«Интересно, что с этими-то будет? — подумал Антон, имея в виду „коренных“ мокрушинских, выступивших на стороне нападавших. — Наверное, тоже ничего хорошего. Хотя надо посоветовать Ирине Ивановне, пусть отрабатывают свои злодеяния ударным трудом. Все больше толку, лишние руки не помешают…»

Иногда Паола останавливалась, чтобы оглядеть меня: руки в боки, подбородок вызывающе вздернут вверх.

Ирина Ивановна как раз попалась на глаза — серьезная, с тесаком в руке — поэтому Антон решил отложить разговор до более удобного момента. Он вернулся к дому и поднялся на крылечко, решив, что на сегодня с него достаточно баталий.

— Де Сантис, — цедила она сквозь зубы. — Интересно, как тут оказалась такая замарашка?

Открыл дверь — чего ж так темно-то внутри? — и сказал:

И даже если во мне бурлила злость, я молчала, потому что за серыми стенами школы лежал путь к свободе, и я никогда не позволила бы чужим насмешкам встать у меня на пути.

— Привет, Лара.

По утрам мы по-прежнему встречались с Микеле, и я во всех подробностях рассказывала, что случилось со мной в школе. Рюкзак у Микеле всегда был почти пустой. Только куча каких-то записей шариковой ручкой, строчки которых сплетались между собой в глубинах электрической синевы ткани рюкзака.

— Привет, Кловун, — отозвался из темноты знакомый голос Матроса.

— А книги ты не носишь? — спрашивала я у него.

— А зачем? Я их наизусть знаю.

Микеле не питал особой симпатии к своему учителю литературы, которого называл зомби: высокому, очень худому, с кожей как папиросная бумага и темными кругами под глазами; на висках — пучки ярко-синих жилок.

— Гребаный засранец, — бросал мой друг. — Когда-нибудь он будет иметь дело со мной.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Я с недоумением смотрела на него. Моя новая школа создала пропасть между прошлым и настоящим, и теперь наш район часто казался мне совершенно незнакомым местом.

— Мике, ты же знаешь: если не будешь учиться, тебя исключат.

— Да насрать, Мари, меня тошнит от школы.

Мы шли так оставшуюся часть пути до Петруццелли, обсуждая во всех подробностях нападки Касабуи и зависть богатых, но не особенно сообразительных девушек. Потом я пародировала сестру Линду, подражая ее акценту и гортанному голосу, и мы хохотали во все горло, пока не приезжал автобус.

В долгие июньские дни, когда ручьи пересыхают, их влага сохраняется в травинках, точно в русле, и стада из года в год пьют из вечного зеленого источника, а косари запасают им оттуда же их зимний корм. Так и наша человеческая жизнь лишь отмирает у корня и все же простирает зеленые травинки в вечность. Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»
— Увидимся завтра, — прощался Микеле, почесывая затылок.

Наверное, то, что Матрос и Золотой оказались в результате именно в «их» доме, где находились Лариса и ребенок, было случайностью. Именно той случайностью, которая происходит раз в год, а может быть, в сто лет. Антон помнил, что в 1944 году газета Daily Telegraph напечатала кроссворд, содержащий все кодовые названия секретной операции по высадке союзнических войск в Нормандии. В кроссворде были зашифрованы слова: «Нептун», «Юта», «Омаха», «Юпитер». Разведка кинулась расследовать «утечку информации», но составителем кроссворда оказался старенький школьный учитель, озадаченный столь невероятным совпадением не меньше военнослужащих.

Я улыбалась, глядя, как он кривляется и подбрасывает свой рюкзак, чтобы привлечь мое внимание. Круглое чистое лицо мальчишки, который всем нравился. Люди считали его безобидным, слишком молчаливым и вежливым, не способным обидеть даже муху. Мы почти забыли, чей он сын. Иногда, когда мы с Микеле были рядом, я вспоминала, как в детстве боялась, что он внезапно вытащит на свет скрытое зло, унаследованное от отца; ту черную смолистую жижу, которая рано или поздно изменит его даже внешне. Со временем я убедила себя в нелепости этой мысли, но иногда она возвращалась и мучила меня по ночам. Сны всегда были одинаковыми, они пугали не только образами, но и запахами, надолго застревавшими в ноздрях после пробуждения: вонь кошачьей мочи и гнилых водорослей.

Сейчас произошло то же самое. Что бы двум предводителям уголовников оказаться в другом месте? Мало ли домов?

Во сне я бродила в каких-то камышовых зарослях, а потом замечала знакомые развалины Торре Кветты. Я присаживалась среди камней, чтобы украдкой понаблюдать за морем. И тут вдруг замечала Микеле: он лежал на песке, безмолвный и выпотрошенный, черви выползали у него изо рта и глазниц, он протягивал руку, еще живую, чтобы попросить помощи, но я кричала и просыпалась, а потом прибегала мама проверить, что со мной случилось.

«Стоп, — мысленно одернул себя Антон. Они ведь, скорее всего, ничего не знают о его истинной роли в событиях. „Привет, Лара“ — ничего не значит. Что он еще мог сказать девушке, предупредив ее, что это именно он входит в темное помещение?»

— У тебя слишком живое воображение, Мари, твой мозг не отдыхает даже ночью. Это потому, что ты была лунатиком в раннем детстве.

— Здорово, Матрос, — сказал Антон, стараясь держаться как можно спокойнее.

Винченцо ворчал, поскольку мои крики его будили. Он ругался на меня, потом отворачивался и говорил, чтобы я больше не смела шуметь и мешать ему высыпаться, поскольку утром ему надо на работу. Но однажды вечером именно Винченцино заставил меня понять смысл этого сна.

Чиркнула спичка, загорелась самодельная свеча, еле слышно потрескивая.



Матрос сидел на табурете у стола, рядом с ним на кровати — Золотой. Под прицелом нагана Золотой держал Ларису с Кирилой Кирилычем на коленях. У Матроса в руках был «калашников».

Рождество почти наступило, и наш район принарядился к празднику: разноцветные огоньки на балконах, звезды на фасадах, праздничные вертепы, которые кое-кто из стариков собственноручно соорудил у входа в дом. Все это создавало почти волшебную атмосферу. Сестра Линда на уроке задала нам написать сочинение о значении праздника Рождества. И я рассказала о чарующих огоньках, о радости в сердцах детей, ждущих подарков, о семье, собравшейся вместе, — и бабушка Антониетта, и даже бабушка Ассунта с тетей Кармелой, — о чистке мандаринов за игрой в лото, когда бабушка Антониетта вспоминала о детстве сыновей, моей мамы и тети Корнелии, и от этих рассказов в ушах раздавалось мерное «тик-так» прошлого.

— Сволочь… — прошипела Лариса, продолжая играть.

Мое сочинение настолько понравилось сестре Линде, что она решила прочитать его перед вторым и третьим классами.

Ладно хоть так, молодец, сообразила. Или это она не его имела в виду, а, скажем, того же Матроса?

— Вы слышите мелодию? — спросила она с сияющими глазами.

— К бабе зашел? — с пониманием поинтересовался Золотой.

Ученицы недоуменно уставились на нее.

— Ага. Там хрен знает что творится. Линять отсюда надо. Хотел забрать.

— Ослицы! — разозлилась она, стукнув кулаком по кафедре. — Мелодию слов. Будто играет оркестр.

— Так она вроде не хочет, — улыбнулся Матрос. — Сволочью обзывается.

— Ничего, я растолкую, — сказал Антон.

Я всем сердцем наслаждалась моментом счастья, чему только способствовало сердитое выражение лица Касабуи, которая воззрилась на меня, словно говоря: «Посмотрим, как ты выкрутишься в следующий раз». Я поделилась новостью дома, и мама очень обрадовалась. Папа ничего не сказал, но вечером, после ужина, протянул мне руку. Я вложила в его ладонь свою — как обычно, робко и осторожно, будто могла обжечься. Мы сидели так несколько минут, пока тепло наших пальцев не растворило в моем сердце дремлющие и ни разу не озвученные обиды. Время от времени мне неизбежно случается подсчитывать все хорошее и плохое в пройденной жизни, и такие редкие моменты близости с отцом оказываются среди самых драгоценных воспоминаний. Однако в те дни я уже научилась не слишком погружаться в радость, потому что злая обманщица судьба всегда подстерегала неподалеку.

Ружье висело на плече, в карманах — две гранаты, а толку?

— Пойдем посмотрим на вертепы с фонариками? — с хитрым взглядом спросил меня Винченцо.

И все же: они что-то подозревают?

— Да, хорошая идея, Мария. Иди погуляй с Винченцино, — поддержала мама.

Или нет?

Я кивнула и последовала за братом. Дул сильный ветер, холодный и резкий; он растаскивал мусор, валявшийся на улице, подхватывал, кружил в воздухе, а затем швырял обратно.

Непонятно…

На площади Меркантиле стояла немного грустная суета: в рождественский сезон рынок работал и по вечерам, но сейчас некоторые продавцы уже ушли домой, а другие только собирались. На земле валялись скорлупки грецких орехов, шелуха от семечек, бумага и кучки собачьего дерьма.

— Похоже, ждали нас тут, а, Кловун? — Матрос поправил автомат. Ствол глядел на Антона. — Не знаешь, кто слил?

— Как насчет вертепов?

— Я, что ли? — пожал плечами Антон.

— Сейчас-сейчас, это получше вертепов будет.

— А если и ты?

— У вас в отряде мокрушинских до фига, они тут всех знают, их тоже. Мало ли кто с кем сговорился.

Я знала эту злую усмешку. И слегка испугалась.

— Может, и так, — кивнул Матрос. — Но ты к нам последний пришел.

— С головой, — уточнил Антон.

— Я видел, что Микеле Бескровный тебя каждое утро на автобусную остановку провожает. — Винченцо поднял еще целый грецкий орех в скорлупе и поднес ко рту.

— С головой… Это меня и смущает, Кловун. Хотя был у нас на зоне один скрипач, еврейчик, щуплый такой, дохлее тебя раза в три. Ну и хотели его употребить. Так он двоих порезал. Потому я о человеке изнутри сужу, не по внешности… Но дело в том, Кловун, что человечек у нас тут свой. Все рассказал, жаль, поздно…

— Ну и что с того? И вообще его зовут просто Микеле. Бескровный — это его отец.

Справа, из-за огромного платяного шкафа, выступил немой Абраша. Добродушно заулыбался.

— А ты думаешь, яблоко от яблони далеко падает?

— Так ты что, не немой? — спросил Антон, не удивившись новости.

Я вопросительно посмотрела на брата и приостановилась, как никогда внимательно вглядываясь в каждый сантиметр его тела: выступающие лопатки, узкая грудь, тонкое треугольное лицо с едва заметным подбородком. Я заметила, как красота схлынула с Винченцо, оставив лицо бесстрастным и пустым.

— Немой он. Поэтому записки передавал, в дупло в лесу клал, — сказал Матрос. — И тут подслушал, написал… А записку, хрен ее знает, ветром из дупла выдуло, что ли, или белка сперла… Повезло тебе, Кловун. Хотя, с другой стороны, не повезло. То бы мы тебя тихонько зарезали, без мучений, даже с уважением за героизм твой. А так — мучительно станешь помирать, да еще и баба твоя, и малой…

— А ты знаешь, что делает папаша Бескровный у себя дома?

Антон скрипнул зубами. Можно бросить гранату, все полягут, там же радиус разлета осколков… Но Лариса, ребенок? Или это лучше, чем их урле отдавать на расправу? Хотя — стоп! Они пока на нашей территории, уголовникам отсюда выбираться надо. Не до пыток.

Я отрицательно цокнула языком. Вспомнились только его молодая жена и дети-близнецы с огромными глазами.

— Задумался? Прикидываешь, как мы уходить собираемся? — словно читая мысли, спросил Матрос. — А так и уйдем: нас двое, вас трое — Абраша ведь тоже за вашего канает, пацаненок не в счет. Сейчас снаружи стихнет, мы помаленьку и начнем собираться. Кто ж на нас кинется, если у меня дитёнок на руках, а вы с девкой — под стволами идете? Выйдем в лес, отойдем подальше, там и разберемся, Кловун. Кстати, ружьишко-то сбрось, сбрось на пол.

— Тогда смотри, смотри! — Он схватил меня за руку и потянул за собой, приглашая заглянуть внутрь.

Антон шевельнул плечом. ИЖ упал, глухо стукнув прикладом в доски пола.

Я немного поколебалась, но любопытство победило, и я медленно открыла дверь, которая оказалась незапертой. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы различить фигуры в темной комнате. Затем я повернулась к Винченцо.

Чиненый курок сорвался.

— Смотри, смотри! — смеялся он, продолжая подначивать меня.

Выстрел пришелся в потолок, по ушам врезало грохотом, сверху посыпалась какая-то пыль и дрянь, моментально укрыв комнату мутной завесой. Дико завопил испугавшийся Кирила Кирилыч. Матрос среагировал быстро, короткая очередь из «калаша» прострочила воздух в том месте, где только что стоял Антон, однако бывший клоун успел уйти влево, перекатиться и вытащить из кармана гранату.

Я увидела хрупкую девушку, высохшую, как анчоус; она шла по комнате, поддерживая другую девушку, такую маленькую, что она казалась ребенком. Голова второй девушки была низко опущена, руки болтались, словно она потеряла сознание или спала. Потом к ним подошел высокий крепкий парень. Он будто попал сюда из какого-то другого измерения: слишком красив, слишком мускулист, слишком опрятен и хорошо сложен, чтобы принадлежать этому месту.

— Стой! — крикнул он. — Не стреляй! Оно само!

— Знаешь вон того парня?

Матрос, видать, и сам сообразил, что ружье выстрелило самопроизвольно — видел же, что Антон его даже не коснулся. Снаружи продолжали постреливать, так что выстрел вряд ли слышали. В принципе, с его точки зрения ничего особо не изменилось… Хорошо, что у Золотого нервы крепкие, не пальнул в Ларису. Правда, это их единственный козырь в случае смерти Антона.

Я покачала головой.

— Выходи, Кловун! — велел Матрос и добавил Ларисе: — А ты заткни пацана!

— Это старший брат Микеле.

— Не стреляй, — повторил Антон. — Я и не прячусь, я на полу лежу.

— Старший брат? А разве не Карло старший?

— Вставай тогда, сучья морда! — это уже Золотой подал голос.

— Карло старше Микеле, но не самый старший из всех. А вот это первенец Николы Бескровного.

Антон встал, моргая и отплевываясь — в воздухе по-прежнему висела пыль, но уже начала оседать. Встал и бросил Матросу колечко с чекой, которое ударилось о грудь уголовника и упало на колени. Тот бросил на него молниеносный взгляд и сразу все понял. Видать, имел дело с такими вещами.

Я опустила глаза в ужасе от мысли, что парень меня заметит. Почему Микеле никогда не говорил мне о нем? Почему хотел скрыть, что у него есть еще один брат?

— Замедление — три секунды, разлет осколков — тридцать метров, — на всякий случай объяснил Антон, показывая гранату. — Пока я ее держу, ничего не случится. Выстрелишь — уроню, всем кранты.

— Все называют его Танком, и здесь он командует даже покруче отца.

— Дите не пожалеешь? — уточнил Золотой.

— Командует? О чем ты говоришь, Винче?

Кирила Кирилыч как раз притих, чего-то бормотал. Ругался, видать.

— А зачем? Лучше уж сразу…

— Посмотри сама. — И он жестом предложил мне поднять голову.

— Может, договоримся?

— Договоримся, почему ж нет. Делаем так: сейчас Лариса идет ко мне, ребенка мы кладем в шкаф…

Танк подошел к одной из девушек и протянул ей жгуты и шприцы, которые она неуклюже взяла. Потом я заметила в комнате еще и юношу; он сидел на неубранной кровати, обхватив себя руками, и таращился на трещины в кирпичах пустым взглядом.

— На хрена? — удивился Золотой.

— А чтоб ты в него, скажем, перед выходом не пальнул сдуру. Откуда я знаю, сколько у тебя говна в голове?

— Что это за мерзость, Винче?

— Ну, с-сука… — окрысился было Золотой, но Матрос цыкнул на него и сказал:

— Продолжай, Кловун.

— Кладем ребенка в шкаф, закрываем дверь. Потом вы выходите. Дальше всё, как ты говорил. Мы идем с вами.

— Свинство, которое творит семейство твоего дружка. Танк сдает комнаты наркоманам, Мари. Они сюда героином ширяться ходят. Весь район знает. И ты теперь тоже.

— Хочешь сына сохранить?

— Хочу.

Наркоманы. Комнаты в аренду. У нас наркоманы считались больными людьми и вызывали омерзение. Бабушка Антониетта, замечая человека с застывшими и потухшими глазами, крестилась и тянула меня на другую сторону дороги. Папа заводил со мной разговоры о плохих вещах, которые происходят в нашем районе по вечерам. «Сан-Никола становится опасным» — так он всегда говорил мне.

— А граната?

— Но вы с Карло друзья, — пробормотала я, потому что все еще не могла представить своего друга детства в окружении этих вонючек.

— Пойду с гранатой. А там, в лесу, или разойдемся, или еще чего… Как пойдет. Ты же сам понимаешь, без нас тебе отсюда не выйти.

— Я просто знаком с Карло. Дружба — другое дело. — После этих слов Винченцо с довольным видом взял меня за руку и велел следовать за ним: — Теперь можно и пойти посмотреть на вертепы.

— Честно, — согласился Матрос. — Годится. Золотой, пусти девку.

Я безразлично приняла приглашение, в сердце бушевал ураган, не поддающийся контролю. Мне вдруг показалось, что теперь я наконец-то могу разгадать смысл тех повторяющихся снов, которые мучили меня по ночам. Я видела в Микеле обманщика, который держал в руках ниточки и управлял мной, как марионеткой. Его чистое лицо, застенчивые манеры; то, как он позволял другим брать над собой верх; как оказывался рядом, когда я нуждалась в нем больше всего; как слушал мои детские исповеди, улыбался мне одной — а затем внезапно исчезал и возвращался к своим истокам, к Николе и Танку, изобретать новые злодеяния, которыми можно замарать наш район; бегал от учебы, потому что его судьба уже была предрешена: страшная и грязная, она кишела червями и отвратительными тараканами. Я шагала по площади дель Феррарезе, как робот. Хотелось просто вернуться домой и забыть увиденное, а потом поехать в Пресвятое Сердце, учиться до потери сознания и превзойти Касабуи во всем.

Лариса с Кирилой Кирилычем на руках осторожно поднялась с кровати и подошла к Антону. Она с надеждой смотрела на него, ожидая, что у Антона есть какое-то решение проблемы. Оно у него и в самом деле имелось — вот только совсем не такое, как ждала Лариса…

— Ты больше не хочешь смотреть на вертепы?

— Все будет хорошо, Лара, — ободряюще сказал Антон девушке, которой в спину по-прежнему целился из «нагана» уголовник. — Все будет хорошо.

Я отрицательно покачала головой. Винченцо принялся подбрасывать камешек носком ботинка, раздумывая о чем-то.

Да, они могут выйти из дома, с территории форта, уйти в лес. Здесь нет спецназовцев, нет снайперов, и приставленный к его спине «калаш» вполне достаточен для того, чтобы убедить местных — лучше пусть уходят. И про Абрашу не предупредишь — вернется, сволочь, станет жить, как прежде… Но главное, что знал Антон и о чем, как думал Матрос, он никак не может знать — это отряд Шкоды. Несколько человек, кажется, трое, которые ждут неподалеку на случай того, если нападение сорвется. Он подслушал насчет отряда перед выходом, оттого, что Шкода был глуховат и Матрос объяснял ему диспозицию довольно громко.

— Ладно, но тогда я сам отведу тебя домой, здесь опасно.

Мне показалось странным, что Винченцо беспокоится обо мне. Внезапное проявление любви не вязалось с его обычным безразличием, а иногда и мелочностью, но все же он был моим братом, и это, возможно, имело значение для нас обоих.

Именно туда поведут их Матрос и Золотой, чтобы потом вернуться. Может, не сегодня, но обязательно вернуться.

Той ночью я не спала. Оставила гореть лампу на тумбочке, хотя Винченцо долго протестовал. Занавески были раздвинуты, чтобы лучи утреннего солнца невозбранно проникали в комнату; я страстно хотела этого. Разум несся со скоростью гоночной машины, но ни одна мысль не приносила облегчения. Я закрыла глаза и попыталась уснуть, вслушиваясь в ритм мерного дыхания брата.

— Клади Кирку в шкаф, там тряпок до фига, полежит. А нам придется с ними…

Раз, два, три… Глаза снова открыты, Танк идет ко мне.

— Ты что, правда?

Раз, два, три… Микеле ничком на земле, пустая оболочка, черви ползут из глазниц.

— Правда. Иначе никак. Ты хочешь его сохранить?

Раз, два, три… Учитель Каджано и сестра Линда смотрят на меня с дальнего конца темной улицы, показывая выход из тупика. Мой старый учитель, с еще более заметным, чем в реальности, горбом, шепчет: «Гляди в оба!», чтобы никто не смел меня обмануть.

— Хочу…

Я киваю и следую за ними, пока не выхожу к свету.

— Делай.

Кирила Кирилыч был водворен в шкаф и, кажется, не выказывал никакого недовольства. Антон, чувствуя, что рука устает сжимать гранату, сказал:

В рай берут не всех

— Идем?

— Пошли, — Матрос поднялся с табурета. — Но, чур, не дурить. Договор. Ты жить хочешь, я тоже. В лесу решим, как разойтись без потерь. Ты мужик, я мужик, моя карта сегодня не сыграла, что ж поделать. А мы с Золотым свалим, больше не увидишь.

1

«Ага, поверил, — подумал Антон. — Ищи дурака…»

— О\'кей, — сказал он. — Давайте уже скорее, а то держать тяжело. И еще: сейчас Абраша привяжет тебя ко мне веревкой. Пояс к поясу. Чтоб, если ты в меня пальнешь, от взрыва уйти не успел. Веревка вон на окошке лежит, метра три, нам хватит.

Матрос покачал головой:

Несколько дней подряд я избегала встреч с Микеле. Ходила другой дорогой, чтобы не столкнуться с ним. Я раньше всех выбиралась из дома и останавливалась полюбоваться морем, чайками, парящими в ослепительном свете раннего утра, синей линией горизонта. Однако никак не могла избавиться от мысли, что обошлась с Микеле слишком резко. Я вспоминала наши разговоры и его застенчивость; кроме того, он был моим единственным другом. Потом я заставляла себя ни о чем не думать, сосредоточить взгляд и мысли на какой-нибудь точке в море, и этого хватало, чтобы почувствовать себя счастливой. Время после школы я проводила дома, в учебе, что, несомненно, дарило душевный покой маме, да и у папы не болела голова обо мне. Я заучивала латинские окончания в ванной, а вечером в постели прилежно штудировала первые главы «Божественной комедии», пыталась заработать хорошие оценки по математике и продолжала подпитывать свою страсть к истории.

— Ну ты и хитрая падла, Кловун. Даже жаль расставаться.

После чего велел:

— Вяжи, Абраша.

Доделав домашнее задание, я проскальзывала в подвал под предлогом того, что мне надо поставить на место бутылку или поискать что-нибудь, и ласково гладила книги отца. К тому времени он читал уже не так часто, бумага пожелтела и покрылась пылью. Иногда я вытаскивала на свет мою старую подругу Зору. Я восхищалась ее изображением на обложке, позволяла пальцам пробежаться по ее распущенным светлым волосам, но не более. Что-то мешало мне снова взяться за ее исполненные либидо приключения. Хотя я очень старалась чем-то занять каждую минуту, но все равно скучала по Микеле. Внутри копились беспокойство и нервозность. Я боялась, что вся эта сумятица рано или поздно разорвет меня на части. Однажды вечером мне даже показалось, что я вижу призрак тети Корнелии рядом с кроватью. Я долго плакала, зарывшись лицом в подушку, а тетя наклонилась ко мне и поцеловала меня в опухшие веки.



Самое печальное, что на них никто не обращал внимания до самых ворот. Народ был занят — кто упивался одержанной победой, кто стаскивал в кучу трупы или сортировал трофеи, кто оплакивал погибших… Пятеро шедших тесно, группкой, людей, среди которых были знакомые всем Абраша, Лариса и Антон, подозрений не вызывали. Да, двое в капюшонах, ну так ведь дождик до сих пор идет. Да, у одного автомат, так подобрал, наверное. Да, один Ларису культурно так поддерживает, так грязь кругом, слякоть. И вообще, может, Ивановна куда послала.

— Я сейчас расскажу тебе историю о любви, — прошептала она, глядя на меня большими кукольными глазами. У нее, как и рассказывала мама, были косы и платье в горошек. — Жила на свете маленькая-премаленькая девчушка. Остальные ее не замечали, и она, вконец отчаявшись, убедила себя, что и правда невидима. Она проходила сквозь стены домов, сквозь запертые двери, стала легкой, как воздух, невесомой, как дыхание. Она слушала разговоры других людей, злословие тетушек-соседок, болтовню стариков за барной стойкой, сальные шуточки рыбаков на пристани. Слушала и запоминала все. Она была невидимой, но очень сообразительной и разумной. Иногда она задавалась вопросом, для чего ей все эти бесполезные разговоры, которые она слушает и копит в себе.

Наверное, можно было заорать: «Бандиты!», получить очередь в спину, после чего граната, конечно, рванула бы, но Матрос с Золотым под шумок могли вполне успеть удрать. Еще бы — взрыв, суматоха… К тому же у них есть три секунды, а то и четыре, а вокруг все же не замкнутое пространство комнаты, а деревня. Нырнул за угол — и все. Даже у Матроса на веревке, и то какие-то шансы сохраняются. А вот Антон с Ларисой гарантированно гибли при любом раскладе.

Антон действительно не знал, что предпринять. А когда увидел, что ворота открыты, и подавно сник — он-то надеялся, что там, у искусственного препятствия, да еще, дай бог, охраняемого, что-то сочинится по ситуации. Черта с два: эйфория победы, ворота нараспашку, мелькнувший Киря выбежал куда-то наружу, крикнув по пути Антону:

Такие сказки я слышала от мамы, но сейчас их пересказывала мне тетя Корнелия.

— Как мы их, а!

Они вышли за ворота и постепенно начали удаляться.

— Ты гранату-то не урони, Кловун, — заботливо сказал Матрос. — Я подыхать не собираюсь пока, говорил уже.

— Однажды она ходила по рынку, смотрела на прилавки, где были аккуратно разложены фрукты и овощи. Она примеряла одежду, которая висела тут же; ей нравились женственные наряды, но ее тело все еще оставалось телом нежного ребенка, никак не хотело расти. Именно тогда девочка увидела его, и он увидел ее. Он отмерял ткань, а потом поднял глаза и обнаружил маленькую девочку как раз там, куда был направлен его взгляд. Она принялась оглядываться по сторонам, задаваясь вопросом, как ему удалось заметить ее, ведь она невидима. И все же мальчик уставился прямо на нее. «Вдруг он не обратит внимания, — мечтала малышка, — на мои рахитичные плечи и плоскую грудь, подстриженные под горшок волосы, длинные тонкие руки и полные слез глаза?» Она заправила прядь за ухо, но немедленно вернула ее на место — не хотела, чтобы незнакомец заметил оттопыренные уши, единственную выдающуюся часть ее маленького тела. Мальчик выбрал кусок ткани переливчатого зеленого цвета, протянул ей, и она неловко взяла его в руки. «Тебе это очень подойдет», — сказал мальчик и широко, искренне улыбнулся. Он был красив, с точеным телом и сверкающими карими глазами. И внезапно она тоже почувствовала себя прекрасной, словно уже надела то изумрудно-зеленое платье. Тут с девочкой произошла странная вещь. Как будто открылась дверь. Или даже десятки дверей. И она пошла по длинным и светлым коридорам, полным чудес, мимо больших комнат, скрытых от чужих глаз, солнечных садов, террас с множеством цветущих растений. «Хочешь примерить платье, малышка?» — спросил голос позади нее. Старая толстая тетка осматривала ее с головы до ног. Маленькая девочка прижала к груди кулачок. «Вы это мне?» — недоверчиво спросила она. И с этого момента поняла, что больше не невидимка.

— А что делать планируешь?

— Кто эта маленькая девочка, тетя? — спросила я призрак, чуть не плача.

Но тетя исчезла. Даже сегодня, будучи зрелой и скептически настроенной женщиной, я не в силах объяснить, действительно ли то был просто сон, или же мама никогда не ошибалась насчет души тети Корнелии.

— В Кемерово пойдем. Дружок у меня там… был. Надеюсь, не сгинул.

Через какое-то время я все же собралась слухом и снова начала встречаться с Микеле, оправдав свое отсутствие мнимой болезнью. Я решила не спрашивать его о старшем брате. Каждый из нас хранил свои секреты. Наши семьи не были идеальными, как и мир, в котором мы росли. Я притворилась, будто мы оба невидимы, как та маленькая девочка из сказки тети Корнелии.

Однажды утром — мы только что пришли на автобусную остановку — Микеле придержал меня, прежде чем я успела войти в автобус:

Еще не поскользнуться бы… Чертов дождь, как некстати. Хотя… когда дождь кстати бывает… Если только в палатке спишь, а он по крыше барабанит.

— Не ходи в школу сегодня.

— Ты с ума сошел?

— Далеко еще? — спросил Антон. — Может, здесь и разойдемся миром?

— Всего один день. Что с тобой случится? Клобучницы даже не заметят. А я подделаю подпись твоего отца, у меня хорошо выходит. Знаешь, сколько раз я подделывал подпись своей мамы?

— Не-е, вы за подмогой кинетесь, а нам потом убегай, как лисам. Дальше идем.

— Не знаю, Мике. Но я так не поступаю, и потом, монахини могут что-то заподозрить.

Прошли дальше. Места с этой стороны Антону были незнакомые: к аэродрому ходили совсем другой дорогой. Овражки какие-то, вымоины… Прыгнуть в сторону, вдруг Матрос не успеет выстрелить, веревка потащит его следом… И что? Ларису тут же застрелит Золотой, и еще неизвестно, что там есть у немого мудака Абраши.

— Только сегодня. Один день, и больше никогда. Посмотри, какое чудесное солнце. Сейчас февраль, а похоже на весну. Мы пойдем к морю. Будем валять дурака все утро. Ты покажешь мне, как говорит сестра Линда, и мы будем смеяться часами. В конце концов, ты Малакарне или нет? Побудь Малакарне и для меня хоть разок. А потом вернешься к своей жизни примерной ученицы, и больше никаких безумств. Клянусь тебе! — Он поцеловал скрещенные пальцы, а потом приложил их к груди.

— Далеко еще?

Я спрыгнула с подножки автобуса буквально за секунду до отправления. Сердце безумно колотилось. Первый раз я так дерзко нарушала правила. Обычно так поступал Винченцо: делал то, что совершенно не нравилось всем остальным. Если бы папа узнал, он поколотил бы меня, а мама рыдала бы круглыми сутками. Но это так и осталось тайной.

— Я скажу, — в голосе Матроса звучало все больше уверенности.

— Кажись, тут, Матрос, — сказал Золотой и крикнул в рассветные сумерки: — Шкода, давай сюда! Только осторожно, тут граната!

2

— Чего на хрен за граната? — осведомился Шкода, выходя из-за толстого дерева. Из зарослей показались еще две рожи, совсем молодые, вроде из мокрушинских коренных. Шкода в руках держал двустволку. — Чего там за кипеш в деревне? Неужели сорвалось?

Мы долго гуляли. Сняли куртки, потому что воздух был теплым, а море сверкало, словно уже наступило лето. Микеле вызвался понести мой тяжелый портфель, и на полпути мы разделили на двоих панино с фриттатой, который мама дала мне с собой. Мы добрались до Сан-Джорджо и устроились на камнях.

— Просрали, — сказал Матрос. — Вот Антоша Кловун нам пособил. Засланный оказался… Только тихо, у него граната без чеки в руке, а я к нему веревкой привязан. Хитрый, падла. Стрельнете — мне кранты.

— Мексиканская дуэль называется, — блеснул познаниями один из людей Шкоды. — Я в кино американском видел. Это когда пистолеты друг другу к башке приставят и непонятно, чего делать.

— Может, помочим ноги? — предложил Микеле.

— Какие у тебя предложения, Кловун? — поинтересовался Матрос.

Мы сняли кеды и носки и пошли к воде. В какой-то момент мне пришлось опереться на Микеле, чтобы не упасть, и он крепко сжал мою руку, давая понять, что не бросит меня. Такой контакт произошел между нами впервые. Микеле смотрел на мягкие волны, на бархатистую траву, на камни, но, когда я опускала глаза, он смотрел на меня.

— Как здесь хорошо! — воскликнул Микеле, водя ногами по дну. Иногда он зачерпывал ладонью воду и позволял ей медленно стекать между пальцев.

Все же выдержка у него была завидная, держал себя в руках. Может, получится договориться? Хотя куда там, у них понятия о чести свои, нормальному человеку не понятные. Да и о какой вообще чести в данном случае может идти речь? Стоит развязать веревку и отойти на пару метров — всё. И про разлет осколков не подумают…

Мне тоже было хорошо. Весь мир, который я выстроила вокруг, чтобы чувствовать себя в безопасности, — учеба, школа Пресвятого Сердца, мать-настоятельница — все это вдруг показалось совершенно бессмысленным. Счастье было так близко, только руку протяни.

— Лариса уходит, я — чуть позже, — сказал Антон.

— Ты знаешь, несколько недель назад я видела призрак сестры моей матери.

— Не катит. Ломанется в деревню, а нам спокойно уйти надо.

— Хорошо, — сказал Антон, сдвигаясь чуть вправо и натягивая веревку. — Блин, отойди чуток, с дерева же капает прямо за шиворот… У тебя капюшон, а у меня нет.

— Ты видела призрак? Но их не бывает, — расхохотался Микеле.

— Да пожалуйста, — Матрос сделал пару шагов вслед за Антоном.

— Мама говорит, что бывает. Или же это особый случай. Тетя Корнелия появляется, когда знает, что она нам нужна.

Золотой с Ларисой, хоть и не был привязан, последовал за паханом.

Вот, теперь можно.

— Даже так? И что такого особенного она тебе сказала? Что за сообщение из потустороннего мира передала? Уж не сказала ли, что там лучше, чем здесь? — Микеле перестал смеяться, в его голосе зазвучала пронзительная нотка.

— Иди сюда, Шкода, посоветоваться хочу, — попросил Антон. — Идея есть, оцени.

— Нет, она рассказала мне историю двух влюбленных.

Слегка польщенный Шкода подошел. Абраша и так вертелся рядом.

Не знаю, почему я заговорила об этом. Может, просто хотела убедиться, что Микеле меня видит.

— Вот что я вам скажу, уважаемые… — начал бывший клоун и, согнув ногу в колене, с силой ударил ею Ларису, стоящую на краю узкого овражка, к которому Антон только что сместился.

Больше в тот раз я ничего не сказала. Мой друг тоже молчал. Дул легкий ветерок; вздымающаяся неподалеку скала окрашивала поверхность воды в темный цвет своим отражением, и тень тянулась туда, где торчал еще один камень, составляющий единое целое со светлыми валунами. Разделял их и в то же время объединял. Мы с Микеле сидели плечом к плечу, такие одинокие, близкие и похожие. Возможно, в этом и был секрет нашей дружбы. Двое невидимок, помогающих друг другу воплотиться в реальности.

Лариса с криком покатилась в папоротники, а что было дальше, Антон уже не слышал, потому что ладонь он разжал еще на слове «я».

Через какое-то время в нескольких метрах от нас появилась пара влюбленных. Взявшись за руки, они тоже шли босиком по направлению к воде. Девушка была выше и, похоже, младше своего спутника. Ее пронзительный смех эхом скакал в бесконечно повторяющемся шуме прибоя. Они уютно устроились на скале, поглядели на море и начали целоваться. Два силуэта слились в одно темное тело; девушка, хихикая, делала слабые попытки освободиться. Их вид казался мне грубым и топорным по сравнению с образом маленькой девочки и мальчика, продававшего ткани.

Прямо перед ним расцвел ярко-алый огненный цветок.

— Она красивая, — сказала я.

Расцвел совсем беззвучно и очень ненадолго.

Микеле посмотрел на меня, и его взгляд заставил меня смутиться.



— Да, но не красивее тебя.

— А если бы ты сломала ногу? — спросил Фрэнсис, подкатывая к дирижаблю алюминиевый бидон со спиртом.

— Во-первых, земля мягкая, мокрая, во-вторых, овраг весь зарос папоротником… Да и со сломанной ногой я бы доползла до деревни, там ведь не так уж далеко.

Голова закружилась, и я поспешно отвернулась к морю, чья поверхность дрожала, как желе. Пьяняще пахло солью. Микеле все равно поймал мой взгляд, посмотрел пристально. В этот момент мы как будто заново узнали друг друга, осознали, что нас объединяет отстраненность от мира, в котором мы родились, и она может скрепить нас воедино, как клей. Мурашки побежали у меня по коже наперегонки со взглядом Микеле. Я хотела уже отвести глаза и снова повернуться к морю, но друг не дал мне времени на это. Он осторожно наклонился и поцеловал меня.

Лариса с сомнением посмотрела на небо — хватит ли солнышка для батарей? Баллоны постепенно наполнялись, но как-то медленно. А тем временем уже осень…

Я почувствовала себя маленькой девочкой из рассказа тети Корнелии: в мозгу словно бы тоже начали распахиваться новые бесконечные пространства, я как будто обнаружила нечто доселе неизвестное, а потом испугалась этого. Я оторвалась от губ Микеле через несколько секунд, ошеломленная и взволнованная. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. В молчаливом единении мы обулись и пошли обратно. Он подбрасывал ногами камешки, совсем как Винченцо, а я быстро шагала рядом. Время от времени я поднимала голову и фыркала. Меня нервировало, что я не понимаю, можно ли считать этот поцелуй прекрасным событием или же совсем наоборот. Да, мне понравился вкус губ Микеле, а еще больше — мысль, что он решил поцеловать именно меня, но это только все усложнило. Разве друзья целуются? Микеле был моим другом, единственным другом, и я не хотела потерять его, однако не чувствовала в себе уверенности Магдалины. К некоторым мыслям я еще не была готова. Мы прошли мимо набережной, оба охваченные сильной тревогой. Микеле чесал в затылке, время от времени поглядывая на меня, потом вертел головой по сторонам, будто искал тему для разговора. Я, никуда не сворачивая, шла к своей улице и не собиралась обсуждать случившееся. В конце концов, достаточно просто стереть этот поцелуй из памяти, и все вернется на круги своя. Мы вышли на площадь дель Феррарезе. Я очень волновалась, потому что опаздывала и надо было придумать какое-нибудь оправдание для родителей.

— А если бы кто-то уцелел?

— Я тебя еще немножко провожу.

— Я так поняла, что Антон решил твердо уничтожить троих, самых главных. А шестерки, скорее всего, удрали бы, даже если б их не ранило. Собственно, нашли только пятерых, один как раз выжил и убежал.

Вот и все, что сказал Микеле. Я кивнула без особой уверенности, еще и потому, что мое внимание привлекла толпа тетушек у дороги к моему дому. Я заметила тетушку Наннину и жену Мелкомольного. Затем — бабушку Антониетту. Она оживленно разговаривала с незнакомой мне женщиной.

— И все-таки не понимаю, зачем он так… — камерунец сокрушенно покачал головой. — Это ведь не самый лучший вариант.

— Что происходит? — спросила я сама у себя.

— Я выжила, Кирка выжил. Он нас спасал, — просто ответила Лариса. — О себе не думал.

Громкие голоса, слишком много, изумленных глаз. Что-то случилось, и прямо возле нашего дома. В этот момент я увидела, что из крошечной однокомнатной квартирки Полубабы вышли несколько человек.

— Но в деревне…

— Смотри, там твой брат, — сказал мне Микеле.

— В деревне все были заняты другим. Никто и внимания не обратил. Ладно, Фрэнсис, хватит об этом. Сколько раз уже обсуждали. По мне, так Антоша подвиг совершил.

Мы резко остановились, пытаясь понять, что происходит. Мать Полубабы — несчастная, уродливая, искалеченная женщина — размахивала палкой, будто намереваясь поколотить Винченцино и его банду: Роккино Церквосранца, Сальваторе Грязнулю и Карло Бескровного.

— По мне тоже, я разве спорю. Тем более они бы вернулись. Такие всегда возвращаются, чтобы отомстить…

— И мой брат тоже там. Какая прекрасная пара! — добавил Микеле с ноткой сарказма.

Киря и Шура тем временем сняли с телеги еще один бидон спирта.

Вдова кричала сквозь слезы:

— Такая прелесть пропадает, — посетовал Киря, неприязненно глядя на тушу дирижабля. — И охота вам переводить добро на говно? Куда собрались, да еще с дитенком? Может, все-таки останетесь?

— Вы убийцы! Шкуры облезлые, твари, прогнившие и внутри, и снаружи!

— Дядь Киря, завод теперь ваш, еще нагоните, — с улыбкой сказала Лариса. — Да там и запасов хватает, смотрите, не перепейтесь!

Она металась по улице со своей палкой, силясь пошире раскрыть рот в гримасе гнева, но этому мешал паралич, оставленный болезнью. Я ужасно испугалась, увидев ее изуродованное лицо и большие потухшие глаза. Ярость и страх еще больше исказили ее черты.

— Перепьешься тут, — буркнул Киря, — когда Ивановна все на учет поставила! И все равно: делать вам нечего. Вот зарежут вас в этой Абхазии, будете плакать да мои советы добрые вспоминать, а поздно уже!

Я подошла к бабушке Антониетте:

Запасов спирта на Мокрушинском заводе оказалось и в самом деле много. То ли нагнали уже при уголовниках, то ли еще от прежних хозяев осталось, он-то в хорошей таре не портится… Лариса рассчитала, что должно хватить до Черноморского побережья и даже с запасом. Грузить на дирижабль, кроме топлива, продуктов и кое-каких вещей, они ничего особо не планировали. Экипаж маленький, два человека плюс Кирила Кирилыч. По всей деревне собрали сохранившиеся карты и атласы, чтобы найти более-менее подходящий для прокладки курса.

— А что они сделали?

— Мария! — воскликнула та с тревогой. — Тебе лучше уйти. Кое-чего ты не должна видеть.

Антона похоронили на деревенском кладбище рядом с другими погибшими при обороне, по настоянию Леонидыча поставив обелиски со звездами. Стали делать табличку и сообразили, что кроме фамилии и имени ничего не знают. На старой пластиковой карточке, найденной среди вещей Антона, отчества тоже не было. Так и остались фамилия с именем, даже без года рождения и уж тем более — смерти. Рядом с Антоном лежал Ярик, которого на аэродроме убил йети. Именно его головой пришлось воспользоваться, чтобы доказать мокрушинским уголовникам лояльность Антона — дескать, убил часового, вот доказательство. Свою последнюю роль Ярик сыграл отлично, хоть со стороны это выглядело как-то не по-людски: так и схоронили без головы…

Но тут же бабушку отвлекли соседки. Бурно жестикулируя, с мрачным лицом, она одновременно говорила со мной и с ними. Голос ее дрожал от сдерживаемых слез.

Микеле взял меня за руку, и мы подошли к двери. В полумраке можно было рассмотреть какой-то деревянный предмет, похожий на стул, а еще неубранную постель и зеркало с отбитым краем, отражающее свет с улицы. Везде валялись кусочки ткани и кожи вперемешку с ножами и шильями. Однако больше всего меня потрясло зрелище в глубине комнаты. У подножия кровати свернулся тощий клубок, состоящий, кажется, из одних костей.

Восстановили стену, разобрали пару полусгоревших домов. С пленными поступили по-разному. Уголовников повесили, невзирая на мольбы. Кое-кого из мокрушинских, особо рьяных — тоже, остальных, как и хотел предложить Ирине Ивановне Антон, отправили на принудработы. Те, кто в нападении не участвовал, остались жить в Мокрушине, но отношения у них с деревенскими так и не заладились.

Когда глаза привыкли к слабому освещению, я различила худые ноги, прижатые к груди, и длинные изящные пальцы, крепко вцепившиеся в голени; сухие рахитичные ступни, черные ногти, лицо, уткнувшееся в колени, сотрясающееся от рыданий тело, длинные волосы, то ли потные, то ли грязные.

Спиртовой заводик перешел в полную собственность Ирины Ивановны с поселянами. Строился он как экологически чистый: импортная линия, те же фотоэлементы, преобразующие солнечную энергию в электрическую, а уж с принципом производства разобраться оказалось пуще простого, тем более при заводике имелась пара инженеров, пахавших доселе на Матроса.

— Это же Полубаба! — воскликнула я, обращаясь к Микеле.

С йети разобрались после того, как более-менее навели порядок в деревне. Устроили форменную облаву, благо с огнестрельным оружием особенных проблем сейчас не имелось. Выследили в дальнем ангаре, загнали в угол и безжалостно расстреляли, решив, что Академии наук давно уже нет, предъявлять ученым живую диковинку не придется, а иметь рядом с собой такого опасного соседа — себе дороже.

— Дай мне посмотреть! Да, это он, и он голый.

Чья-то рука схватила меня за плечо и оттащила от двери.

Йети отказался совсем не таким грозным, как в рассказах «первой экспедиции». Ростом повыше обычного человека, облезлый, с глупой мордой… Если бы не шерсть, вполне сошел бы за опустившегося бомжа. В логове, которое йети устроил из кусков брезента и рубероида, нашли человеческие кости и черепа, но кто это был и как угодил на ужин дикой твари, узнать уже не представлялось возможным.

— Нечего тебе тут делать. Тебе не следует на такое смотреть.

Это был мой отец. Он бросил сигарету на землю и вошел в комнатку, где, точно ребенок, брошенный в глубокий черный колодец, скорчился Полубаба.

Идея насчет дирижабля и полета в Абхазию вызвала у деревенских оживленные споры. Ирина Ивановна была решительно против и всячески разубеждала Фрэнсиса и Ларису. Мотивировала ожидаемо: да куда ж вы с ребенком, да кто вас там ждет, да еще неизвестно, вдруг там хуже… Другие, напротив, поддерживали: правильно, там море, тепло, растет, поди, все само по себе, не то что здесь, помидоров с огурцами теперь сроду не посадишь… Правда, в саму идею долететь на такой штуке как дирижабль, мало кто верил. Даже когда его собрали и поставили на зарядку, и то не верили, хотя специально приходили посмотреть, благо дорога через болото была теперь четко провешена.

— Они убили моего сына. Они его убили! — кричала вдова и взывала к справедливости.

Папа наклонился к Полубабе, но тот только дергал головой взад-вперед, будто душевнобольной. Папа вышел, огляделся. Глаза у него горели, как в тех случаях, когда демон овладевал им. На другой стороне улицы стоял Мелкомольный. Он сделал знак моему отцу: открыл рот и поднес к губам сжатый кулак.

Однозначно одобрил проект Леонидыч, который, казалось, разбирался в чем угодно.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду? — спросил мой отец.

— Вы, главное, повыше летите, — предостерег он. — Дураков хватает, еще пальнет кто. А это, небось, не бомбардировщик, на нем брони нету…

— Они заставили его отсосать им, — ответил, посмеиваясь, кто-то другой.

Под впечатлением от уговоров Ирины Ивановны и скептического отношения остальных Лариса и сама было засомневалась, стоит ли торопиться. Может, перезимовать, а по весне и собираться. Но после того, как мужики, ходившие в дальний поход на охоту, заметили на дороге большой отряд хорошо одетых и вооруженных людей, она приняла окончательное решение.

Этого человека не смущало присутствие женщин и детей. В нашем районе всегда говорили напрямую, без всяких экивоков, и лучше было выучить язык улиц пораньше.

— Лар, может, это просто военные выбрались на разведку. Такие же, как те, что к нам приходили, — рассуждал Фрэнсис, который тоже прислушивался к аргументам Ирины Ивановны. Помимо того, что в деревне ему нравилось, он к тому же взялся тренировать местную детвору играть в футбол.

А затем слова, которые папа пытался удержать в себе, покатились, словно камни со склона горы — острые, как клинки, которые могут причинить боль, вонзиться в плоть. Убить.

Широкими шагами отец подошел к перекрестку, где собрались малолетние бандиты. Они стояли опустив головы, ведь кто-то раскрыл их извращенную игру. Один Карло смеялся, не видя ничего плохого. Разве не этого хотел бы Полубаба? Стать настоящей женщиной? Папа схватил Винченцо за воротник и потащил его по улице. Тот покорно волочился следом, не сопротивляясь. Если присмотреться, на губах моего брата можно было даже заметить легкую усмешку, возможно потому, что он не хотел ударить лицом в грязь перед друзьями. Ярость, охватившая отца, наконец обрела плоть.

— Допустим, что военные. Но ты уверен, что это так? А ты уверен, что деревня выдержит еще одну атаку наподобие прошлой? Несколько автоматов и ручной пулемет почти без патронов — с этим они собираются отбиваться? А Новая Сибирь — это, насколько я понимаю, не обычные уголовники…

Фрэнсис пожимал плечами и отставал, но потом, когда они возились с баллонами или перебирали системы дирижабля, рано или поздно опять поднимал проблему:

— А теперь объясни мне, какого хрена ты там делал со своими друзьями и Полубабой? — И нанес первый удар кулаком. — Можешь объяснить мне?

— И все же я бы подумал. Ирина Ивановна дело говорит, и с мужиками я беседовал, они тоже просят, чтобы остались. Они ж не со зла, вон, и спирта совсем не пожалели, летите…