* * *
– Да, это было бы счастье!
Через час Хаммар обратился с этим самым вопросом к самому Мартину Беку.
– Так вот я исполнил твое желание, Лоренца. В этой комнате никто не будет нас преследовать, никто нас здесь не достанет. Мы одни, совсем одни.
Хаммар собрал у себя специальную следственную группу, которая отныне должна была заниматься только убийством в автобусе. Мартин Бек и Колльберг также входили в нее.
– Вот и прекрасно!
Они обсудили собранные до сего времени факты, попытались проанализировать ситуацию и распределили задания. После того как все, кроме Мартина Бека и Колльберга, разошлись, Хаммар спросил:
– Скажи, по вкусу ли тебе пришлась эта комната?
— Что Стенстрём делал в этом автобусе?
– Прикажи мне увидеть ее!
— Не знаю, — ответил Мартин Бек.
– Смотри!
— Кажется, никто даже не знает, чем он вообще занимался в последнее время. Или, может, вы знаете?
– Какая прелестная комната! – воскликнула она.
Колльберг пожал плечами.
– Так она тебе нравится? – нежно спросил граф.
— Не представляю себе, — сказал он. — Выполнял ежедневные обязанности.
– Да! Вот мои любимые цветы: ванильные гелиотропы, пурпурные розы, китайский жасмин. Благодарю тебя, мой заботливый Джузеппе. Ты такой добрый!
— В последнее время у нас было мало дела, — молвил Мартин Бек. Поэтому Стенстрём достаточно часто был свободен. А до этого он много работал сверхурочно, так что мог себе позволить погулять.
– Я делаю все, чтобы тебе нравиться, Лоренца.
Хаммар с минуту задумчиво стучал пальцами по столу. Наконец он спросил:
– Это в сто раз больше, чем я того заслуживаю.
— Кто связывался с его невестой?
– Так ты согласна?
— Меландер, — ответил Колльберг.
– Да.
— Думаю, что вам необходимо как можно быстрее поговорить с нею обстоятельнее, — сказал Хаммар. — По крайней мере, она может знать, куда он ехал.
– Признаешь, что была не права?
Он умолк на мгновение и добавил:
– Да, конечно! Но ты меня прощаешь, правда?
— Если, конечно…
– Я прощу тебя, если ты мне объяснишь эту странность, с которой я воюю с тех пор, как тебя узнал.
Он вновь умолк.
– Знаешь, Бальзамо, во мне словно живут две разные Лоренцы: одна тебя любит, другая – ненавидит; я будто веду двойную жизнь: то я чувствую себя на седьмом небе от счастья, то испытываю адские муки.
— Что? — спросил Мартин Бек.
– Иными словами, одна жизнь проходит словно во сне, другая – наяву, не так ли?
— Если у него ничего нет с той медсестрой в автобусе. Ты это хотел сказать? — спросил Колльберг.
– Да.
Хаммар ничего не сказал.
– И ты любишь меня, когда спишь, и ненавидишь, пробуждаясь?
– Да.
— Либо у него было какое-то поручение, либо что-нибудь подобное, сказал Колльберг.
– Отчего так происходит?
Хаммар кивнул.
— Вот и выясняйте.
– Не знаю.
* * *
– Ты должна это знать.
На третьем этаже Кристианссона и Кванта встретил Колльберг. Он хмуро кивнул им, потом открыл одну дверь и сказал:
– Нет.
— Гюнвальд, пришли те два типа из Сольны.
– Ну, поищи хорошенько, загляни себе в душу, спроси свое сердце.
— Пусть зайдут, — послышался голос из комнаты.
– Да, да… Теперь понимаю!
– Говори же!
– Когда Лоренца бодрствует, она – римлянка, благочестивая дочь Италии. Она полагает, что знание – это преступление, а любовь – великий грех. Вот почему она боится ученого Бальзамо, страшится прекрасного Джузеппе. Ее исповедник сказал ей, что если она будет тебя любить, она погубит свою душу, вот почему она готова убежать от тебя хоть на край света.
Они зашли и сели. Гюнвальд Ларссон критически оглядел их. Оба полицейских чувствовали, что их ожидает неприятный разговор.
– А когда Лоренца спит?
Гюнвальд Ларссон минуту помолчал. Потом спросил:
– Совсем другое дело! Она больше не благочестивая римлянка, она – женщина. Она читает мысли Бальзамо, она проникает в его сердце; она видит, что он – гений, стремящийся к возвышенной цели; вот когда она понимает, что сама она – ничто в сравнении с ним. Она хотела бы всю жизнь быть с ним рядом, чтобы в будущем хоть кто-нибудь ненароком вспомнил имя Лоренцы, говоря о великом… Калиостро!
— Давно вы работаете в полиции?
– Так мне суждено прославиться под этим именем?
— Восемь лет, — ответил Квант.
– Да, да!
— Вы умеете читать?
– Дорогая Лоренца! Тебе нравится твое новое жилище?
— Конечно, — ответил Кристианссон.
– Оно роскошнее предыдущих, но меня радует другое.
— Тогда читайте. — Гюнвальд Ларссон подвинул бумажку по столу. — Вы понимаете, что там написано? Или вам пояснить?
Кристианссон покачал головой.
– Что же?
— Я все же поясню, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Это предварительный рапорт обследования места преступления. Из него следует, что две личности, которые носят сорок шестой размер обуви, оставили там после себя сотни отпечатков ног по всему автобусу, и наверху и внизу. Кто, по-вашему, те две личности?
– Что ты обещаешь жить рядом со мной.
Ответа не последовало.
– Стало быть, когда ты спишь, ты знаешь, как страстно я тебя люблю?
— Чтоб вам было понятнее, добавлю: несколько минут назад я разговаривал с экспертом лаборатории, и он сказал, что на месте преступления словно целый день резвилось стадо гиппопотамов.
Молодая женщина подтянула к груди колени; на губах ее заиграла бледная улыбка.
У Кванта лопнуло терпение, и он злым взглядом уставился на Ларссона.
– Да, я вижу, – проговорила она, – хотя.., хотя, – со вздохом сказала она, – есть нечто такое, что ты любишь больше, чем Лоренцу.
— Вот только гиппопотамы не носят оружия, — мягко продолжал дальше Гюнвальд Ларссон. — А между тем в автобусе кто-то стрелял из вальтера калибра семь и шестьдесят пять сотых миллиметра, а если говорить точнее, стрелял с передней лестницы вверх. Кто, по-вашему, там стрелял?
– О чем ты говоришь? – вздрогнув, спросил Бальзамо.
— Мы, — сказал Кристианссон. — Вернее, я.
– О твоей мечте.
— Неужели? А зачем?
– Что это за мечта?
— То был предостерегающий выстрел, — ответил Квант.
– Твое честолюбие.
— Для кого?
– Скажи лучше: слава!
— Мы думали, что убийца может прятаться в автобусе на втором этаже, — сказал Кристианссон.
– О Господи!
— Но там же никого не было! Вы добились только одного: напрочь стерли все следы в этом проклятом автобусе! Не говорю о следах на улице! И чего было еще толочься возле трупов?
Сердце ее не выдержало, и тихие слезы покатились из-под опущенных ресниц.
— Чтоб посмотреть, нет ли там живых, — пояснил Кристианссон.
– Что ты там увидела? – спросил Бальзамо, потрясенный ее ясновидением, которое временами пугало его самого.
Открылась дверь, и вошел Мартин Бек. Кристианссон сразу поднялся, а за ним и Квант.
– Я вижу блуждающих в темноте призраков; некоторые из них держат в руках свои головы, увенчанные коронами; а ты.., ты стоишь в самом центре, словно генерал на поле боя. Ты словно наделен безграничной властью: ты повелеваешь, и все тебе покоряются.
– Разве ты мною не гордишься? – радостно воскликнул Бальзамо.
Мартин Бек кивнул им и вопросительно посмотрел на Гюнвальда Ларссона.
– О, твоя доброта не позволяет тебе стать великим!.. Кстати, я ищу себя в окружающей тебя толпе, но не вижу. Меня уже нет… Меня уже не будет, – с грустью прошептала она.
– Где же ты будешь?
— Это ты так кричишь? Ругань теперь не поможет.
– Я умру.
— Поможет, — ответил Гюнвальд Ларссон. — Это конструктивная ругань.
Бальзаме содрогнулся.
— Конструктивная?
– Ты умрешь, Лоренца? – вскричал он. – Да нет же, мы будем вместе и будем любить друг друга!
— Конечно, потому что эти два олуха… Эти двое коллег — наши единственные свидетели. Вы слышите? Когда вы прибыли на место преступления?
– Ты меня не любишь.
— В одиннадцать часов тринадцать минут, — сказал Квант.
– Да что ты!
— А я сидел именно здесь, где сижу сейчас, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Мне позвонили в восемнадцать минут двенадцатого. Даже если учтем, что вы возились с радио полминуты и что радиостанция, пока связалась со мною, затратила пятнадцать секунд, все равно остается больше четырех минут. Что вы делали все это время?
– Недостаточно сильно! – воскликнула она, обхватив голову Джузеппе. – Недостаточно сильно, – повторила она, прижавшись пылавшими губами к его лбу и осыпая его поцелуями.
— Да… — начал Квант.
– В чем же ты меня упрекаешь?
— Конечно, вы носились вокруг как зачумленные крысы!
– Ты слишком холоден. Вот и сейчас ты отступаешь. Ты что, боишься, что я обожгу тебя поцелуями? Почему ты избегаешь моих губ? Верни мне былой покой, монастырь в Субиако, ночное одиночество моей кельи. Верни мне поцелуи, которые ты мне посылал на крыльях загадочного ветра; я видела, как они прилетали ко мне, подобно золотокрылым сильфам, и душа моя ликовала.
— Не вижу в твоих словах ничего конструктивного, — начал Мартин Бек, но Гюнвальд Ларссон перебил его:
– Лоренца! Лоренца!
— Погоди. Эти болваны, на протяжении четырех минут уничтожавшие следы на месте преступления, все-таки в самом деле прибыли в тринадцать минут двенадцатого. И не по собственной воле, а поскольку им сообщил о несчастье человек, имени которого они, видите ли, не записали, и мы б его, наверное, не нашли, если бы он сам любезно не пришел сегодня к нам. Ну, так когда вы увидели человека с собакой?
– Не ускользай от меня, Бальзаме, не ускользай, молю тебя! Дай я пожму твою руку, поцелую твои глаза: ведь я жена тебе!
— Приблизительно за две минуты до того, как мы подъехали к автобусу, — сказал Кристианссон, глядя на свои ботинки.
– Да, да, Лоренца, любимая! Да, ты моя жена!
— Выходит, что вы узнали о несчастье в десять или одиннадцать минут двенадцатого. На каком расстоянии от автобуса остановил вас тот человек?
– Зачем же я живу на свете, если ты страдаешь? У тебя есть нетронутый одинокий цветок, его аромат взывает к тебе, а ты его отталкиваешь! Я чувствую, что ничего для тебя не значу.
— Приблизительно метров за триста, — сказал Квант.
– Ты для меня все, Лоренца! В тебе моя сила, моя власть, мой гений, без тебя я был бы ни на что не способен. Перестань пылать ко мне безумной страстью, не дающей по ночам покоя женщинам твоей страны. Люби меня так же, как люблю тебя я.
— Сходится, — сказал Гюнвальд Ларссон. — А поскольку тому человеку семьдесят лет и он тащил за собой больную таксу…
– Но это не любовь, нет!
— Я наконец начинаю понимать твою мысль, — сказал Мартин Бек.
– Это, по крайней мере, все, что я у тебя прошу, потому что ты даешь мне все, чего я хочу. Для счастья мне довольно обладания твоей душой.
— Так вот. Я велел старику пробежать это расстояние. С собакой и при всем параде. Он пробежал его три раза. Выходит, что человек увидел остановившийся автобус не позже седьмой минуты двенадцатого. А мы знаем почти точно, что убийство произошло минуты за три-четыре перед тем.
– Счастье? – презрительно воскликнула Лоренца. – Это ты называешь счастьем?
— Откуда вы знаете? — в один голос спросили Кристианссон и Квант.
– Да, потому что для меня счастье – быть великим. Лоренца протяжно вздохнула.
— Это вас не касается, — молвил Гюнвальд Ларссон.
– Ах, если бы ты знала, милая Лоренца, что значит читать в людских сердцах, побеждать их, зная все их слабости!
— По часам следователя Стенстрёма, — пояснил Мартин Бек. — Одна пуля разбила корпус его часов, и согласно экспертизе они сразу остановились. Они показывали три минуты и тридцать семь секунд двенадцатого. Стенстрём был очень пунктуален. А это означает, что его часы шли точно. Давай дальше, Гюнвальд.
– Да, я знаю, что только за этим я вам нужна!
— Свидетель шел по Норрбаккагатан от Карлбергсвеген. Автобус обогнал его в начале улицы. Он затратил около пяти минут, чтобы дойти до конца улицы. Автобус преодолел это расстояние приблизительно за сорок пять секунд. На улице человек не встретил никого. Дойдя до угла, он увидел остановившийся автобус на другой стороне улицы.
— Ну и что из этого? — молвил Квант.
– Не только! Твоими глазами я читаю в книге будущего. То, чего я не мог бы узнать и в двадцать лет ценой неимоверного труда и лишений, я узнаю от тебя, невинная голубка. Ты освещаешь мне подстерегающие меня на каждом шагу ловушки, расставленные моими врагами; ты сообщаешь остроту моему разуму, от которого зависят и жизнь, и состояние, и свобода. Когда ты отворачиваешься от окружающего мира, закрывая свои прекрасные глаза, ты проникаешь внутренним нечеловеческим взором в тайные глубины бытия! Ты охраняешь мой покой. Ты делаешь меня свободным, богатым, всесильным!
— Помолчи, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Свидетель не заметил, что окна разбиты, на что не обратили внимания и эти два феномена, когда наконец доползли туда. Зато заметил, что передняя дверь открыта. Свидетель подумал, что произошел какой-то несчастный случай, и поспешил за помощью. Он очень хорошо рассчитал, что быстрее дойдет до конечной остановки, чем сможет выбраться назад на Норрбаккагатан, в гору, и помчался по Норра Сташунсгатан, в южном направлении.
– А взамен ты делаешь меня несчастной! – вскричала Лоренца, сгорая от любви.
Она с жадностью набросилась на Бальзамо и заключила его в объятия; поддавшись ее чувству, он почти не сопротивлялся.
— Почему? — спросил Мартин Бек.
– Лоренца! Лоренца! Сжалься надо мной, – прошептал он, пытаясь освободиться.
— Потому что надеялся застать на конечной остановке еще один автобус. Автобуса там не было. Но, к несчастью, он встретил полицейскую машину.
– Я тебе жена, а не дочь! Люби меня, как супруг, а не так, как любил меня отец.
Гюнвальд Ларссон окинул Кристианссона и Кванта убийственным взглядом.
– Лоренца! – пробормотал Бальзамо, затрепетав от желания. – Умоляю, не требуй от меня другой любви, кроме той, какую я могу тебе дать.
— Встретил радиопатруль из Сольны, который свернул за границу своего района на расстояние брошенного камня. Ну так сколько вы стояли с заведенным мотором, переехав передними колесами через границу города?
– Но это не любовь! – вскричала молодая женщина, в отчаянии воздев руки. – Нет, это не любовь!
— Три минуты, — ответил Квант.
— Скорее четыре или пять, — поправил его Кристианссон.
— И видели кого-нибудь на улице?
– Да нет же, я люблю тебя.., но непорочно и чисто, как любят святую.
— Нет, — ответил Кристианссон. — Никого не видели, пока не появился человек с собакой.
— Таким образом, это свидетельствует, что убийца не мог убежать ни по Норра Сташунсгатан, ни на юг, по Норрбаккагатан. Если отбросить, что он прошмыгнул на подворье товарного склада, то остается одна возможность Норра Сташунсгатан в противоположном направлении.
— А как… откуда вы знаете, что он не спрятался на территории товарного склада? — спросил Кристианссон.
Молодая женщина отшатнулась так резко, что ее длинные черные волосы рассыпались по плечам. Она почти угрожающе подняла белоснежную нервную руку.
— Это единственное место, где вы не затоптали всего, что можно увидеть.
– Что это значит? – отрывисто спросила она. – Зачем ты заставил меня покинуть родину, забыть имя, отречься от семьи, даже от Бога? Ведь ты молишься другому богу. Зачем ты завладел мною настолько, что сделал из меня рабыню, лишил мое существование смысла, обескровил? Слышишь? – в отчаянии продолжала она. – Зачем ты все это сделал? Чтобы называть меня святой Лоренцой?
Бальзамо в ответ вздохнул, подавленный безграничным страданием молодой женщины.
— О\'кей, Гюнвальд, ты победил, — сказал Мартин Бек. — Браво! Только ты, как всегда, страшно долго все объясняешь.
– Увы, в этом твоя вина, вернее, вина Господа. Зачем он создал тебя ангелом с непогрешимым взглядом, который должен мне помочь подчинить вселенную? Почему ты умеешь читать в сердцах людей сквозь материальную оболочку, словно книгу через стекло? Да потому, что ты – ангел чистоты, Лоренца! Ты – прозрачный алмаз, ничто не омрачает твоего разума; и вот, видя такое незапятнанное, чистое, лучезарное существо, подобное Деве Марии, Господь желает, чтобы оно сошло на землю по моему зову во имя спасения созданных им людей; ты – его Святой Дух, витающий обыкновенно над простыми смертными, не находя среди них места, где можно было бы преклонить голову.
Эти слова ободрили Кристианссона и Кванта, и они с облегчением переглянулись. Но Гюнвальд Ларссон сразу же сказал:
Пока ты святая – ты зрячая, Лоренца! Став женщиной, ты потеряешь свой дар.
— Если б в ваших башках было хоть немного ума, вы бы сели в машину, погнались за убийцей и поймали его.
— Или сами погибли, — мрачно молвил Кристианссон.
– Тебе не нужна моя любовь, – вскричала Лоренца, яростно ударив в ладоши, отчего они покраснели, – тебе дороже твои недостижимые мечты, твои химеры? Ты обрекаешь меня на монашеское целомудрие, искушая своим присутствием, чем неизбежно обрекаешь меня на страдания? Ах, Джузеппе, Джузеппе, ты совершаешь преступление, вот что я тебе скажу!
Гюнвальд Ларссон смерил его презрительным взглядом.
– Не кощунствуй, Лоренца! – воскликнул Бальзамо. – Я страдаю не меньше тебя. Ну, загляни в мое сердце. Я приказываю! Попробуй сказать, что я тебя не люблю.
* * *
– Зачем же ты борешься с собой?
— Теперь надо подумать, — энергично заявил Гюнвальд Ларссон, захлопнув дверь. — Совещание у Хаммара ровно в три.
– Я хочу вместе с тобой взойти на трон мирового господства!
Мартин Бек, сидевший с телефонной трубкой возле уха, сердито посмотрел на него, а Колльберг проворчал:
– Сможет ли твое честолюбие дать тебе то, что готова подарить моя любовь? – прошептала молодая женщина.
— Чего бы ты хотел?
Бальзамо в растерянности уронил голову Лоренце на грудь.
Ларссон не ответил.
– Да, да! – вскричала она. – Вот теперь я вижу, что ты меня любишь больше, чем свое честолюбие, больше, чем власть, больше, чем мечту. Наконец-то ты любишь меня так же, как я тебя!
Колльберг проследил взглядом, пока тот не отошел от него, и снова уселся за стол.
Бальзамо попытался развеять пелену, застилавшую ему разум. Но его усилие оказалось тщетным.
Мартин Бек положил трубку.
– Если ты так меня любишь, пощади меня! Лоренца его не слушала. Она обвила его шею руками, словно стальными оковами.
— Чего ты сердишься? — сказал он.
– Я люблю тебя так, как ты хочешь, – проговорила она, – как сестра или как жена, как святая или как женщина, по поцелуй меня, ну хоть разочек!
Он поднялся, собрал свои бумаги и подошел к Колльбергу.
Бальзамо был покорен, побежден ее страстной любовью. Не имея сил сражаться, он прижался к Лоренце, как железо, притянутое магнитом; взор его горел, грудь яростно вздымалась, голова запрокинулась.
— Звонили из лаборатории. Они насчитали там шестьдесят восемь стреляных гильз.
Губы его искали губ молодой женщины.
— Какого калибра? — спросил Колльберг.
Вдруг разум вернулся к нему.
— Шестьдесят семь — девятимиллиметровые.
— А шестьдесят восьмая?
— Из вальтера калибра семь и шестьдесят пять сотых миллиметра.
Он взмахнул руками, словно прогоняя дурман.
— Выстрел Кристианссона в крышу, — констатировал Колльберг.
– Лоренца! – воскликнул он. – Проснитесь, я приказываю!
— Именно так.
В тот же миг оковы, которые он никак не мог разорвать, спали; обнимавшие его руки опустились; жаркая улыбка, блуждавшая на пересохших от возбуждения устах Лоренцы, угасла, словно жизнь, истекавшая с последним вздохом; глаза ее раскрылись, она с силой взмахнула руками и устало рухнула на софу, вновь смежив веки.
— Следовательно, по крайней мере, выходит, что стрелял, наверное, только один сумасшедший, — сказал Гюнвальд Ларссон.
Бальзамо сел в трех шагах от нее и глубоко вздохнул. – Прощай, мечта! – прошептал он. – Прощай, счастье!
— Выходит, так, — согласился Мартин Бек.
Он подошел к схеме и обвел линией площадку у задней двери автобуса.
Глава 24.
— Да, — сказал Колльберг. — Он должен был стоять там.
ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ – ЯВЬ
— Это объясняет, почему Стенстрём не успел выстрелить, — сказал Мартин Бек.
Едва приблизившись, Лоренца быстро огляделась по сторонам.
Гюнвальд Ларссон и Колльберг изумленно посмотрели на него.
В комнату ворвался Хаммар в сопровождении Эка и представителя прокуратуры.
— Займемся реконструкцией, — энергично сказал он. — Отключите все телефоны. Вы готовы?
Она внимательно изучила каждую мелочь, доставляющую обыкновенно радость любой женщине, однако лицо Лоренцы оставалось строгим. Как только ее глаза остановились на Бальзамо, она болезненно содрогнулась.
Мартин Бек угрюмо посмотрел на него. Точно так же врывался в комнату Стенстрём, неожиданно, без стука.
Сидя в нескольких шагах от Лоренцы, Бальзамо не сводил с нее глаз.
— Что там? Вечерние газеты? — спросил Гюнвальд Ларссон.
– Это опять вы? – отпрянув, спросила она. Ее лицо выразило ужас; губы ее побелели, а на лбу и висках появилась испарина. Бальзамо не отвечал.
— Да, — ответил Хаммар. — Весьма бодрящие.
– Где я? – спросила она.
Неприязненно глядя на газеты, он разложил их на столе.
– Вы сами знаете, откуда вы прибыли, – отвечал Бальзамо, – это естественным образом должно навести вас на мысль о том, где вы находитесь.
— «„Это преступление столетия“, — говорит выдающийся специалист по расследованию убийств Гюнвальд Ларссон», — начал цитировать Хаммар. «Самое ужасное зрелище из всех, которые мне довелось видеть в своей жизни». Два восклицательных знака.
– Да, вы правы, я припоминаю. Я помню, как вы меня преследовали, как вырвали меня из рук моей заступницы перед Богом.
Гюнвальд Ларссон откинулся на стуле и недовольно насупил брови.
– Вы сами знаете, что даже всемогущая принцесса не смогла бы вас защитить.
— Ты оказался в хорошем обществе, — заметил Хаммар. — Министр юстиции тоже сказал свое слово: «Надо остановить этот девятый вал беззакония и преступности. Полиция мобилизовала все людские и технические ресурсы, чтобы немедленно поймать убийцу».
– Да, вы ее околдовали! – сложив руки, вскричала Лоренца. – Боже, Боже! Спаси меня от этого дьявола!
– Что же во мне дьявольского? – пожав плечами, проговорил Бальзамо. – Прошу вас избавиться раз навсегда от завезенных из Рима нелепых предрассудков, которые тянутся за вами с тех самых пор, как вы вышли из монастыря.
Он окинул взглядом комнату и сказал:
– Ах, монастырь… Кто мне вернет мой монастырь? – разразившись рыданиями, вскричала Лоренца.
— Вот это и есть все ресурсы.
– Нашли, о чем жалеть! – проговорил Бальзамо. Лоренца бросилась к окну, раздвинула занавески, подняла оконную задвижку и схватилась за один из прутьев железной решетки, увитой цветами, благодаря чему решетка была не столь заметна, что, однако, не лишало ее надежности.
Мартин Бек улыбнулся.
– Там была тюрьма, и здесь – тоже тюрьма, – сказала Лоренца, – однако я бы предпочла ту, что ведет на небо, чем эту, ведущую в ад.
— «Уже теперь сотня наиспособнейших криминалистов со всей страны принимает непосредственное участие в следствии, — продолжил Хаммар. — Такого размаха еще не знала история отечественной криминалистики».
Она в ярости ударила кулачками по решетке.
Он швырнул газеты на стол и спросил:
– Если бы вы были благоразумны, Лоренца, на вашем окне были бы только цветы.
— Где Меландер?
– Разве я не была благоразумна, когда вы заперли меня в тюрьме на колесах вместе с чудовищем, которого вы называли Альтотасом? Однако вы не упускали меня из виду, я была вашей пленницей; перед уходом вы подчиняли себе мой разум! Где тот страшный старик, что заставлял меня трепетать от ужаса? Где-нибудь совсем рядом? Стоит нам обоим замолчать, и мы услышим из-под земли его голос!
— Разговаривает с психологами, — ответил Колльберг.
— А Рённ?
– Вы распаляете свое воображение, как ребенок, – заметил Бальзамо. – Альтотас – мой учитель, друг, второй отец, он совершенно безвредный старик; он ни разу вас не видел, никогда к вам не подходил, а если бы видел или подошел, не обратил бы на вас внимания, потому что слишком увлечен своим делом.
— В больнице.
– Своим делом… – пробормотала Лоренца. – Чем же он занят?
— Есть оттуда какие-либо новости?
– Он ищет секрет вечной молодости, а это уже шесть тысячелетий занимает умы всего человечества.
Мартин Бек покачал головой и сказал:
– А чем занимаетесь вы?
— Раненого все время оперируют.
– Я? Меня занимает вопрос человеческого совершенства.
— Воспроизведем ситуацию.
– Все это от лукавого! – воскликнула Лоренца, воздев руки к небу.
Колльберг покопался в своих бумагах и начал:
– Ну вот, опять у вас начинается припадок, – проговорил, поднимаясь, Бальзамо.
— Автобус вышел из Белльмансру приблизительно в десять.
– Припадок?
— Приблизительно?
– Да. Вы не знаете очень важного. Ваша жизнь словно разделена надвое: то вы бываете нежной, доброй, рассудительной; то становитесь безумной.
– И под этим надуманным предлогом вы меня заперли?
— Да, весь график городского транспорта нарушился из-за демонстрации на Страндвеген. Автобусы стояли либо потому, что были забиты улицы, или потому, что полиция их не пускала, и так опаздывали, что водителям приказали не придерживаться графика и сразу возвращаться, как доедут до конечной остановки. Мы исходили из предположения, что, наверное, найдутся люди, которые ехали до какой-то остановки как раз этим автобусом. Но до сего времени у нас нет ни одного свидетеля.
– Увы, это совершенно необходимо.
— Появятся, — сказал Хаммар. Он показал на газеты и добавил: — После этого.
– Я согласна на жестокость, на варварство, но не надо лицемерия. Когда вы рвете мне сердце на части, не притворяйтесь, что жалеете меня.
— Часы Стенстрёма остановились в двадцать три часа, три минуты и тридцать семь секунд, — монотонно продолжал Колльберг. — Есть основания допустить, что именно в это время и раздались выстрелы.
– Да разве это пытка – жить в роскошной комнате? – без тени недовольства спросил Бальзамо и приветливо улыбнулся.
— Первые или последние? — спросил Хаммар.