- Ничего я не слышал! Понял? И ты мне ничего не говорил! И никаких денег у тебя нет! У тебя вообще в тот день понос был, ты от толчка на минуту не мог отойти. Ясно? И жена должна подтвердить!
- Понимаю… - сказал Соловых ошеломленно.
- Ни черта ты не понимаешь! Думаешь, я тебя спасаю? Да положил я на тебя с прибором! Я честь мундира милицейского спасаю. И так уж нас полощут, где хотят. А тут такой вой поднимется! Мент ради личной наживы людей облапошил! Иди, Соловых, и молчи, как могила. А мыто тебя по-своему успокоим. Работай пока. А через месяц-другой уволишься из органов. По состоянию здоровья!…
Соловых вернулся домой сам не свой. Спрятанные деньги не давали ему покоя. Участковому хотелось их сжечь.
Зоя, как нарочно, все время стояла у него перед глазами.
- Что с тобой, Гена? - не выдержав, спросила жена. - Неприятности?
- Это мягко сказано, - буркнул Соловых и отвернулся.
Он был в районном суде, когда там оглашали приговор Зое. Приговор довольно милосердный - три года на стройках Большой химии. Слушая его, Зоя встала и на мгновение встретилась глазами с участковым. Ее взгляд ничего не выражал. Соловых кивнул ей незаметно, но Зоя уже отвела глаза.
Годы 1980-1981-й. Зоя
Она попала на строительство комбината синтетического волокна в степях под Куйбышевом. В дикую, несусветную жару Зоя вкалывала бетонщицей. Ей сказали, что ударным трудом и примерным поведением можно значительно сократить срок. Уже через месяц она стала бригадиром и прочно обосновалась на Доске передовиков. Начальство не могло на нее нарадоваться и говорило мечтательно:
- Эх, побольше бы нам таких заключенных!… Если бы не бараки, оцепленные колючкой, да не вооруженная охрана, это был бы просто трудовой лагерь. По субботам сюда привозили кино, а порой даже танцы устраивали. Писем Зоя не писала. Да и кому? Не матери же. «Здравствуй, мама! Пишу тебе из мест заключения…»
Соловых она вспоминала редко и без обиды. Сама была во всем виновата. А через пару месяцев участковый вообще стерся из ее памяти, будто его никогда и не было.
Соловых, видно, тоже не пробовал с ней связаться. Но однажды все-таки напомнил о себе совершенно неожиданным образом. Зоя поняла, что она беременна. Сначала она объясняла явные признаки этого переменой климата и тяжелой работой. Но вскоре стало очевидно, что Зоя носит под сердцем ребенка Соловых. Широкая брезентовая роба долго скрывала от чужих взглядов округлившийся живот. Но как-то в знойный полдень Зоя рухнула без чувств прямо на стройплощадке. Ее отвезли в лагерный госпиталь, где она в тот же день родила девочку. Родила на удивление легко.
Уже через десять дней Зоя снова стала к бетономешалке. Теперь ей тем более нужно было поскорее выбираться на волю. В тот день, когда маленькой Маринке стукнуло два месяца, Зою срочно вызвали к начальнику лагеря.
- Бумага на тебя пришла, Братчик, - бесстрастно сказал ей начальник. - Москва твое дело пересмотрела. Срок сокращен. Думаю, тут наши положительные характеристики сыграли значение.
- А когда? - спросила Зоя.
- Что когда?
- Когда теперь меня освободят?
- А прямо сегодня. Поздравляю. Зоя стояла, тупо глядя на начальника.
- Ты чего? Не рада? - удивился он.
- Рада…
- А мне, честно говоря, жаль такие кадры терять. Ты, если что, обратно к нам просись. Ты нас знаешь, мы тебя знаем. Просись к нам.
- Ладно, - сказала Зоя. - Попрошусь.
Торопиться Зоя не стала. Дождалась конца смены, попрощалась с девчонками, получила бумаги и подъемные. Уже под вечер, с запеленутой Маринкой на руках и тощим рюкзаком на плече, она вышла за ворота. Шофер продуктовой машины обещал подбросить ее до станции.
На вытоптанной площадке возле ворот стояло пустое такси. Соловых, опершись о капот, курил нервными, быстрыми затяжками.
- Здравствуй, Зоя, - сказал он глухо. - Поздравляю с досрочным освобождением.
- Спасибо, - ответила Зоя.
Странно, но она почему-то ничуть не удивилась его появлению здесь. Впрочем, ей было все равно. Она знала этого человека сто лет назад, в какой-то другой жизни.
- Садись, Зоя. Машина ждет.
- А ты на такси в такую даль! Значит, не все еще деньги потратил?
Соловых промолчал. Вся тогдашняя выручка из ГУМа ушла на адвоката, который все-таки добился пересмотра Зоиного дела. Но сейчас говорить об этом Соловых казалось неуместным.
- А ты, я смотрю… с прибавлением, - неловко сказал Соловых. - Мой?
- Моя. Девочка.
- Как назвала?
- Мариной. А что?
- Ничего. Неплохо. У меня до сих пор только пацаны выходили.
- Вот и иди к своим пацанам. Мы уж с Маринкой сами как-нибудь.
- А мне идти некуда. - Он растер ладонями лицо. - Развелся я, Зоя.
- Зачем?! - ахнула она.
- Ну как это зачем? Не рваться же пополам. - Его оловянные глаза вдруг подернулись предательской влагой. - Я это… вроде люблю тебя, Зоя.
- Вроде?
- Ну люблю… - сказал Соловых, опустив голову.
- А дети как же?
- Они уже взрослые. И вообще… Много чего случилось. Я, например, из органов уволился. Заставили.
Он замолчал. И Зоя не знала, что сказать.
- Командир! - позвал таксист, высунувшись из окошечка. - Мы едем или как?
- Едем! - сказала Зоя. - Возьми у меня рюкзак, Гена.
- А на дочку дашь взглянуть?
- Да уж теперь придется.
Маринка сладко спала.
- На тебя похожа, - сказал Соловых дрогнувшим голосом.
- А глазки оловянные, как у папки.
Они взглянули друг на друга и засмеялись.
Год 1977-й. Миледи
Миледи вышла на улицу. Неподалеку над темными кронами густых тополей призрачно светились купола Новодевичьего монастыря. Ярко освещенный пустой троллейбус неожиданно затормозил рядом с Миледи и приветливо распахнул двери. Она вошла, села у окна и понеслась по притихшей Пироговке к центру. В сущности, ей было совершенно все равно, куда ехать, лишь бы оказаться среди людей, еще не завалившихся спать.
Она сошла у Пушкинской площади и бесцельно побрела по направлению к Кремлю. Из ресторана ВТО вывалилась веселая актерская компания и, производя страшный шум, стала ловить такси. Некто с шикарными усами остановил на Миледи взгляд и сказал озабоченно:
- Минутку! Вы уже снимались в кино?
- Нет… - растерялась Миледи.
- Куда только эти ассистенты смотрят! - вздохнули Усы. - Я с «Мосфильма», из группы Чухрая. Дайте ваш телефончик.
- А у меня нет телефона.
- Как это? Тогда запишите мой домашний…
- Витя!… - Женщина с отчаянным макияжем дернула Усы за рукав. - Ну что ты, как рюмку выпьешь, так первой же встречной под юбку! Вы его не слушайте, девушка. Он у нас лакеев в очередь играет!
Женщина втянула Усы в подвернувшееся такси, а Миледи все так же бесцельно пошла дальше. Скоро улица кончилась, и Миледи перешла на другую сторону, где у входа в «Националь» еще толпились люди.
Большей частью это были ярко одетые девушки, стоявшие или медленно прогуливающиеся в ожидании. То и дело сюда подкатывали машины, в том числе иномарки. Распахивались дверцы, открывались окна. Невидимые внутри машин мужчины заводили с девушками негромкую беседу и увозили то одну, то другую. Однако девушек на этом бойком пятачке, похоже, меньше не становилось.
Для Миледи все это было в диковинку. Она остановилась, с интересом наблюдая за происходящим. Но долго стоять ей не позволили. Платиновая блондинка в чисто условной юбке похлопала Миледи по плечу.
- Слушай, подруга, - сказала она. - Ты кто такая?
- Я? Я никто.
- Вот я и вижу, что никто. А чего же ты тут делаешь?
- Просто стою. Нельзя?
- Нельзя.
- Почему?
- А потому, что ты в чужом огороде пасешься. Хочешь, чтобы тебе ноги выдернули и спички вставили? Это тут быстро. Малюля устроит.
- Какая Малюля?
Блондинка посмотрела на Миледи с недоумением:
- Ты что, приезжая?
- Приезжая.
- Приехала - и сразу на самую клевую точку. Сильна! Мы тут годами ломаемся, Малюле по семьдесят процентов отдаем, а она сразу в дамки!
Я по-хорошему советую, подруга, мотай отсюда…
Блондинка не успела договорить. Внезапно ее глаза испуганно округлились. Миледи невольно оглянулась и увидела, как из подъехавшего автобуса шустро выскакивали люди в милицейской форме.
Блондинка рванулась в сторону, но крепкие руки схватили ее за плечи.
- Какой сюрприз! - раздался насмешливый голос. - Ну привет, Филина! Давно не виделись!
Пятачок перед «Националем» мгновенно опустел. Нескольких девушек, угодивших в милицейский невод, повели к автобусу. Они шли, весело переругиваясь с милиционерами, испортившими им сегодня вечернюю работу.
Миледи тоже крепко взяли за локоток.
- Она тут ни при чем. Она не наша, - попыталась вступиться блондинка. - Она просто мимо шла.
- Все вы просто мимо шли, - ответил розовощекий лейтенант, которого все запросто звали Сашей. - А мы просто мимо ехали. Ты уж совсем оборзела, Филя. Малолеток втягиваешь. Поехали!…
Слабо сопротивляющуюся Миледи запихнули в автобус, где, кроме нее и платиновой Фили, набралось еще семь пленниц.
- Угости сигареткой, Саша, - попросила Филя.
- Ты ж мои не будешь, - отозвался тот добродушно. - Я же нашу «Приму» смолю. Трогай, Никифоров, в отделение!…
Автобус медленно отчалил от «Националя».
Вслед за ним двинулись неприметные, мышиного цвета «Жигули» первой модели, таившиеся в темном переулке возле Ермоловского театра. Сидевшая рядом с водителем немолодая тяжеловесная женщина сказала со вздохом:
- Я Лубенцову уши надеру. Не мог позвонить про облаву? Сегодня же его дежурство.
- А ты сними его с довольствия, Малюля, - усмехнулся водитель. - Замены ему, что ли, не найдется?
Малюля промолчала. Настроение у нее было паршивое. Опять придется отмазывать девчонок, опять совать ментам деньги. Сплошное разорение!
Год 1978-й. Жанна
Через пару дней в ресторане появилась новая уборщица, и Жанна официально стала солисткой в Ромкином ансамбле. У нее завелись какие-то деньги, и она смогла снять комнатку в Кратове. Пела она шесть вечеров в неделю, кроме вторника, а днем репетировала с музыкантами.
Благодаря ее сумасшедшему успеху в Кратове и его окрестностях у Ромки, давно смирившегося с ролью рядового ресторанного лабуха, взыграло забытое тщеславие. Он разыскал в Москве своего прежнего приятеля, работавшего теперь музыкальным редактором на радиостанции «Юность», и уговорил его сделать пробную запись Жанны. Приятель обещал позвонить, когда представится удобный случай. Он собирался продлить на часок какую-нибудь очередную запись, чтобы заняться с Жанной.
В ожидании судьбоносного звонка Ромка гонял музыкантов в хвост и в гриву. Жанне тоже доставалось.
- Ты пойми! - кричал на нее Ромка. - Это тебе не в кабаке фикстулить! Это профессиональная запись! В ДЗЗ!
- Где, где?
- В Доме звукозаписи, тундра! Там любую лажу на раз словят! Просекла?
Но Жанна не испытывала священного трепета. Просто удивительно, как за такой короткий срок она стала совершенно не похожа на ту истеричку, которая позорно провалилась на экзамене в ГИТИС! Перепады в ее настроении случались и теперь, но Жанна научилась брать себя в руки, чего бы это ни стоило.
И вот однажды Ромка, опоздав к началу выступления, ворвался в ресторан сам не свой от волнения.
- Значит, так, чуваки, - сказал он. - С киром сегодня кочумаем. За глоток пива убью! Поняли? Завтра в двенадцать ноль-ноль нас ждут на Качалова, в ДЗЗ. Паспорта возьмите, там по пропускам. Шею помыть, зубы почистить. Все!
- А что будем записывать? - спросила Жанна.
- Решим на месте. С редактором. А сейчас пошли лабать. Народ заскучал.
Играли они в этот вечер с особенным подъемом. Но зал был почему-то полупустым и реакция почти нулевая.
- В чем дело? - спросила Жанна в перерыве.
- Да тут сегодня какие-то деловые для разговора собрались, - сквозь зубы пояснил Ромка. - Меня директор просил потише играть. Для фона только.
- А нам-то что? - сказал Стас. - Нам еще лучше. Без напряга.
Но без напряга не получилось.
Где-то около десяти вечера у входных дверей началась непонятная возня. Внезапно пожилой швейцар пушинкой отлетел в сторону, и в зал ворвалась милиция. Музыка смолкла.
- Спокойно, граждане! - раздался властный голос. - Всем оставаться на местах. Проверка документов.
В ту же секунду из-за углового столика вскочил толстячок азиатской наружности.
- Ложись, мусора! - визгливо крикнул он. - Ложись! Убивать буду!
В его вытянутой руке плясал пистолет.
Кто-то из милиционеров неосторожно шевельнулся, и тотчас грохнул выстрел. Потом второй. В зале возникла паника. Милиционеры, укрываясь за опрокинутыми столиками, открыли ответный огонь. Внезапно погас свет. В темноте началась уже полная неразбериха с отчаянными криками, треском выстрелов и звоном бьющейся посуды.
Насмерть перепуганная, Жанна забилась в подсобку и дрожа сидела там, пока не наступила тишина. Когда она наконец осмелилась высунуть нос, то увидела страшную картину. У дверей в неловких позах лежали два убитых милиционера. Еще троим делали перевязку. В углу с кровавой пеной на губах задыхался какой-то человек.
Задравшаяся штанина обнажила протез. Стрелок азиатской наружности бесследно исчез. В зале хозяйничали врачи «Скорой помощи» и уцелевшие милиционеры.
Но больше всего потрясло Жанну то, что произошло с Ромкой. Он сидел на стуле, зажав руками живот, и сквозь его пальцы сочилась кровь.
- Ромка!… - прошептала Жанна, наклоняясь к нему.
- Уходи, - сказал он одними губами. - Уходи отсюда. Влипнешь.
Жанна незамеченной выскользнула через черный ход. В ресторан она больше не вернулась. Там милиция похватала всех подряд. Началось следствие, наделавшее массу шума далеко за пределами Кратова. Жанна целыми днями скрывалась в Москве и возвращалась в свое кратовское жилье только ночью. Хозяйка квартиры испуганным шепотом передавала ей последние слухи. «Дружбу» сначала опечатали, а потом и вовсе снесли. Музыканты из ансамбля куда-то пропали. А бедный Ромка умер в местной больнице через два дня после перестрелки.
Жанна долго рыдала, узнав об этом. Но жизнь тем не менее продолжалась. Надо было начинать все сначала. Жанне удалось вычислить приятеля Ромки на радиостанции «Юность». Она дозвонилась до него из автомата.
- Здравствуйте. Это Рыжик, - сказала она, почему-то уверенная, что Ромка именно так рекомендовал ее своему приятелю.
- Какой еще Рыжик?
Жанна тут же исправила свою промашку, сказав совершенно другим тоном:
- Роман умер.
- Я слышал.
- Неделю назад похоронили.
- Понятно.
- Меня зовут Жанна, - сказала она. - Я пела у Ромы в ансамбле. Вы нас хотели записать, помните?
- Да, был какой-то такой разговор.
- Теперь ансамбля нет, но, может быть, вы меня одну послушаете?
Трубка долго молчала, потрескивая.
- Алло! - позвала Жанна.
- Вряд ли это получится, - сказал наконец бывший Ромкин приятель. - Вы ведь там в какой-то криминальный сюжет влипли, как я слышал?
- Но я-то ни при чем.
- Начальству не объяснишь. Извините. Жанна повесила трубку.
Годы 1947-1977-й. Малюля
Возраст у Малюли давно уже был пенсионный, однако уходить на покой она не собиралась. Правда, официально она нигде не работала. У нее никогда не было профессии, всю жизнь она просто где-то числилась для отвода глаз. В юные годы Малюля попала в группу очаровательных девушек, повсюду сопровождавших знаменитую футбольную команду лейтенантов ЦДКА. Она еще успела захватить постепенно сходящих со сцены тогдашних кумиров - Боброва, Бодягина, Ныркова, но и после их ухода еще какое-то время оставалась при команде, путешествуя с ней по разным городам.
Постепенно ночные проникновения в гостиничные номера и на тренировочные базы становились ей в тягость. А тут еще появлялись куда более заманчивые варианты. Пару-тройку лет Малюля помелькала в артистической среде и даже поработала в бюро обслуживания на Московском международном кинофестивале, где познакомилась и с самой Симоной Синьоре, и с Тони Кертисом.
А потом в ее жизни возник Антонио. Этот пожилой красавец из Неаполя был настоящим джентльменом. Благодаря ему у Малюли появилась трехкомнатная кооперативная квартира на Чистых Прудах. Он одел ее с ног до головы, на многие годы вперед обеспечил первоклассным парфюмом и купил Малюле ее первую машину. С ним она даже бывала на посольских приемах. Правда, ей пришлось подробно пересказывать все разговоры Антонио на явочной квартире КГБ в Лиховом переулке. Но, во-первых, неаполитанец появлялся в Москве по делам своей строительной фирмы не чаще двух раз в году, а во-вторых, никаких фактов, порочащих иностранного любовника, Малюля не знала. Зато ей не грозила высылка за сто первый километр.
Вся эта замечательная жизнь рухнула в одночасье. Сначала Антонио не пришел ночевать. Не вернулся он и в «Метрополь», где обычно снимал номер. А через три дня его истерзанный труп был обнаружен возле железнодорожных путей на станции Кратово.
Малюлю долго таскали на допросы, но ничего полезного для следствия она не знала. И хотя у нее были подозрения, что тут не обошлось без ребят некоего Сильвера, она даже наедине с собой боялась произнести это имя. Смерть Антонио сочли убийством в целях ограбления, и дело закрыли.
После этого первое время Малюля жила тем, что распродавала разные вещи, когда-то подаренные итальянцем. Продала и машину. Оставалась только квартира на Чистых Прудах, но Малюля решила, что скорее умрет, чем расстанется с ней. Начать все снова было невозможно. Той милой юной красотки с ласковым прозвищем Малюля давно не существовало. Прозвище, правда, осталось, но теперь оно принадлежало погрузневшей, утомленной жизнью женщине, донашивающей когда-то модные тряпки. На такой тупой крючок приличного мужика не поймаешь, да и молодая поросль была бойка и бесстыдна. Единственное, что оставалось у Малюли, это опыт. Его-то она и решила использовать.
Двух своих первых девчонок ей пришлось учить азам. Они не только не имели никакого понятия о технике полового акта - они ленились делать педикюр, поскольку, дескать, клиент пальцы на ногах не разглядывает. Они стеснялись надеть черное кружевное белье и безумно боялись забеременеть от орального секса. Кроме этого, Малюле приходилось устраивать свидания в собственной квартире, что, конечно, не лезло ни в какие ворота.
Но постепенно бизнес Малюли окреп, и она развернулась в полную силу Методом жестокого отбора Малюля сформировала надежную бригаду из пятнадцати девушек, плативших ей весьма внушительный оброк. Совесть Малюлю не мучила. Ведь это ей, а не им приходилось подкупать ментов и подкармливать венерологов. Девочки работали теперь на своей жилплощади или на квартирах у клиентов. К себе на Чистые Пруды Малюля вызывала девчонок только для серьезного разговора.
Все это стоило денег, но дороже всего Малюле обходилась «крыша», которой, по иронии судьбы, стал уже упомянутый Сильвер. Она выкупила у него за припрятанные на черный день доллары право работать на пятачке возле «Националя». Лучшего места в Москве было не сыскать. Раз в неделю к Малюле приезжали за деньгами мальчики Сильвера. Но они же следили за тем, чтобы у «Националя» никто посторонний и носа не мог показать.
Капитан Лубенцов из 108-го отделения вышел на нее сам. В Москве начинались облавы на уличных проституток, и он предложил за соответствующую мзду держать Малюлю в курсе этих операций. Сильвер посоветовал принять предложение капитана. Но что-то в последнее время милицейский информатор стал ошибаться. Возможно, кто-то из его коллег тоже нуждался в тайном приработке. Вот это-то и бесило Малюлю. Смириться с незапланированными расходами она не могла…
Год 1996-й. Банкирша
Этот телефонный звонок был как гром среди ясного неба.
Впрочем, она предполагала, что счастье, которым ее душа была переполнена в последние дни, не могло длиться вечно. Но что все это кончится так страшно, невозможно было представить.
Она сразу же узнала голос подруги, но та торопливо предупредила:
- Не называй меня по имени! У меня всего одна минута!…
То, что она услышала дальше, потрясло бы любого человека. Ее «заказали».
- Что значит «заказали»? - растерянно переспросила она.
И тогда дрожащий голос в телефонной трубке сбивчиво пояснил, что ее хотят убить. Может быть, даже сегодня. А поэтому нужно срочно спрятаться куда-нибудь. Лучше всего - уехать подальше.
Разговор оборвался на полуфразе. В трубке раздались гудки отбоя.
Она тупо смотрела на замолкший телефон. О розыгрыше нечего было и думать. У подруги просто не хватило бы фантазии на такое. Значит, правда. Значит, над ней действительно нависла смертельная опасность.
Думать о том, кому она перешла дорогу, просто не оставалось времени. Это можно выяснить потом. А сейчас надо действовать. Кто знает, может быть, убийца уже рядом.
Преодолев слабость, она вскочила и опрометью кинулась в спальню.
Глава вторая
Другая музыка
Год 1982-й. Иванцов и Трофимов
Жанна, кажется, влюбилась. Рано или поздно это должно было произойти. Что-то похожее уже случалось в ее жизни. Но безответные влюбленности школьных лет смешно было принимать в расчет. Сейчас дело обстояло по-другому. И ничего бы в этом факте не было особенного, если бы она не влюбилась сразу в двоих.
Иванцов и Трофимов, дружившие с незапамятных времен, были совершенно разными людьми. В отличие от долговязого, очкастого, скандинавского типа Володи Трофимова, Митя Иванцов был невысок, темноволос и улыбчив. Основательный, неторопливый Трофимов высаживал за день по две пачки крепчайших сигарет без фильтра, собирал джазовые записи и потрясающе реставрировал старую мебель, которую он разыскивал на помойках. Иванцов, человек множества разнообразных талантов, был незаменим в компании, где всех смешил до слез своими байками и сражал наповал песенками собственного сочинения, которые он распевал, аккомпанируя себе на гитаре. «Живой как ртуть», - иронически говорил о себе Митя.
При таком несходстве натур оба были не дураки выпить хлебного вина, как они величали водку, и оприходовать при случае подвернувшуюся представительницу прекрасного пола. Не все, что движется, конечно, но не обязательно кинозвезду. Оба уже дважды вкусили семейной жизни и в момент встречи с Жанной находились, так сказать, в свободном поиске.
Знакомство этой пары на режиссерском факультете Института кинематографии началось с мордобоя. Обычно невозмутимый, Володя Трофимов по забытому уже пустяковому поводу внезапно дал в ухо Мите. «Живой как ртуть» ответил мгновенным апперкотом. Их растащили. Казалось, началась вековая вражда. Но уже через месяц их было, что называется, не разлить водой. Они расставались только на ночь. Такой же неразлучной парой друзья вылетели из института за скандальный капустник на темы набивших оскомину фильмов о революции, всполошивший даже КГБ. Потом они вместе мотались от Бреста до Камчатки, клеймя своими фельетонами разные пороки, чем и заработали себе имя. Вдвоем они пришли на Центральное телевидение, где выпросили совершенно гиблое утреннее время для эфира. Все ожидали провала, поскольку тогда по утрам никто не смотрел телевизор. Но их субботнее шоу, стыдливо называвшееся тогда музыкально-развлекательной передачей, неожиданно взлетело на самый пик популярности.
Друзья обнаглели настолько, что появлялись в кадре без пиджаков, в подтяжках, и первыми осмелились совсем по-западному давать между музыкальными номерами рекламу. Письма от зрителей шли мешками. Звезды эстрады строились к ним в живую очередь. Но Иванцов и Трофимов старались зажигать новые на эстрадном небосклоне, и иногда им это удавалось. Наконец, объевшись популярности, вдоволь насладившись тем, что их рожи узнает любая собака на улице, друзья решили круто переменить курс. Эстрадные шлягеры стали захлестывать телевизионный эфир, и нужно было искать что-то новенькое, чтобы остаться на волне. Так возникла идея обратиться к музыке, которую официально не признавали. К бардовским песням, к «жестоким романсам» с несправедливым клеймом пошлятины, к полублатной лирике. Короче, к тому, что пели в электричках, на кухнях, в ресторанах и на вечеринках.
Уже само название новой программы - «Другая музыка» - вызвало настороженность Солдатова, главного музыкального редактора.
- Что это значит - «Другая музыка»? Какая «другая»? - спросил он у Иванцова с Трофимовым, пришедших выбивать съемочную технику. - Не наша, что ли?
- Наша, наша, - успокоил его Иванцов. - Только такая… Ну, бытовая, так скажем.
- Не понимаю.
- Ну вот что вы с друзьями дома после рюмки поете? - двинулся напролом Трофимов.
Солдатов сморщился, точно от зубной боли:
- Пить мне врачи запретили. Язва. И дома я не пою. Мне музыки на работе хватает. До тошноты. Вы мне список названий представьте.
«Сейчас, только шнурки погладим!» - хотел сказать Иванцов, но удержался, не столько из-за несвежести шутки, сколько из опасения, что Солдатов зарубит идею на корню.
- Списка пока нет, - сказал Трофимов. - Мы ищем.
- Вот найдете, тогда поговорим.
Такой поворот в разговоре был предсказуем. Солдатов всегда придерживался старинного правила: лучше перебдеть, чем недобдеть. Еще был свеж в памяти случай с безобидной песенкой «Спят курганы темные», про которую Солдатов сказал, что она выйдет в эфир только через его труп.
Вообще-то это был неплохой вариант, но друзья все же спросили - почему?
- А вы помните, кто эту песню в фильме пел? - прищурился Солдатов. - Диверсант! Враг!…
Словом, Солдатова голыми руками было не взять.
- Значит, вы запрещаете новую программу? - спросил Иванцов, подбавив в голос драматизма. - Тогда напишите свою резолюцию на нашей заявке.
Это был единственно верный ход. Иванцов и Трофимов были не последними людьми на студии. Запрет грозил шумным скандалом.
- Хорошо, - сказал со вздохом Солдатов. - Под вашу личную ответственность.
- А как же! - воскликнул Иванцов, ловко выдергивая из-под рук начальника заявку, на которой тот едва успел поставить свою подпись.
Таким образом, друзья на две недели получили в свое полное распоряжение «репортажку», или ТЖК - телевизионную журналистскую камеру, которой можно было снимать с плеча, а в придачу к ней - оператора Алика Алексашина, своего давнего приятеля. На студии водились операторы и посильнее, но Алик обладал несколькими неоспоримыми преимуществами. Одно из них называлось «дурным глазом». «Дурным» в данном случае означало - необычным. Он всегда старался увидеть объект съемки в каком-нибудь причудливом ракурсе. «Через жопу», - как говорили в операторском отделе. К тому же Алик был человеком легким и любил подурачиться не меньше Иванцова с Трофимовым. Приступая к очередной совместной работе, Алик сразу входил в образ выдуманного денщика Ахметки, прислуживающего двум офицерам. Но все эти милые сердцу игры для взрослых ничуть не мешали серьезной работе.
Постепенно первая передача из задуманного цикла «Другая музыка» обретала вполне определенные очертания. Удачно прошли съемки на кухне у Юлика Кима. Там и разговор получился интересный, и лихо была спета знаменитая кимовская песенка «На далеком севере ходит рыба-кит». С беспощадной документальностью был запечатлен на видеопленке вечерний разгул в ресторане «София» с безумными плясками под кабацкий шлягер про Мясоедовскую улицу. Потом удалось разыскать одного безногого деда, который после стакана перцовки исполнил на расческе «Полонез» Огинского, ни разу не сфальшивив.
Через знакомых нашелся страстный поклонник Вертинского, сохранивший редкие снимки и уникальные записи опального певца. Но Иванцов и Трофимов продолжали свои поиски.
Их случайная встреча с Жанной произошла в только что открывшемся подземном переходе на Арбатской площади. Друзья шли хорошо протоптанной тропой в ресторан Дома журналистов, где коротали почти каждый вечер за бутылкой коньяка и филе «по-суворовски». Внезапно Трофимов сделал стойку. Наверняка положил глаз на очередную претендентку разделить с друзьями холостяцкий ужин.
- Рекс, фу! - тут же сказал Иванцов. - Рядом, Рекс!
Он всегда этой фразой одергивал Трофимова, готового сходу завязать новое знакомство.
- Подожди, Димитрий, - отмахнулся Трофимов. - Ты посмотри, какой цветок асфальта!…
Эти слова относились к Жанне, которая стояла у стенки с гитарой в руках. У ее ног лежала картонная коробочка из-под рафинада, в которой виднелась сиротливая горстка мелочи.
Годы 1979- 1982-й. Жанна
В те времена уличные музыканты были в Москве совершенно новым явлением. Парни с гитарами, мужички с гармошками, робкие скрипачки из музыкальной школы, рискнувшие немного подзаработать прямо на улице, сначала удивили, а потом и рассердили милицию.
Они ничем не торговали, кроме звуков, и в этом отношении были безупречны перед законом. В попрошайничестве их тоже обвинить не удавалось. Они ничего не просили. А вот общественный порядок нарушали. Петь и играть, когда на дворе не Первое мая, было явным отклонением от нормы. И милиция принялась гонять этих жрецов искусства с тем завидным упорством, с каким у нас делаются все бессмысленные дела.
Жанне повезло. Надо сказать, что она не вдруг решилась выйти с гитарой на люди. После печальной истории с рестораном «Дружба» она какое-то время смогла прожить на деньги, заработанные в Ромкином ансамбле. Поскольку никаких занятий у Жанны не было, она попыталась разыскать подруг. Но в 14-м доме по Лужнецкому проезду уже работал дворником студент-вечерник из автодорожного института, ничего не знавший о судьбе своей предшественницы. В поисках Миледи Жанна отправилась к ее тете. Но Евгения как раз в это время уехала по заданию редакции в Норильск, и на звонки в дверь, естественно, никто не отозвался.
Между тем проклятые деньги опять подходили к концу. Жанна регулярно посылала матери открытки бодрого содержания, но просить у нее не хотела ни рубля. Как-то в переходе на Арбатской она увидела лохматого паренька, надрывно распевавшего под гитару песни Высоцкого. Ему кидали в кепку не только мелочь, но порой и бумажные деньги. Вот тогда-то Жанну осенило: она тоже так сумеет.
В музыкальном магазине на Неглинке Жанна купила самую дешевую гитару и несколько дней репетировала, вспоминая все, чему научилась у Попа в «Мажорах» и у бедного Ромки Потанина. Подготовив дюжину песенок, Жанна однажды вечером спустилась в арбатский переход. Она не испытывала ни стыда, ни страха. Ее никто здесь не знал. И потом, не воровать же она пришла. И билетов тут люди на концерт не покупают. Понравится - заплатят, не понравится - пройдут мимо.
Она настроила гитару, взяла первый аккорд и начала:
Лишь только вечер затеплится синий,
Лишь только звезды блеснут в небесах…
Уже через минуту-другую Жанна поняла, что «Калитка» для уличного дебюта не годится. Тогда она решила выдать верняк, своего коронного «Рыжика», который сводил с ума Кратово. «Рыжик» и в переходе не подвел. Жанну обступили прохожие. Когда она допела до конца, кто-то даже захлопал. В коробочку из-под рафинада посыпались первые деньги.
Но удача ей тут же изменила. Раздвинув благодарных слушателей, к Жанне подошел милиционер. Он был с ней едва ли не одного возраста, потому напускал на себя показную суровость.
- Так, девушка, - сказал он. - Бери свою гитару и уходи. Быстро. И чтобы я тебя тут больше не видел.
- Да ладно тебе, сержант, - воспротивилась толпа. - Дай послушать. Хорошо же поет.
- А я и не сказал, что плохо. Но не положено.
- Петь не положено?
- В общественных местах не положено.
- А как же в Большом театре? - ехидно спросил кто-то. - Тоже ведь общественное место.
- Вы тут не умничайте! - Молоденький милиционер покраснел до слез, но долг звал его к решительным действиям. - Вы сами уйдете, девушка, или вас проводить?
Он шагнул к Жанне и случайно задел коробочку из-под рафинада. Мелочь высыпалась на затоптанный асфальт.
- Деньги-то зачем пинать, жандарм! - выкрикнул женский голос.
Милиционер, ухватив Жанну за локоть, зыркал по сторонам в поисках крикнувшей про жандарма.
- Оставь ее, юноша! - внезапно прогремел сочный баритон.
Милиционер живо обернулся к новому врагу. Им оказался высокий мужчина в живописно потрепанной одежде. Непокорная грива волос и курчавая борода были тронуты ранней сединой. На отечном, но все еще красивом лице пылали черные глаза.
- Айвенго!… - благоговейно прошептал кто-то.
Это был знаменитый на Арбатской площади нищий. Вечерами он величественно сидел в переходе, глядя в пространство. Он ни у кого ничего не просил. Люди сами осторожно клали деньги ему в банку из-под «Нескафе», завороженные его странным видом. Клали не из жалости.
Никаких увечий у этого необычайного нищего не было. Он сидел с надменным лицом и лишь царственно кивал иногда кому-нибудь. Рассказывали, что когда-то он блестяще сыграл в кино доблестного рыцаря Айвенго, ездил даже на кинофестиваль в Венецию, но пройти огонь, воды и медные трубы не сумел. Женщины, вино и интриги погубили его карьеру. Осталось только имя - Айвенго. Возможно, все это было сплошным враньем, но народ за красивую легенду мог все простить. И прощал. Даже милиция была вынуждена относиться к Айвенго с почтением. В арбатском переходе, среди торговцев котятами и щенками, польской косметикой и самодельными пейзажами в дешевых рамках, Айвенго был непререкаемым авторитетом.
- Ты слышал, что песня не знает границ? - продолжал Айвенго, обращаясь к милиционеру.
Тот смущенно кивнул.
- А что песня нам строить и жить помогает? Что она, как друг, нас зовет и ведет?
И тут Жанна, повинуясь внезапному озорному порыву, ударила по струнам и пропела во все горло:
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!
- Вот именно! - пророкотал Айвенго.
А Жанна уже начала следующий куплет. Его, переглядываясь, подхватили остальные. Айвенго положил руку на плечо вконец смущенному милиционеру и заставил его запеть со всеми.
После этого случая Жанна, попавшая под покровительство Айвенго, пела в переходе каждый вечер.
Теперь ее никто не смел тронуть. Айвенго зорко следил за этим, хотя с Жанной ни разу не заговаривал.
Год 1977-й. Миледи
Неприметные «Жигули» припарковались в двух шагах от отделения милиции, и Малюля стала следить за выгрузкой из автобуса своих девочек. Приличия заставляли Малюлю чуть-чуть выждать, прежде чем идти на выручку.
Миледи вместе с остальными девушками запихнули в тесный «обезьянник», отделенный от коридора частой решеткой. Там даже присесть было не на что. Так они и стояли, задирая проходивших мимо милиционеров привычными шутками. Атмосфера была вполне дружеской, поскольку все тут встречались не впервые.
- Ты правда у «Националя» случайно оказалась? - спросила у Миледи платиновая Филя.
- Правда.
- Менты ни за что не поверят.
- А что они мне сделают?
- Вышлют из Москвы в двадцать четыре часа. И еще домой сообщат, что ты у «Националя» клиентов снимала. Да ты раньше времени не дрожи. Сашка парень неплохой. Просто работа у него собачья.
Неплохой парень как раз в этот момент подошел к решетке «обезьянника».
- Ну, с кого начнем, девчата? - спросил он, подмигнув. - С тебя, Филина?
- Всегда пожалуйста!
- Или вот с новенькой, - продолжил Саша, рассматривая Миледи. - Выходи!
И он загремел ключами.
- Если вдвоем в кабинете останетесь, - быстро шепнула Филя, - ты ему лучше дай. Поняла?
- Я без копейки, - тоже шепотом ответила Миледи.
- Да я не про деньги, дурочка…
Но Миледи не успела выйти из «обезьянника».
- Александр Иванович, - позвали Сашу из глубины коридора, - тут вас спрашивают.
- Кто?
- Дама. Говорит, срочно.
В конце коридора маячила Малюля.