И обвила мою шею руками. – Поехали!
Она вышла из-за стойки и выбежала на Лонг-стрит. Молодые люди быстрым шагом удалялись. Оглянулись только один раз и скрылись за углом.
Трихомонады! Я поспешил предпринять отвлекающий маневр: „Юньань\". Сбежал на кухню ставить чайник. Но по возвращении меня ждал еще один сюрприз.
— А ведь я вас знаю, — сказала толстушка и поспешила к двум полицейским, охранявшим вещи.
– У тебя ведь недавно был день рождения, – сказала она.
Он попытался стащить с нее кроссовки, но она что было сил уперлась ступнями в бетонный пол, согнув ноги в коленях. Выругавшись, он зашел ей, за спину и ударил ее ботинком по голени.
– Ну, вспомнила: уже почти пол года прошло.
Ноги выпрямились, заскользили вперед, и она со всего маху села на голый пол. Попыталась снова согнуть ноги, но один из мучителей схватил ее за щиколотки и придавил их к полу.
— Ну, с тобой и мороки! — сказал ей Джей.
– Тогда я тебе ничего не подарила. Вот.
Она плюнула в него, но промахнулась. Попыталась освободить ноги. Бесполезно. Джей быстро развязал шнурки, стащил кроссовку с ноги. Наморщил нос:
Зашуршала бумага, из которой выползли черные джинсы „Левис страус\" и в недоумении уставились на мои ноги. Мало мне Кислицына с Моминой! Почему-то каждый встречный и поперечный стремится оказать мне гуманитарную помощь.
— Вы, янки, что, даже носков не меняете?
Она снова плюнула в него и снова не попала. Он развязал шнурки на другой кроссовке, отшвырнул ее в сторону, стянул разом оба носка.
– Чтобы я этого больше никогда не видел! Поняла?
— Держи ее крепче, — велел он третьему. — Она от этого злится.
Схватив в охапку джинсы и ее вещи, я выбросил все в коридор.
Он потянулся к секатору — большому, с зелеными ручками.
– Убирайся!
— Ну, в последний раз спрашиваю: где видео?
– Ты забыл, что мне одеваться вообще необязательно, – попробовала отшутиться она.
— Его давным-давно нет, — ответила она.
Двое парней стиснули ей щиколотки, как клещами. Пятки буквально вжимались в бетон. Больно!
– Ну, тогда убирайся в своем фиговом листке.
— Нет, не так, — обратился к одному из них Джей. — Пусть видит, что я делаю. А ну, отодвинься!
– Что страшного, если я захотела…. – Ее лицо искривилось и из глаз покатились слезы. Она разревелась вовсю.
Он схватил ее за правую ступню, сжав большой палец. Поднес ближе секатор, покосился на нее, поднес лезвия к мизинцу. Рейчел невольно дернулась, но ее мучители оказались сильнее. Джей сомкнул лезвия. От страшной, невыносимой боли она громко закричала. Она даже не подозревала, что может так кричать.
Я раньше никогда не видел ее плачущей. Обычно ей все было ни по чем.
Лезвия секатора слиплись от крови. Джей с силой разъединил их. Отрезанная фаланга пальца с ногтевой пластиной полетела в пыль.
Пришлось сходить в коридор и принести вещи назад. Она рыдала. Я положил руку ей на плечо.
— Как поросеночек… — произнес парень, державший ее за правую ногу, и нервно хихикнул.
– Ну хорошо-хорошо, – сказал я примирительно. – Только чтобы это было в последний раз. Договорились?
Она кричала и кричала от боли.
— Где видео? — Джей снова зажал ее ступню.
– Р-р-р, – проговорила она сквозь слезы.
— Пошел ты! — завизжала она.
Он ухмыльнулся, поднес секатор к четвертому пальцу, примерился, чикнул лезвиями…
В конце концов, она ведь никакого отношения к Портленду, штат Орегон, не имела. Джинсы мы как-нибудь переживем, черт с ними. Нет для мужчины ничего отвратительнее жалости проститутки. Но ведь это была вовсе не жалость: сначала казалось, что жалость, а на самом деле не жалость.
— В моей большой сумке! — закричала она, не вынеся боли, жестокости и унижения.
– Женись на мне, – пропищала Ева. – Женись на мне, женись на мне, женись на мне…
— Хорошо. А сумка где?
Что я мог ей ответить?
— В хостеле!
У Джея зазвонил телефон; от неожиданности все вздрогнули.
Не женюсь. Не женюсь, не женюсь, не женюсь…
Главврач снова вышла из стеклянных дверей, неся большой прозрачный пакет с окровавленной одеждой.
Я не лист подорожника, который можно приложить к ране. Есть такие люди, которые воздействуют на вас, будто лист подорожника, но я не из таких.
— Извините меня, пожалуйста, — сказал Гриссел Биллу Андерсону, — но я должен идти. Обещаю, как только появятся новости, я сразу вам перезвоню.
Она принялась возбуждать меня, и мне не удалось с этим справиться. Пришлось продвигаться к оргазму окольными путями. Объясняться с ней по поводу ее болезни по-прежнему не хотелось. А она, уловив новое в моем поведении, принялась задавать профессиональные вопросы.
Билл Андерсон долго молчал.
Пришлось свалить все на творческий кризис.
— По-моему, ваши обещания недорого стоят, — сказал он наконец. Послышался щелчок: американец отключился. Гриссел застыл на месте как вкопанный. Как обидно, как несправедливо… Хотя понять Андерсона можно; на месте Андерсона он сейчас чувствовал бы то же самое.
Она заинтересовалась.
Главврач протянула ему пакет.
— Больше при нем ничего не было, капитан. Не знаю, поможет вам это или нет.
Бедная Ева. Тебя изгнали из Рая, и ты пытаешься найти дорогу назад. Но тут вовсе не Рай, Ева. Тут вовсе не Рай, если не сказать большего.
Сразу очнувшись, Гриссел сунул телефон в карман и взял пакет.
— У вас не найдется резиновых перчаток?
— Будьте добры, дайте капитану резиновые перчатки, — распорядилась главврач. Медсестра быстро затрусила куда-то по коридору. — Это все, капитан?
Кстати, ее Адам умер. Засунул член в какой-то ржавый механизм, когда его послали в деревню на уборку урожая, и не смог вытащить его оттуда без повреждений. А чуть позже скончался от столбняка.
— Доктор, у вас находится моя коллега, инспектор Калени.
— Чернокожая?
— Да. Как она?
С унылым видом я разглядывал сугроб, который намело за окном. Отступать некуда. Я отобрал наиболее приемлемый вариант „Предвкушения Америки\", и теперь его предстояло записать на дискету для Моминой. Наиболее приемлемый из неприемлемых.
— Лучше, чем этот молодой человек. У нее огнестрельное ранение в шею… траекторию пули изменила челюстная кость. Сонная артерия лишь задета над четвертым шейным позвонком. Хорошо, что кровотечение остановили сразу, на месте…
— Она будет жить?
Все утро я терроризировал „Кирилла и Мефодия\" различными идиотскими вопросами, и наконец компьютер от возмущения „завис\". Пришлось его „перезагрузить\". Думаю, отец был бы горд моими успехами в освоении компьютерной техники.
— Пока рано судить.
Вернулась медсестра с перчатками.
— Спасибо, — поблагодарил Гриссел.
— Если вам что-нибудь понадобится, скажите, — сказала главврач и зашагала к лифту.
— Доктор, спасибо вам большое! — прокричал Гриссел ей вслед, раскрывая пакет с вещами.
Я ухватил первую попавшуюся дискету и переписал на нее файл. На ней уже имелся какой-то файл и в принципе его надо было бы уничтожить. Во всяком таково было указание Моминой.
Обычная одежда: вроде бы брюки, рубашка, коричневые ботинки… Оказалось, что на раненом была не рубашка, а белая футболка. Сначала она показалась Грисселу коричневой из-за крови. Ботинки он отложил в сторону. Достал из пакета джинсы с потертым кожаным ремнем. Пошарив в кармане джинсов, вытащил оттуда связку ключей, повертел в руках. Ключи от машины. «Мазда». Еще четыре ключа — два явно от дома и два поменьше. От висячих замков? Ладно, не важно. Ключи он положил рядом с ботинками. В этом кармане больше ничего нет. В другом он нашел носовой платок, чистый, аккуратно сложенный. Ощупав задние карманы, убедился в том, что они пусты. Зато что-то есть на поясе, тяжелое. Мешочек из буро-коричневой кожи с клапаном. В мешочке что-то лежит. Гриссел отстегнул клапан.
На клапане что-то было написано, но он сосредоточился на том, что лежало в мешочке: мультиинструмент фирмы «Лезермен». Плоскогубцы, кусачки, нож, отвертки, штопор, ножницы… Гриссел подбросил вещицу на ладони. На красном корпусе выбит фирменный логотип и название модели: «Лезермен-Джус-Cs4». Инструмент явно не новый; судя по всему, владелец часто пользовался им. Наверняка сохранились четкие отпечатки пальцев. Гриссел внимательнее осмотрел футляр. На клапане несмываемыми чернилами написаны три буквы: «А. С. П.».
Инициалы?
Как тебя зовут, сволочь? Андрис? Вдруг Гриссел вспомнил о звонке Яуберта. Мбали тоже записала какие-то три буквы: «Дже». Надо будет перезвонить Матту, но сначала надо закончить осмотр. Гриссел положил мультиинструмент назад, в футляр, и принялся рыться в пакете. Из одежды остались трусы и носки. Он вытащил их и повертел в руках, ища ярлыки или метки прачечной, но ничего не нашел.
Время от времени мы с Моминой встречались, и она уже начала проявлять признаки нетерпения. Поскольку, несмотря ни на что, я продолжал ощущать себя Середой только в ее постели. Но это уж полностью была ее заслуга – слишком она была похожа на свою мать. Впрочем, мало помалу я начал ощущать себя Середой и просто в ее присутствии. Или у них в квартире, даже когда ее не было рядом. Но только не во время работы. Не во время работы. О том, как много она поставила на кон, можно было судить хотя бы по тому, что она спустила на тормозах эту историю с трихомониазом. А что же я, мудозвон? Только и умею, что называть себя мудозвоном!
Что такое «А. С. П.»?
Файл, который находился на дискете, назывался „Эпиграф\". В рассеянности я щелкнул по нему мышкой, и он тут же появился на экране. И что же я увидел? Я не верил собственным глазам. Привожу весь текст целиком:
Что такое «дже»?
— Будьте добры, — обратился он к медсестре, — у вас найдется маленький целлофановый пакет? — Гриссел вытянул кожаный ремень из джинсов раненого и снял с ремня футляр с мультиинструментом.
Видимо, медсестра пожалела о том, что раньше нагрубила ему, и поспешно кивнула: ведь главврач продемонстрировала совершенно иное поведение, подала ей пример. Она порылась под столом и достала пустой пакетик из-под лекарств.
„Придется отказаться от эпиграфа: в итоге выяснилось, что он не очень-то подходит. А жаль… „Пусть моя родина умрет за меня\", – сколько дерзкого благоразумия в этой фразе!\"
— Прекрасно, — похвалил Гриссел. — Спасибо большое. — Он уложил в пакет «Лезермен» вместе с футляром, а пакетик положил в нагрудный карман. Одежду раненого он затолкал назад в большой пакет и поднял голову. Медсестра не сводила с него глаз, как будто ждала, что он вот-вот сотворит какое-нибудь чудо.
Гриссел стащил с себя резиновые перчатки и неуверенно огляделся по сторонам. Куда бы их выкинуть?
— Отдайте мне, — тихо сказала медсестра.
Кивнув в знак благодарности, Гриссел отдал ей перчатки, достал телефон и позвонил Матту Яуберту.
А далее следовала приписка:
— Бенни, слушаю тебя!
— Значит, «дже»? — переспросил Гриссел.
„Антипод Ловчева – Геннадий Твердовский (бессребреник, бедолага).\"
— Да. Три большие буквы: «ДЖЕ». Ну а у тебя что?
— Еще три буквы. «А. С. П.». Между ними точки. По-моему, это инициалы мерзавца.
— Или какое-нибудь сокращение.
— Возможно.
Я посмотрел на дату: файл был образован три года назад. Но что могло сие означать? Откуда вообще ин узнал о моем существовании? Такой маститый писатель – и, вдруг, Геннадий Твердовский. Мудозвон, жалкий червь. Тем более, что к тому времени из моих книг был опубликован лишь „Мейнстрим\". Может быть это – простое совпадение? Возможно, он собирался вывести в романе персонаж, который являлся одновременно моим однофамильцем и тезкой?
— Не исключено, что «ДЖЕ» — тоже сокращение. А может, имя. Не знаю… Буквы крупные, и точек между ними нет.
В голове Бенни Гриссела как будто зажегся свет — ненадолго, и тут же погас.
Известно ли Моминой об этой компьютерной записи?
— А ну, повтори, что ты сейчас сказал.
— Я сказал: не исключено, что «ДЖЕ» — тоже сокращение.
Главное, разумеется, заключалось в приписке. Я мигом ощутил, что это – недостающее сюжетное звено (не „Предвкушения Америки\", а той истории, в которую влип я сам). Звено, предопределяющее дальнейшее развитие событий и придающее им совершенно иную окраску.
Нет, ничего. Озарение ушло, не оставив следа.
Мобильник тихо пикнул: другой вызов. Что там еще? Гриссел посмотрел на экран. Дежурная часть «Каледон-сквер».
Все заработало теперь по законам детектива. Не самый любимый мой жанр, но от меня тут, к сожалению, уже ничего не зависело.
— Матт, у меня еще один вызов, я тебе перезвоню. — Гриссел нажал кнопку и услышал голос сержанта:
Около часа я в волнении бегал по комнате. Извилины мои работали на всю катушку – шевелились, словно клубок встревоженных анаконд.
— Капитан, только что в хостел «Кот и лось» приходили двое парней, спрашивали, где вещи Рейчел Андерсон.
У Гриссела екнуло сердце.
Наконец, я схватил сумку с продуктами – накануне с очередной гуманитарной миссией у меня побывал Кислицын – и отправился к некой сучке по имени Грета Мерлоу.
— Вы их взяли?
— Нет, капитан, они убежали, но дежурная администратор говорит, что узнала одного из них.
На улицах лежал снег. Скрип-скрип. И такое количество „скользанок\", будто скользить по ним, получая при этом переломы и ушибы, было любимым занятием горожан.
— Господи! — воскликнул Гриссел, хватая пакет и срываясь с места. — Я еду!
— Хорошо, капитан!
Толька открыл мне дверь с большим опозданием. Лишь после того, как я перестал снимать руку со звонка. Я уже даже начал волноваться, не случилось ли с ним чего. Он был задрапирован в несвежую простыню и напоминал римского патриция. Очевидно, так выглядели патриции наутро после их знаменитых „пунических\" оргий. Или нет, скорее, на античного поэта! Горация? Вергилия? Овидия? За его спиной – в гостиной, на диване – я разглядел нижнюю часть обнаженного женского тела; верхнюю подло скрывал дверной проем. Муза? По-моему, очень даже неплохая. Возникло искушение засунуть голову внутрь и рассмотреть все внимательнее.
— Откуда вы узнали, что я капитан? — спросил Гриссел. Выбегая из дверей, он едва не сбил двух идущих навстречу девочек-школьниц.
— Хорошие новости распространяются быстро, — ответил сержант, но Гриссел его не слышал. Он рассыпался в извинениях перед девочками.
Но тут же я вспомнил о приведших меня сюда обстоятельствах – Момина ждала.
40
Увидев сумку, Евлахов плотоядно улыбнулся.
Сотрудница муниципальной полиции вытащила из папки заполненный бланк, повертела его в руках, наморщила лоб и произнесла:
– А, жратва…
— Странно…
Вуси терпеливо ждал. Женщина с рассеянным видом отложила бланк в сторону и принялась рыться в папке.
И протянул было руку. Но я ловко схватил Тольку за запястье и выдернул его на лестничную площадку. Потом бросил сумку с продуктами на пол и, прежде чем он успел опомниться, сорвал с него простыню. Толька оторопело уставился на меня.
— Не могу… — сказала она.
— В чем дело, мадам?
– Ты что, ненормальный?! – заорал он.
— Не могу найти расписку.
— Какую расписку?
Я швырнул простыню в квартиру и захлопнул дверь. Он бросился в прорыв, но не тут-то было: все же я был жилистым малым, и руки у меня были длинные, как у орангутанга.
Она отложила папку в сторону и принялась доставать из трехъярусного лотка груды документов.
— Здесь указано: человек, забравший машину, заплатил за ее хранение на спецстоянке и транспортный налог…
– Идиот! – прохрипел он. – Здесь же холодно.
— А может, мы по подписи установим фамилию?
— Вряд ли. Здесь просто закорючка какая-то. — Служащая порылась в лотке со входящей почтой, вытащила оттуда лист бумаги, нашла нужное место, отчеркнула ногтем: — Вот, видите? Все вроде бы в порядке: квитанция об оплате транспортного налога, плата за хранение машины на спецстоянке. А расписки нет…
– Так ты был знаком с Середой? – спросил я.
— Значит, забрать машину со спецстоянки может только хозяин, если заплатит все, что нужно, и напишет расписку?
– С кем?!
— Нет, еще по распоряжению суда и по доверенности. — Служащая ткнула пальцем в две папки с соответствующими шапками. — Но и в этих случаях должны быть документы, которые также…
— А может, все-таки посмотрим подпись?
– С Середой. Это писатель такой, если тебе память отшибло.
Служащая посмотрела на закорючку внизу бланка.
— Похоже на… Я не уверена, но, возможно, расписывался Джерри…
– Немедленно пропусти меня в квартиру!
— Кто такой Джерри?
— Старший инспектор Джереми Урсон. Вроде похоже на его подпись, хотя я не уверена…
– Сначала ответь на вопрос.
— А это можно выяснить?
— Идите выясняйте. У меня куча работы.
– На какой еще вопрос?
— Можно копию бланка?
— Копия стоит пять рандов.
– Знаком ли ты с Виктором Середой.
Вуси потянулся за бумажником.
— Нет, мне ваших денег не надо. Заплатите кассиру на первом этаже, а мне принесите чек.
– Нет, не знаком!
Инспектор Вуси Ндабени долго смотрел на бюрократку. Долго копившееся раздражение грозило вот-вот прорваться наружу.
— Наверное, проще спросить обо всем у самого Урсона, — заявил он.
– Врешь, как сивый мерин! У меня есть веские основания полагать, что ты врешь, как сивый мерин! Посмотри мне в глаза.
— Спросите. Его кабинет на третьем этаже.
– Не знаю я никакого Середы! Вот тебе крест на пузе! Пропусти меня внутрь, пока здесь не появился кто-нибудь из соседей.
Франсман Деккер подошел ко входу в больницу и увидел, как из-за угла выбегает Гриссел. Он окликнул Бенни по имени, но белый детектив уже скрылся из виду. «Ну и ладно, — подумал Деккер, — наверное, так даже лучше». Ведь он хочет начать все сначала, пройти, так сказать, по следам Гриссела. Во-первых, нужно еще раз побеседовать с Алексой. Как ни крути, а убийца Адама Барнарда — человек из его ближнего круга. Он знает то, о чем известно только самым близким людям.
И дело не в том, на что намекала Мишель Малерб. «Инспектор, к сожалению, состояние дорогой Александры известно всем… Особенно в наших кругах». За свою жизнь Деккер немало повидал женщин вроде Мишель. Она и ей подобные не желают ни видеть, ни слышать, ни говорить дурного. С каким достоинством она держалась во время их разговора! Словно говорила: посмотрите на меня, я порядочная женщина из африканерской семьи, столп общества. Посмотрите, как я скорблю по погибшему коллеге! А тем не менее они с Барнардом были любовниками, хотя оба состояли в браке. Вот ханжа! Деккер невольно покачал головой. Одевается как монашка, изображает святую невинность, зато в постели наверняка настоящая тигрица. Одна такая была у него в прошлом году — белая женщина из Велгемуда, соседка потерпевшего, у которого угнали машину. Деккер зашел к ней в ходе обычного опроса свидетелей. Она еще не сразу открыла ему дверь. Долго изучала его удостоверение. Очки, длинная юбка, блузка застегнута на все пуговицы. Лет сорока с небольшим, домохозяйка. Дети в школе, муж на работе. Деккер расспросил ее обо всем, что положено, но почему-то медлил с уходом. Ему показалось, что в ее глазах промелькнуло что-то такое…
Внезапно дверь за моей спиной отворилась и я увидел Люську, его жену. От неожиданности я раскрыл рот, и Евлахов пошел в психическую атаку. Но все же мне удалось отбросить его назад.
— Хотите чаю? — вдруг спросила хозяйка, не глядя на него. Деккер сразу все понял, ведь такое случалось с ним не впервые. Он ответил: «Спасибо», заранее готовый на все. Ему и самому стало любопытно: что таится за скромным фасадом?
Из вежливости он старался поддерживать ничего не значащий разговор: