Джером Клапка Джером
Наброски для повести
Пролог
Много лет тому назад, еще во дни моего младенчества, мы жили в большом доме на длинной, прямой, темно-бурой улице, в восточной части Лондона.
Днем эта улица была очень людная и шумная, а ночью — пустынная и тихая; редко расставленные по ней газовые фонари казались скорее маленькими маяками, нежели уличными светильниками; мерный топот полисмена, обходящего дозором свой участок, то медленно приближался, то так же медленно удалялся, исключая те мгновения, когда этот неутомимый страж общественной безопасности ненадолго приостанавливался, чтобы подергать дверь или окно, наводившие стража на сомнение, заперты ли они, или когда он светил своим ручным фонарем в один из темных переулков, которые вели к реке.
Окна задней стороны этого дома выходили на обширное старое кладбище, привлекавшее мое детское воображение своей таинственностью. Часто по ночам я потихоньку выползал из своей кроватки, вскарабкивался на высокое дубовое кресло, стоявшее под окном, и подолгу, не отрываясь, смотрел на ряды серых обветрившихся и покосившихся памятников, казавшихся мне призраками.
После долгих размышлений на эту тему я пришел к окончательному выводу, что это действительно призраки, и в конце концов так освоился с ними, что не только перестал бояться их, но даже почувствовал дружескую симпатию.
В одну из таких ночей, когда я сидел в кресле и любовался своими «призраками», я вдруг почувствовал на своем плече руку. Прикосновение к моему плечу этой небольшой, мягкой и теплой руки меня нисколько не испугало: я знал, кому принадлежит она, и доверчиво прижался к ней щекой.
— Зачем мамин гадкий мальчик встает по ночам и смотрит в окно? — раздается возле моего уха нежный родной голос, причем другая рука обхватывает меня за шею и мое лицо щекочут мягкие, шелковистые, душистые кудри.
— Я смотрю вон туда, вниз, на призраков, — отвечает «мамин гадкий мальчик» и еще крепче прижимается к милым рукам. — Их там много, очень много… Милая мама, знаешь, мне очень хотелось бы посмотреть на них поближе, — добавляю я, не выходя из своей задумчивости.
Но мать молча берет меня на руки и укладывает опять в постель, потом усаживается около меня и начинает тихим, ласкающим голосом напевать одну из моих любимых детских песенок.
И пока она поет, на мое лицо вдруг падает нечто такое, что заставляет меня приподняться и посмотреть ей в глаза. Уловив мой взгляд, мать уговаривает меня снова лечь и стараться скорее заснуть. Я повинуюсь, крепко зажмуриваю глаза и притворяюсь засыпающим. Мама, посидев с минуту около моей постели и уверившись, что ее «гадкий мальчик» заснул, осторожно поднимается и уходит, а я долго думаю о том, чем могла так огорчиться мама, что она заплакала.
Бедная, дорогая мама! Она была твердо уверена, что все дети — ангелы и что на них всегда существует усиленный спрос там, где им гораздо более подходящее место, чем на земле, поэтому так трудно удерживать их на ней, и ни на один день нельзя быть уверенным в том, что на следующий они не улетят туда. Наверное, моя детская болтовня о призраках заставила в ту ночь сильно страдать мою бедную маму.
Это я говорю потому, что после той ночи мне часто приходилось улавливать беспокойный взор матери, тоскливо устремленный на меня. Особенно зорко она наблюдала за мною во время моей кормежки, и по мере того, как эта операция благополучно подвигалась к концу, лицо матери все более прояснялось и ее взгляд становился менее тревожным.
Как-то раз, во время обеда, она шепнула на ухо отцу (дети вовсе не так туги на слух, в особенности, когда им не следует чего-нибудь слышать, как думают их родители):
— Кажется, он кушает с аппетитом?
— И даже очень, — так же тихо ответил отец. — По-моему, если он когда-нибудь заболеет, то не от чего другого, а от перекорма, — с улыбкою добавил он.
Мать радостно улыбнулась. Потом, когда дни проходили за днями, а мой аппетит не уменьшался, и вообще я не проявлял никаких признаков к переселению туда, она успокоилась на мысли, что ангелы, по-видимому, решили обойтись там и без моей компании.
Таким образом я рос себе да рос и с течением времени перестал верить в призраков, как и во многое другое, хотя, сказать по правде, в кое-что не мешало бы верить и взрослым людям. Но память о старом кладбище с его «призраками» вдруг воскресла во мне и вызвала в моем уме такое ощущение, точно я сам призрак, неслышно скользящий теперь по мертвым, безлюдным улицам, по которым когда-то, полный жизни, я быстро носился среди густой и шумной толпы.
Случилось это по следующему поводу. Однажды, роясь в давно не открывавшемся ящике старого письменного стола, я наткнулся на толстую, насквозь пропитанную пылью тетрадь, с крупной надписью на изорванной коричневой обложке: «НАБРОСКИ ДЛЯ ПОВЕСТИ». С сильно помятых листов этой тетради на меня повеяло ароматом давно минувших дней. А когда я раскрыл исписанные страницы, то невольно перенесся в те летние дни, которые были удалены от меня не столько временем, сколько всем тем, что было мною пережито с тех пор; в те незабвенные летние вечера, когда мы, четверо друзей (которым — увы! — теперь уж никогда не придется так тесно сойтись), сидели вместе и совокупными силами составляли эти «наброски». Почерк был мой, но слова мне казались совсем чужими, так что, перечитывая их, я с недоумением спрашивал себя: неужели я мог тогда так думать? Неужели у меня могли быть такие надежды и такие замыслы? Неужели я хотел быть таким? Неужели жизнь в глазах молодых людей выглядит именно такою? Неужели все это могло интересовать нас? И я не знал, смеяться мне над этой тетрадью или плакать.
Это был не то дневник, не то заметки «для памяти». Материал, во всяком случае, оказался богатый — плоды многих размышлений и собрание многих фактов, — и я, выбрав наиболее интересное, отделав, сгладив, кое-что урезав, кое-что добавив и приведя все в порядок, соорудил из всего этого нижеследующие главы.
Что я имел право так поступить, в этом может быть порукою моя совесть, которая принадлежит к числу довольно щепетильных. Из четырех авторов этих «заметок» тот, которого я вывел в них под именем Мак-Шонесси, схоронил все свои притязания на них вместе с собою под шестифутовым слоем прожженной солнцем почвы африканской пустыни. У того, кто фигурирует под именем Брауна, я заимствовал очень немного, да и это немногое с полным спокойствием могу назвать своим, благодаря тщательной обработке его сырого материала.
От «Джефсона» я имею письмо, отправленное с одной из станций, находящихся в глубине австралийского материка. Это письмо гласит следующее: «Делай со своей находкой, что хочешь, дорогой друг, только, пожалуйста, не привлекай меня к участию в твоих литературных замыслах и предприятиях. Спасибо тебе за выраженные тобою лестные для меня сожаления, разделять которых я, однако, не могу. Я совсем не был приспособлен к литературной деятельности, и слава богу, что вовремя успел понять это. Некоторым беднякам так и не удалось постигнуть это. (Не бойся, я говорю не о тебе; мы тут все охотно читаем твою стряпню, когда у нас нет другого дела, и она нас всегда забавляет.) Принятый мною образ жизни вполне подходит мне. Я люблю сидеть на спине коня или верблюда и жариться на солнце. Конечно, в твоих глазах мой образ жизни должен казаться тебе крайне «некультурным». Но что же делать, если он соответствует моей натуре больше, чем писание книг? Кроме того, ведь и без меня слишком много бумагомарателей. Мир так занят писанием и чтением, что совсем не имеет времени на созерцание и размышление. Знаю, ты на это возразишь мне, что книги — прикрепленные к бумаге мысли, а я возражу на это, что такое мнение — простой самообман писателей. Приезжай-ка ко мне сюда, дружище, и побудь хоть одну ночку в обществе только глупой скотины, как часто делаю я, упершись взглядом в бездонное небо, и тогда, быть может, поймешь и ты, что книги — совсем не мысли, а лишь выдумки. То, о чем в действительности мыслит человек, всегда остается внутри него, в гробовом безмолвии, невысказанным, а то, о чем он пишет, — в сущности не что иное, как простой суррогат мыслей, которые он желает внушить публике, обманывая и публику и самого себя…»
Бедный Джефсон! Одно время он так много обещал, хотя, впрочем, всегда отличался некоторыми странностями.
Д. К. Д.
I
Когда однажды вечером, вернувшись домой от моего друга Джефсона, я сообщил своей жене, что намерен написать повесть, та выразила полное сочувствие моему намерению, заметив, что она не раз удивлялась, почему это раньше не приходило мне на ум.
— Нынче все пишут такие повести, которые никуда не годятся; даже противно читать их. Что же касается тебя, то я уверена, что ты напишешь такую вещичку, которая понравится всем и прославит тебя на весь мир, — с живостью добавила она.
Милая Этельберта! Она всегда была чересчур высокого мнения о своем муже. Но это наших отношений никогда, однако, не портило.
Когда же я, далее, оповестил ее о том, что моим сотрудником будет мой друг Джефсон, она тоном сомнения произнесла «о!», а когда я прибавил, что, кроме того, со мною намерены сотрудничать и Селькирк Браун и Мак-Шонесси, она снова произнесла свое «о», но уже в тоне, не допускавшем с моей стороны и тени сомнения в том, что проявленный было ею интерес к моему намерению совершенно улетучился.
Я старался доказать ей, какие особенные преимущества связаны с нашим планом.
— Видишь ли, дорогая Этель, — говорил я, — повесть одного человека дает нам только его собственные мысли, нашу же повесть будут составлять собирательные, так сказать, силы четырех умных и просвещенных людей. Таким образом, публика за обыкновенную цену, то есть за цену, которую она платит за труд одного писателя, получит труд целых четырех и ознакомится с их мыслями, мнениями, убеждениями и мировоззрениями.
— Кроме того, имей в виду, Этель, что мы вовсе не намерены всовывать в свою повесть какие-нибудь будничные, обыкновенные мыслишки, — мы хотим наполнить ее всеми теми знаниями и умными мыслями, которыми обладаем все четверо порознь, лишь бы только книга выдержала столько премудрости. После этой повести мы больше ничего уж не станем писать, потому что будем не способны на это; да нам и не о чем будет писать. Этот наш совокупный труд должен представлять собой нечто вроде окончательной распродажи всего нашего умственного имущества. Мы вложим в эту книгу все, решительно все, чем богаты наши четыре головы.
В ответ на мою восторженную тираду Этельберта плотно сжала свои розовые губки и что-то пробормотала про себя, а вслух заметила, что, наверное, все это будет делом одного, а вовсе не четверых.
Эта невысказанная насмешка задела меня за живое, и я с жаром возразил, что нехорошо думать о других только одно дурное и что каждый человек имеет право ожидать у своего домашнего очага полного сочувствия от близкого человека.
Этельберта ответила, что она вполне сочувствует мне и даже Джефсону, которого все-таки начинает считать довольно порядочным и рассудительным человеком.
Насчет бедняги Мак-Шонесси Этельберта выразилась еще беспощаднее. Она сказала, что если бы нам и удалось извлечь из него все его знания, то этого материала едва ли хватило бы на самую маленькую страничку, — так стоило ли ради этого возиться с ним?
Такая суровая оценка Мак-Шонесси моей женою явилась впоследствии, а с первого знакомства с ним она была от него в восторге.
— Ах, какой умный человек этот твой приятель! — восклицала она после этого знакомства. — Он, кажется, знает все на свете.
Определение это было очень точное. Мой приятель действительно казался всезнайкой. На первых порах он представлялся до такой степени начиненным всякого рода знаниями, что становилось прямо страшно за него: ну-ка он сломается под таким непосильным для одного человека бременем? В самом деле, я сроду не видывал такого скопления всевозможных сведений, как у него. Но, к сожалению, все эти сведения на практике никуда не годились. Бог его знает, откуда он нахватался всего этого и почему, давая советы другим, он никогда не применял своих знаний к делу лично.
Этельберта была очень еще юна и очень наивна, когда только что сделалась миссис Джером. Она так гордилась своим замужеством, что мясник, у которого она вскоре после нашей свадьбы стала было забирать провизию, лишился ее как покупательницы только потому, что до ошибке назвал ее «мисс» и просил передать поклон ее матери. Бедняжка вернулась домой сильно обиженная и сквозь слезы говорила, что она, быть может, еще и не похожа на замужнюю и даже кажется негодной быть чьей-либо женою, но нельзя же выносить, чтобы какой-то торговец позволял себе высказывать это ей прямо в глаза!
Разумеется, она была совершенно еще неопытна в хозяйстве и, сознавая это, всегда относилась с сердечною признательностью к тем, которые могли дать ей полезные советы и указания. Поэтому Мак-Шонесси, дававший пока только теоретические советы, и показался ей кладезем всякой хозяйственной премудрости.
Мак-Шонесси, между прочим, научил ее новому «научному» способу раскладки дров в плите. Мой приятель утверждал, что дрова обыкновенно кладутся совершенно неправильно, наперекор всем законам природы, и объяснил, как нужно класть их правильно. Он красноречиво доказывал, сколько при его способе сберегается труда и времени, не говоря уж о том, какое большое количество получается угля. Посредством спичек он даже показал, как именно нужно делать эту раскладку, и Этельберта тотчас же по его уходе бросилась в кухню, чтобы поделиться новым знанием с нашей служанкой.
Та совершенно спокойно выслушала указания насчет «научной» раскладки дров в плите и, когда жена окончила свои подробные объяснения, просто спросила:
— Стало быть, теперь класть дрова по-новому?
— Да, Аменда, с завтрашнего дня вы будете класть дрова так, как я вам объяснила, — ответила жена. — Пожалуйста, не забудьте.
Смирнов Алексей
Пограничная крепость
Алексей Смирнов
Пограничная крепость
От автора
Автор приносит извинения в связи с возможным оскорблением чувств работников органов правопорядка и госбезопасности, чья профессиональная деятельность была, по всей вероятности, освещена искаженно. Впрочем, это касается технических и процессуальных деталей. Кроме того, как будет видно из содержания, подобные промахи простительны по причине зыбкости существования самих органов.
Кроме того, автор не может отказать себе в удовольствии и сообщает, что совсем недавно, когда роман был уже почти закончен, он встретился с главным героем в метро. Главный герой не узнал автора. Он держал себя так, словно никакого автора не было и быть не могло. Возможно, он и в самом деле ничего не знал. А на плече у него... на плече у него сидел...
...Любые совпадения с \"реально существующими\" лицами случайны, но неизбежны.
Часть первая
Надо в дорогу, дорогу, дорогу
Мне торопиться:
Надо узнать мне, надо узнать мне
Что я за птица.
А почему, а потому:
плохо на свете, плохо на свете
Жить одному, жить одному,
жить одному.
Детская песенка
Глава 1
- Отойди! Отойди отсюда, урод!..
Но урод упоенно водил видеокамерой, снимал - наглый, волосатый, распущенный. Чавкал резинкой, прикидывался глухим. Спецназовец пошел к нему быстрыми шагами, тот по-собачьи отпрыгнул, будто ему отдавили лапу.
С лапой решили обождать: успеется.
- Еще раз увижу...
Снимавший нагло возразил на это, что телеканал, которому он служит, культовый, передача - знаковая, сам он чумовой, а съемка проводится в рамках - и это слово он выпалил без запинки - наиломовейшего проекта.
Черная пятерня прихлопнула объектив - к полному удовлетворению оператора. Теперь материал был готов. Жирная точка, она же клякса. Удавка на шее свободной прессы, мужество съемочной группы и неприкрытый произвол полный комплект.
Тем временем невдалеке от них шел деловой разговор:
- Выяснили, кто здесь живет?
- На третьем этаже - Вова-Волнорез, палатки держит на левом берегу. Вон его ауди.
- Он дома?
- Должен быть.
- Хорошо. Еще?
- Все пока, в первом прикиде.
- Пройдешься по квартирам. Понюхаешь, поспрашиваешь.
- Понял.
- Вову не трожь. Сам пойду.
- Ясно.
Де-Двоенко, носатый лысеющий мужик лет сорока, был похож на кладбищенского ворона. Правда, в нем не чувствовалось мудрости, присущей этому роду птиц. Он выщелкнул сигарету, чиркнул спичкой и тут же услышал крики: за угол! за угол!
Из опасного подъезда на цыпочках вышел сапер, державший в руках взрывное устройство.
- Черные подложили, - Дудин тоже закурил.
- Ну.
Человек в камуфляже аккуратно положил коробочку на землю, начал распрямляться и вдруг замер. Похоже, он что-то заметил. Да, точно заметил потому что заорал:
- Ложись!..
И сам, подпрыгнув, упал лицом обратно, в подъезд. Нерационально, успел подумать Де-Двоенко. Его же завалить может. Или, напротив, умно? Ноги посечет, задницу...
Тут бомба взорвалась.
Вполне приличный взрыв - не самый, конечно, сильный, не слишком громкий. Вове-Волнорезу крупно повезло, но это только в том случае, если в планы преступников заранее не входило ограничиться устрашающей акцией. Бомбу заложили под отопительную батарею, на первом этаже. Чуть выше, на закопченной стене, была нарисована питательная кислотная поганка, а рядом веселое личико, разъяснявшее, что со всеми вами скоро случится. Вова-Волнорез спасся чудом. Скорее всего, механизм должен был сработать, когда он входил в парадную.
Со всех сторон зазвучали отчаянные крики, полетела злобная брань, несколько человек бросились к саперу. Дудин, стоявший с разинутым ртом, перевел взгляд на забытую сигарету. Столбик пепла упал на его рыжий ботинок, а Де-Двоенко уже шагал решительным шагом к покореженным дверям. Дудин отшвырнул окурок и поспешил следом, на ходу вынимая из-за пазухи деловой блокнот. Он растолкал людей, отпихнул пляшущего бестолкового доктора, мимоходом взглянул на пострадавшего, который медленно поднимался на четвереньки и мотал головой.
...Первый этаж разочаровывал. В квартире под номером одиннадцать произрастал на поганочный лад, от настенного гриба научившись, гражданин Будтов, Захария Фролыч. Не было ни дверной ручки, ни звонка, но был почему-то резиновый коврик. Дудин, когда ему отворили, втянул воздух и вспомнил отделение милиции, обезьянник. И, пожалуй, кабинеты некоторых сотрудников. Пахло сложным органическим составом из лаборатории Франкенштейна. Возле дверей стояла готовая сеточка с нестандартной посудой, которую мало где берут, но надо знать места. Захария Фролыч знал.
- Лейтенант Дудин, - рассеянно представился Дудин, зыркая по сторонам. Лицо у него было рыхлое, словно пропущенное сквозь сито, а после снова слепленное, как казенная котлета. Из страшной кухни вышел сильно пьяный кот, завалился. Некоторые коты и вообще животные умеют притворяться мертвыми, но этот притворялся живым. Будтов с привычным подобострастием начал кивать, дыша при этом в себя.
- В вашем подъезде обезврежено взрывное устройство. Мы ищем свидетелей. Вы никого не видели?
Захария Фролыч помотал головой и произвел отрицательный хрип.
- Незнакомые люди? Подозрительные предметы? - Дудин убрал блокнот за спину.
- Боже упаси, - сказал Будтов категорично. - Я тут всех знаю, - и он неопределенно махнул рукой. - Это бизнесмена хотели взорвать.
- Какого бизнесмена? - прищурился Дудин.
- Того, что на третьем этаже, - Захария Фролыч заговорил осторожнее. Вова-Волнорез, который постоянно натыкался на спящего в подъезде Будтова, не раз грозился вытравить его пятновыводителем.
- Вы с ним, разумеется, не знакомы?
- Так вот же! - солидарно хохотнул Будтов, указывая на сеточку. Он намекал, что их с бизнесменом интересы не пересекаются.
- Советую сидеть дома, - бросил на прощание Дудин и тоже показал на сеточку, очень доходчиво.
- Все-все! - несостоявшийся свидетель выставил руки, отрицая самую мысль о странствиях и путешествиях. Кот излучал запредельное блаженство.
Дудин развернулся и позвонил в квартиру номер двенадцать. Ему не ответили.
Тринадцатая квартира, находившаяся уже на втором этаже, тоже молчала. В четырнадцатой сидел перепуганный молодой человек, по виду - студент.
- Я ничего не заметил, совсем ничего, - заговорил он быстро, приглашая Дудина войти. Тот жестом отказался: чего входить, если ничего не заметил. Черт побери, я только-только пришел, и дверью еще хлопнул, входной.
- Ну, а людей? - спросил Дудин. - Вы не видели устройства, понимаю, но как насчет посторонних людей?
- Да-да, - кивнул возбужденный жилец. - С утра какие-то крутились, что-то варили, тянули шланг. Кто же мог подумать... У меня стекло вылетело.
Пришлось войти.
- Значит, тянули шланг, - Дудин занес над блокнотом карандаш. Представьтесь, пожалуйста.
- Цогоев, Дато Арсенович, - сказал молодой человек упавшим голосом.
Сыщик замер.
- Прописаны?
- Да, конечно, конечно! - Цогоев бросился за паспортом.
- Чем занимаетесь?
- Торгую на вещевом рынке.
\"Студент, разорви тебя, - подумал Дудин. - Действительно, Дато, если приглядеться. А сразу не скажешь. Ну, голуба, ты попал\".
- Во сколько вы видели рабочих?
- Утром, утром, часов в десять.
- Сколько их было?
- Я видел двоих. Но у них во дворе какая-то машина стояла, так что, может, еще кто-то был.
- Лиц не запомнили?
- Ну, кто же знал. Рабочие же - в ватниках, штанах своих... сапоги на них были резиновые.
- Плохо. Разговоры разговаривали?
- Что-то бормотали, но я не слышал. Я торопился.
- Куда?
- На вещевой рынок.
- Разрешение есть?
- Есть, есть разрешение...
Цогоев снова метнулся к вешалке, начал шарить в кармане кожаной куртки.
- А где они варили?
- Да там и варили, возле батареи - где бомба...
- А откуда вы знаете, где бомба?
- Так слышал... все кричали...
- Кого знаете из соседей?
- Никого не знаю?
- Что так?
Молодой человек с преувеличенным недоумением пожал плечами.
- Не знаю... Мне никто не нужен.
- А с Волнорезом давно знакомы?
Цогоев на секунду замялся, и Дудину этого хватило.
- В каких вы отношениях с Волнорезом?
- Так... здороваемся...
- Но вы же никого здесь не знаете.
- Его немножко знаю.
- Почему сразу не сказали?
- Забыл.
- Ясно.
Дудин вздохнул и вынул рацию.
- За что, начальник? - ужаснулся Цогоев, и вот теперь его этническая принадлежность сделалась совершенно очевидной.
- За то, что темнишь, - отозвался лейтенант. - Будешь темнить и дальше - в свидетелях не задержишься. Сейчас поедешь с нами.
Тот обмяк, но говорить ничего не стал. \"Опытный, - усмехнулся про себя Дудин. - Ну, подожди, крыса. Бомба не бомба, а что-нибудь за тобой да водится\".
Он дождался подкрепления и, когда Цогоева повели вниз, живо представил трех богатырей: какие они были бы со спины, в масках-чулках, на буланых конях, с бесшумными автоматами - как они обитают в чистом поле, высматривают Золотую Орду. Отогнав фантастическое видение, Дудин вознесся выше, на третий этаж. Дверь в квартиру Вовы-Волнореза была распахнута; внутри уже не вороном, но выпью, носатой и грустной, маячил Де-Двоенко.
- Эй! - позвал он лейтенанта. - Притормози-ка, зайди.
Вова-Волнорез, крутя по привычке пальцами, озабоченно торчал у него за спиной. Дудин, оценив его брюхо, прикинул в уме тротиловый эквивалент и почесал в затылке.
- Знаешь, что он говорит? - Де-Двоенко кивнул на Волнореза.
\"А он что - разговаривает?\" - едва не спросил Дудин и пожал плечами, выказывая полную неосведомленность.
- Он говорит, что был на Цейлоне, - вздохнул Де-Двоенко.
Сыщик поднял брови, ожидая продолжения.
- Торговал там слона, - Де-Двоенко достал очередную сигарету. Толковал с тамбовскими. И вот вернулся: неожиданно. Понимаешь?
- Слона, понимаю, - согласился Дудин.
- Оставь слона в покое. Он неожиданно вернулся, сечешь? И никому не сказал. Его ждали через четыре дня.
Дудин посмотрел на Вову с откровенной ненавистью, желая, чтобы предмет переговоров объявился в квартире и начал размахивать хоботом среди фарфора и антиквариата.
- Не меня это пасли, братан, - вмешался Вова, говоря о том, про что Дудин и так уже сообразил. - Я сразу, как рвануло, прозвонился, кругом могила.
- Ну, так не бывает, - сказал Дудин с сомнением. - Кто-нибудь всегда знает.
- Никто не знал, - настаивал Вова. - И даже если бы знали... киллер с понятием разве так сделает? Это сявки какие-то, лохи... Может, отморозки из мелких, кислотники - здесь их до, - и он провел растопыренной ладонью по горлу. Приосанился: - Я человек деловой, и если уж меня валить, то тоже по-деловому... Тачку бы взорвали или снайпера навели. А не на первый этаж, под батарею...
- А что это вы такой смелый, Волнорез? - спросил вдруг Де-Двоенко. Кто это вам здесь братан? Какие-такие у вас дела, за которые валят?
Вова стал серьезным и предупредительным:
- Извини, командир, занесло. Переволновался. Ты мне, если что надо, только скажи... У наших с вашими мир да любовь. Может, по стаканчику?
- Не стоит, - холодно отозвался Де-Двоенко. - Мы будем разбираться, Волнорез. Будем копать. Это вам не шутка, взрывать подъезды. В следующий раз подгонят грузовик с пластидом и снесут весь дом к чертям, для верности. Снайпера ему, понимаешь, найдут...
Он повернулся и начал спускаться по лестнице. Дудин двинулся следом.
- Из города не уезжайте, - бросил он через плечо.
Волнорез кивнул. Он уже запихнул себе в ухо сотовую трубу.
- Сейчас понаедут, - буркнул Де-Двоенко, запахивая плащ.
- Мне - как? - спросил Дудин, когда они вышли. - Два этажа осталось. Два с половиной.
- Делай, как еще, - раздраженно ответил тот. - А что на первых двух?
- Алкаш, ни хрена не видел, - доложил лейтенант. - Думаю, кемарил или по помойкам ходил. Второго прибрал, подозрительный. Черный, на рынке ошивается, под культурного косит. Может, это его заказали?
- Может, может... Он где?
- В машине. Твердит, что видел утром слесарей. Варили-паяли, тянули шланг.
- Зайди в жакт, проверь.
- А как же, будет сделано.
- Черного потом тряхани. Не это, так что другое вылезет.
- Понял.
- Волнореза не трожь, поберегись. Я сам.
- Слушаюсь.
- Давай, шуруй наверх, заканчивай.
- Есть.
\"Есть\", - с тоской подумал Де-Двоенко, передразнивая преданного, блеклого Дудина. Тот снова скрылся в подъезде. Что есть-то? Ну, пускай пройдется. Прихватит пару-другую обезьян, и вся любовь.
Он злобно оскалился - предварительно оглянувшись: не видит ли кто. Мерзавцы, канальи... Кто так делает? Новостей насмотрелись - не могли ножом, в переулке! \"Слесаря\", надо же! Изжарить. Сослать недоумков на марсово поле чудес, спалить их на вечном, холодном огне... Этот идиот, конечно, сходит в жакт, узнает, что слесарей никто не посылал, загорится... Ну, пусть ищет ветра в поле.
Де-Двоенко, мрачнее тучи, сел в машину. Оглянулся, презрительно посмотрел на Цогоева, маячившего за решеткой.
- Поехали в отдел, - велел он водителю.
...Тем временем Будтов, который горел и не сгорал без всякого холодного огня, грезившегося майору, осторожно приоткрыл дверь и высунулся. Сеточка позвякивала, суля капиталец. Десять минут - и Захария Фролыч сделается состоятельным человеком. Он станет единоличным и полноправным обладателем \"льдинки\".
Никто не заметил, как щуплый, порывистый в движениях субъект переходного возраста вышел на цыпочках из квартиры, выглянул на улицу. Милиция все еще здесь - это очень плохо, но дело безотлагательное, а Захария Фролыч, когда случалось у него безотлагательное дело, перемещался по воздуху - бесшумный и незаметный.
Он быстро вышел и, сливаясь с кустами акации, дворовыми скамейками и грязными панелями дома, шмыгнул за угол. Сердце стучало, щеки и горло пылали. На лбу выступил жирный пот. Удачно, Захария Фролыч, ничего не скажешь. Тонкое мастерство, высший пилотаж. Як-истребитель.
Будтов зашагал прочь, стараясь не звенеть пивными бутылками - светлыми. Принимать предпочитают, как известно, темные: зеленые и коричневые, а где принимают светлые, знал только Захария Фролыч. Ну, понятно, еще несколько сведущих людей знали тоже. Будтову, прорвавшемуся сквозь оцепление, хотелось петь, но он сдерживался, потому что не время пока.
Автомобиль вынырнул внезапно, из-за мусорных бачков. Будтов шел подворотнями и ничего такого не ждал.
Фары зажглись, сообщая, что система самонаведения запущена. Захария Фролыч, спасая посуду, вжался в желтую стену с такой силой, что даже чуть-чуть отпечатался на штукатурке.
Безумный \"фиат\" промчался мимо, чиркнув по впалому животу. Хрустнуло ломкое ребро, давно страдавшее от недостатка кальция и фосфора.
Взвизгнули тормоза, машина резко остановилась и стала разворачиваться.
Будтов бросился бежать. Ездят, гоняют...
Его носило дворами - простыми и проходными - пока не вынесло на шумную вечернюю улицу. Он, до судороги в пальцах сжимавший сеточку, оглянулся: пусто. \"Фиат\" исчез.
Глава 2
Подъехав к отделению и выйдя из машины, Де-Двоенко увидел, как в двери вводят поющую и бьющую в бубен харе-кришну, в количестве восьми человек.
- Зачем? - спросил он устало.
- Назойливое приставание к гражданам, - весело улыбнулся сержант. Обкурились!
\"Что за болван, - подумал Де-Двоенко. - На ночь глядя, не было у бабы хлопот\".
- Кавказца закрой, - он, сутулясь, взбежал по ступеням и нырнул в здание. Не отвечая на оклики, взлетел наверх, к полковнику Андонову. Внизу тем временем потихоньку начиналась Индия.
Полковник, несмотря на поздний час, был на месте - иного Де-Двоенко и не ждал. Андонов, сняв китель, сидел за столом и пил грейпфрутовый сок. Перед ним лежал раскрытый на третьей странице роман, написанный в жанре киберпанка.
Увидев мрачное лицо Де-Двоенко, полковник расплылся в притворной улыбке.
- И в чем же дело? - спросил он вкрадчиво. Одновременно он стал подниматься из-за стола: длинный, поджарый, с прозябшим взглядом. Для улыбки лицо его оказалось слишком узким, так что рот, растянувшись, начисто отрезал подбородок, и нижняя челюсть двигалась, как у куклы, как будто кто-то внизу дергал ее за веревочку.
- Живой, - промямлил Де-Двоенко про то, что и так было ясно.
- Понимаю, - зловеще кивнул Андонов, огибая стол.
- Первый блин, товарищ полковник. Я хочу сказать, комом.
- Угу.
Начальник взял Де-Двоенко за дряблое горло. Клювовидный нос майора запрокинулся.
- Собака! Ты что - ребенок малый? Сложное задание? Обстановка помешала?
- Виноват.
- Мне какое дело, что ты виноват! - заорал Андонов, не боясь быть услышанным. Полковник орал всегда, это знала каждая собака. - Спросят-то с меня! Меня раком поставят!.. Почему бомба?
- Решали непосредственные исполнители, товарищ полковник...
- Ах, вон оно что! С какой же стати?
- У них рука набита, им виднее...
- А ты, ты на что? !
- Виноват, - повторил Де-Двоенко, задыхаясь. Кольцо костлявых пальцев сжималось. - Не проследил... положился...
- Но бомба-то, бомба?... .Почему бомба, я тебя спрашиваю? Почему тогда не \"Тополь-М\"? Боевые газы?
- Исправим, товарищ полковник...
- Исправим!.. Вы бы еще со спутника прицелились! Хватило бы кривого ножа...
- Думали, наверно, замести следы...
- О, мой бог, - Андонов отпустил Де-Двоенко и взялся за виски. - Следы. Зачем их заметать? Кто их увидел бы, эти следы, если б у вас, пораженцев, все получилось?!.. Всем было бы до фонаря... Значит, заранее рассчитывали на провал! Вот оно! Заранее! А почему?
И полковник, вздохнув, вернулся к горлу.
- Переметнулись? - спросил он тихо, участливо - и тем более страшно. Продались? Я вас насквозь вижу! - снова закричал Андонов, грозя пальцем. Что молчишь?
Де-Двоенко глотал воздух, пытаясь всеми мускулами лица объяснить, почему он молчит.
- Лично вернешься и все доделаешь, мерзавец, - сказал полковник, яростно раздувая тонкие ноздри. - Срок - сутки. Нет - двенадцать часов. Или даже десять. Дьявол тебя оближи - ведь и часа достаточно! Ты мне ноги должен целовать...
Де-Двоенко поспешно задергался, намекая, что этот свой долг он готов исполнить безотлагательно. Отпущенный, он действительно повалился на колени и вытянул губы трубочкой, целясь в ботинок.
Андонов пнул его в щеку:
- Время, время!..
Де-Двоенко суетливо вскочил, быстро отряхнулся и попятился к выходу, но Андонов знаком приказал ему задержаться еще чуть-чуть.
Полковник шагнул к столу, снял телефонную трубку, набрал номер.
- Говорит Плюс Девятый, - произнес он почтительно. - Докладываю: полеты разобраны. Исполнителю поставлено на вид. Делаю все возможное...
Из трубки выскочила длинная, зубастая пасть, схватила полковника за ухо, стала трепать.
- О-ох! - простонал Андонов, синея лицом и не осмеливаясь защититься.
- Ррра... ррракалья... - рычала пасть в промежутках между укусами. Рррниже... ниже тррубку опусти... Тварррь... Еще ниже...
- На, побеседуй, послушай, - просипел полковник из последних сил, протягивая трубку Де-Двоенко.
* * *
Послушав трубку, Де-Двоенко, побежал выполнять задание дальше. На бегу, держась за ухо, он вытащил из кармана теперь уже свой собственный сотовый телефон: с одной-единственной кнопкой. Спрятался в кабинке сортира, надавил.
- М-да?.. - немедленно ответил хриплый голос.
- Т-т-ты, сантехник, - застучал зубами Де-Двоенко. - Ты что натворил?
- Исправим, - бодро заверил невидимый хрипач.
- Срок - восемь... нет, шесть часов! - тот в изнеможении опустился на стульчак. - И только посмейте еще раз...
- Да мы хотели, как вернее, - обиженно ответил голос. - Какой-то негодяй заметил и позвонил. Все было бы справно. Мы ждали, он к вечеру выползет - и привет...
- Не надо ждать! - взвизгнул Де-Двоенко. - Ноги в руки - и за дело! Застрелите, разрежьте на куски, утопите - только скорее!
- Уже работаем, - примирительно сказали в трубке. - Не волнуйся, Плюс-Двенадцать, не подведем.
- Не подведем, - шепотом передразнил Де-Двоенко, отключаясь. \"Ах, силы небесные...\" Вышел из кабинки, заглянул в остальные: проверил, не слышал ли кто. Убрал телефон и спустился вниз, в дежурку.
- Черный где? - спросил он требовательно.
- Который Цогоев?
- Ну да, да, да!
- Так вон он, товарищ майор, в угол забился.
- Тащи его, падлу, наверх. Наручники захвати, и противогаз тоже. И позови Папана.
- Он, товарищ майор, на больняке.
- Что? На больняке? Какой, к лешему, больняк такому бугаю? Что с ним?
- Палец вывихнул, на правой ноге, когда дубасил. Большой. Торчит и не ложится, как этот самый.
- Тьфу, - плюнул Де-Двоенко. - Производственный травматизм. Сачок. Ну, сам пойдешь.
Дежурный, поигрывая ключами, приблизился к клетке.
- Бонжур, - сказал он обезумевшему от ужаса Цогоеву.
* * *
Сеточка Будтова, обогащенная уменьшительным суффиксом, казалась сеточкой лишь одному Захарии Фролычу - по принципу \"своя ноша не тянет\". Будучи вовсе не сеточкой, а огромной, битком набитой авоськой, окрыленному Будтову она представлялась невесомой. Он горы мог свернуть, предвкушая \"льдинку\"; суффикс, таким образом, помимо уменьшительного значения, имел еще ласкательно-заботливый смысл. В магазине скорой помощи, которая оказывалась круглосуточно, то есть двадцать четыре часа, сеточка была развязана, а ее содержимое расставлено по ящикам. Будтов разбогател. Он постоял в продуктовом отделе и посмотрел, как неизвестный мозжечок-с-ноготок хитрит и пытается сэкономить, выкраивая что-то для себя из колбасных семейных денег. Сколько останется сдачи? Один неосторожный взмах ножом способен перерезать крылья вместе с душой. Налюбовавшись, Захария Фролыч телепортировался в отдел бытовой химии, где сделал покупки.
Карманы Будтова оттопырились; сам же он зашагал к пустырю, где возле штабеля сырых, прогнивших досок околачивался Топорище.
Топорищу было лет тридцать-шестьдесят, свое прозвище он заработал как производное от фамилии \"Топоров\", которую друзья его узнали случайно, во время антитеррористического милицейского рейда. Тогда у Топорища еще был паспорт, но его, отобрав посмотреть, тут же порвали на части, а самому Топорищу дали в морду. С тех пор, лишившись документа, он уже не мог носить свою звучную, солидную фамилию, и в кличке теперь воплощался остаток утраченного достоинства. Все эти события развернулись за какие-то месяц-полтора - именно столько прошло с момента первого появления Топорища, однако всем казалось, что он был здесь всегда и всегда будет. Или не будет.
- Ххооо, - засипел Топорище, взмахивая рукой.
Захария Фролыч, не отвечая, степенно присел на доски и вынул \"Приму\".