Зато зеваки уже запрудили почти всю старую улицу Бур, долгое время бывшую главной в Шартре: она вела к воротам Друэз, через которые чаще всего выезжали из города путники, направлявшиеся в Испанию. В толпе раздавались смешки и не слишком приятные для ушей мастеров фехтования шуточки.

В самом деле, шел девятый час, и невозможно было пред­положить, что в доме никто не проснулся.

Лагардеру пришло в голову, что Гонзага со своими сообщ­никами, возможно, затаился за закрытыми дверями, чтобы напасть на него из засады… Уж не комедия ли была разыграна в доме достойного прево? Пока он терял там время, противники могли приготовиться, устроив ему западню…

Тогда шевалье с улыбкой обратился к одному из вездесу­щих мальчишек, и тот во всех подробностях рассказал, как два часа назад на постоялый двор въехала карета с двумя дамами в сопровождении восьмерых всадников.

– Но они долго не задержались, – лукаво добавил юнец, – только поменяли своих лошадей на свежих, что дер­жали специально для них. А самый главный побывал у губерна­тора, однако вернулся всего через полчаса.

Анри ни на секунду не усомнился в словах мальчишки. Стало быть, Гонзага заплатил хозяину постоялого двора, чтобы тот не откликался на зов, если Лагардеру посчастливится избе­жать ареста и ускользнуть из рук отчаянного полицейского прево. Осаждать постоялый двор не имело смысла: беглецы опередили их, и в конюшне вряд ли бы отыскалась хоть одна свежая лошадь.

Удивляться было нечему. Так и должно было случиться. Он достаточно хорошо знал своего врага: на испанской дороге, усеянной золотом Филиппа Мантуанского, его будут поджидать бесконечные засады и ловушки.

– Чего зубы скалите? – говорил между тем гасконец зе­вакам, которые с наслаждением следили за его тщетными по­пытками достучаться до хозяина дома. – Смейтесь, чего уж там! Только рано вы радуетесь, родные мои!

Ему уже изрядно надоело ломиться в дверь, что никак не желала поддаваться, и тогда он принялся крушить окно эфесом шпаги. Осколки стекла брызнули во все стороны, и вскоре он смог просунуть в дыру руку, чтобы открыть створку изнутри.

Одним прыжком Кокардас оказался в доме, откуда по­слышались его громовые проклятия. Затем он появился на пороге, держа за шиворот и тряся как грушу низенького толстяка. Это был хозяин, усердно протиравший рукавом глаза, изображая человека, которого подняли с постели по­среди сладкого сна.

– Разбойник! Висельник! Вор! – ликующе восклицал га­сконец. – Да знаешь ли ты, кого видишь перед собой? Марш за вином, скотина! Самое лучшее подавай! Трое молодых дворян умирают от жажды… А не то пеняй на себя! На медлен­ном огне поджарю!

– Судари мои, – всхлипывал хозяин, – сжальтесь надо мной!

Лагардер положил ему руку на плечо, отчего колени несча­стного подогнулись.

– Лошадей! – приказал он. – Мне нужно получить трех… и немедленно!

– Господи Иисусе! Ни одной нет, клянусь вам! Те, что стоят в моей конюшне, падают от усталости… Только пять ми­нут назад их сменили путники, прискакавшие из Тура.

– Каналья! – произнес шевалье, сжав ему руку так, что тот вскрикнул. – Если ты и на этот раз лжешь, я тебе язык вырву.

– Я не лгу… это истинная правда… извольте сами взгля­нуть на них.

Лагардер подумал, что даже измученные скакуны, возмож­но, будут лучше его жалких кляч. В любом случае одного коня ему недоставало…

Но когда он направился в конюшню, к нему подскочил мальчик лет двенадцати с запиской в руке. Анри быстро раз­вернул ее.

Вот что гласило послание:

«Во имя неба, шевалье, уезжайте как можно скорее! Моего мужа только что вызвали к губернатору… Отдан приказ закрыть городские ворота… Но о воротах Гийом по­ка забыли… Через пять минут будет поздно… Бегите – и да поможет вам Бог!

Мелани».

– Это верно, – прошептал он, – надо последовать ее совету. Бедная женщина! Если бы не моя великая цель… Но я не имею права рисковать!

На пальце у него сверкал драгоценный перстень с арабеска­ми[22] – это дорогое украшение он привез из Испании. Сняв кольцо, он передал его маленькому посланнику со словами:

– Отнеси это той, что послала тебя, и скажи ей, что Ла­гардер ее не забудет… Ты знаешь, о ком я говорю?

– Да! Это мадам Льебо… Она такая добрая!

– В путь! – сказал Лагардер своим спутникам. – Нам нельзя здесь задерживаться… Лошадей раздобудем в другом месте.

– В путь? – переспросил удрученный Кокардас. – Дьявол меня разрази! Не бывало такого, чтобы я выходил из кабака, не промочив себе глотку! У меня и без того много гре­хов… да не свершится святотатство!

И он, схватив обеими руками кувшин, полный вина, осу­шил его одним махом.

– Вот теперь, малыш, я готов последовать за тобой ку­да угодно, – сказал гасконец и добавил, повернувшись к хозяину постоялого двора: – А тебе, плут, я заплачу по-свойски!

Хозяин, получив кувшином по голове, с жалобным криком рухнул на пол, а трое друзей, обнажив шпаги, поспешно напра­вились к ближайшим воротам Друэз.

Они оказались заперты.

Лагардер и его спутники ринулись в переулок; едва не за­плутав в узких улочках и тупиках, они вышли к воротам Шатле, затем к воротам Эпар, затем к воротам Корню…

Всюду было закрыто, и вооруженные солдаты охраняли вы­ход.

Второпях Лагардер забыл об указании прекрасной мадам Льебо и вспомнил о нем лишь тогда, когда направился к воро­там Гийом. Приободрившись, он приказал своим спутникам ускорить шаг.

Увидев, что этот выход открыт, они с облегчением вздох­нули: мышеловка не успела захлопнуться!

Им оставалось всего около двадцати туазов[23] до спаситель­ных ворот, как вдруг из соседнего тупичка появилась дюжина головорезов с рапирами наголо. Возглавлял их подлинный геркулес, носивший знаменитое имя Сен-Боне.

Об этом семействе в Шартре до сих пор слагают легенды. Около Блеви два брата-разбойника выстроили крепость, из которой совершали набеги, убивая и грабя всех, кто попадался им под руку. Наконец одного из них казнили на городской площа­ди, а голову водрузили на башню ворот Гийом.

Однако дурная трава хорошо растет. Вплоть до самой ре­волюции[24] в этих местах свирепствовала банда Оржер, состояв­шая в основном из членов зловещего семейства. Покончить с ней удалось, лишь приговорив к смерти двадцать три человека и послав на каторгу тридцать семь.

К этой подлой семейке и принадлежал вожак разбойников – внук первого из казненных. Гонзага, не терявший времени да­ром, успел сговориться с ним: негодяи всегда легко находят об­щий язык. Впрочем, не исключено, что принцу уже приходилось пользоваться услугами Сен-Боне…

Итак, последнему заранее заплатили звонкой монетой и по­ручили убить Лагардера. Разбойники засели в засаду возле во­рот Гийом, где было множество узких и грязных проулков, ведущих большей частью в тупики.

Филипп Мантуанский предусмотрел все, однако губернато­ру он все же благоразумно не стал говорить о нанятых для убийства разбойниках.

– Вам придется иметь дело с сущим дьяволом, – сказал он, – дьяволом, который сумел ускользнуть от топора коро­левского палача. Вам придется арестовать его по приказу монсеньора регента, а для этого нужно применить хитрость. Прикажите закрыть все ворота, оставив только один свободный выход. Он ринется туда, и вы возьмете его голыми руками.

Было решено оставить открытыми ворота Гийом – о чем не ведала прекрасная супруга Амбруаза Льебо, полагавшая, что речь идет о простой оплошности. И Гонзага, встретив на доро­ге Сен-Пре банду Сен-Боне, рыскавшую в поисках добычи, велел своим наймитам спрятаться поблизости и нападать безбо­язненно, поскольку враги его поставлены вне закона.

Ему, конечно, было безразлично, что станется с бандитами, если они попадутся в руки губернатора, – он желал любой це­ной избавиться от Лагардера, и в этой игре все ставки были хороши. Принц имел все основания надеяться, что шевалье не выйдет из Шартра живым.

Набранные им головорезы были такого разбойничьего об­личья, что рядом с ними Кокардас с Паспуалем вполне могли бы сойти за ангелов.

– Эти рожи мне совсем не по душе, – проворчал, зави­дев их гасконец. – Ах, голубь мой, если это не национальная гвардия Шартра…

– То, значит, городские подонки! – заключил Паспуаль. Шевалье сосчитал нападавших: их оказалось двенадцать че­ловек.

– По четыре на брата, – сказал он. – Достаточно убить двоих каждому, остальные удерут. Вперед!

Ему хотелось сразу же покончить с вожаком, однако Сен-Боне, набивший карманы золотом принца Гонзага, не желал рисковать и прятался за спинами сообщников.

Завязался ожесточенный бой, и вскоре раздались предсмер­тные крики вкупе с хриплыми стонами.

В окнах показались головы горожан, пугливо наблюдающих за сражением. Они во все глаза следили за таинственным ше­валье, который прибыл в Шартр всего лишь час назад, но уже успел привести в волнение весь город.

Везде только и было разговоров, что о нем.

Когда разбойники стали падать один за другим, осмелевшие зрители принялись аплодировать и кричать «браво». Банда Сен-Боне наводила ужас на мирных горожан, на счету ее было множество злодеяний, совершенных с невероятной дерзостью и жестокостью. К. тому же все бандиты, кроме одного, были здесь чужаками.

Трое храбрецов, показывая чудеса виртуозного владения шпагой, снискали всеобщее восхищение. Они не получили ни единой царапины, а между тем вдоль улицы валялись безжизненные тела их врагов. У всех на лбу зияла кровавая дыра – роковой знак, приводивший в содрогание самых бесстрашных бретеров[25] и известный им под названием удар Невера.

Вероятно, он был знаком и кое-кому из бандитов, ибо ос­тавшиеся в живых, не помышляя больше о нападении, броси­лись наутек так, словно пятки им смазали салом.

Все время, пока длилась схватка, за ее ходом неотрывно следила молодая женщина. Она стояла у окна дома, располо­женного почти у самой крепостной стены, и смотрела только на Лагардера расширенными от страха глазами.

Шевалье, хоть и окруженный многочисленными противни­ками, ничего не упускал из виду и, естественно, вскоре заметил ее: бесстрашие и быстрота взора его были таковы, что он сумел разглядеть даже кольцо, еще недавно сверкавшее на его собст­венном пальце.

Когда враги позорно бежали, он поднял свою окровавлен­ную шпагу, салютуя прекрасной зрительнице, а та, не в силах произнести ни слова, лишь махнула рукой в сторону ворот.

Лагардер в сопровождении обоих мастеров фехтования уст­ремился под кирпичные своды, как вдруг раздался пронзитель­ный крик. Круто обернувшись, он не увидел больше прелестного лица мадам Льебо: та упала навзничь, лишившись чувств.

Несомненно, она первая поняла, что все кончено.

– Вперед! Вперед! – крикнул Лагардер и, оттолкнув­шись с места, прыгнул.

Но и сам он, и оба его спутника лишь ударились с размаха о массивные деревянные створки, ибо ворота с громовым тре­ском захлопнулись перед ними.

У крепостной стены выстроилась рота солдат, и губернатор де Фловиль, за спиной которого прятался полицейский прево Амбруаз Льебо, приказал Лагардеру отдать шпагу.

А тот, сжав кулаки, взглянул на знатного вельможу с гор­достью и дерзостной отвагой.

– Нет, сударь! – вскричал он. – Никогда! Никогда! На этой шпаге, обагренной кровью, вы можете прочесть имя Филиппа Орлеанского, регента Франции… Это оружие я могу вручить только ему… или королю!

Расставив ноги и подбоченившись, он сунул клинок под са­мый нос губернатору.

– Читайте, сударь! – произнес он гневно. – Читайте же!

Это было неслыханной наглостью… но шевалье был так прекрасен в своей ярости, что де Фловиль невольно поклонился и не стал более настаивать.

– И я требую, – добавил Лагардер, – чтобы мне отво­рили ворота. Никто не имеет права покушаться на мою свобо­ду!

Губернатор Бельне де Фловиль был, несомненно, благород­ным человеком, однако его отличало редкостное упрямство. Ес­ли он считал, что долг повелевает ему идти направо, он шел в эту сторону, даже если рисковал сломать себе шею, не слушая ни уговоров, ни увещеваний. Только король своим приказом мог бы заставить его отступить.

А в данном случае он и исполнял распоряжение правителя Франции. Филипп де Гонзага, лучший и ближайший друг Фи­липпа Орлеанского, о чем было известно всему королевству, передал ему приказ регента арестовать приговоренного к смерт­ной казни, который именовал себя шевалье де Лагардером… Не подлежало сомнению, что приказ этот надо было исполнять, невзирая ни на что и ни на кого.

– Сударь, – ответил господин де Фловиль, – я был бы счастлив пойти навстречу вашему желанию. Но если вы и в са­мом деле шевалье Анри де Лагардер, то я не сомневаюсь, зная вашу репутацию, что вы сумеете проявить великодушие и про­стите мне обиду, которую я невольно нанес вам… Докажите же мне это, и тогда вы можете рассчитывать на меня во всем.

– У меня нет доказательств, – ответил Анри, – но вы первый человек, кому оказалось недостаточно моего слова…

– Повторяю вам, я бы не усомнился в этом, если бы не полученные мною сведения и, можно сказать, распоряжения, в силу которых я вынужден предположить, что вы вовсе не шевалье де Лагардер, а приговоренный к смерти преступник, кое­го я должен препроводить на эшафот.

У Лагардера бессильно опустились руки. Более всего удру­чала его даже не гнусность обвинения, а связанные с этим не­избежные объяснения и невозможность продолжать преследование.

– О, Гонзага! – прошептал он. – За это ты тоже мне заплатишь, и счет этот будет кровавым!

Затем он гордо выпрямился и взглянул губернатору прямо в глаза.

– Да, сударь, – произнес он, – в ваших словах есть толика истины: еще вчера я был преступником, приговоренным к смерти! И я не скрывал этого от господина прево… вчера я шел на эшафот, и мой враг Филипп Мантуанский, принц Гонзага – тот самый, от кого вы получили сведения и распоряже­ния, – уже готов был поставить ногу на мой труп! Но порой от губ до кубка дальше, чем кажется… и когда человеком ру­ководит право и честь, когда живет он во имя справедливой мести, то весь мир покоряется ему! Еще вчера шевалье де Лагардер был обречен сложить голову на плахе… но на пути к ней оказался монсеньор регент! И Филипп Орлеанский дал осужденному собственную шпагу со словами: «Рази! Отдаю те­бе голову твоего врага!» – Голос Анри звенел от гнева, а гла­за метали молнии. Он воскликнул: – Это голова принца Гонзага! Регент изгнал и осудил его, поручив мне свершить возмездие, когда я заставлю преступника вернуть похищенное у меня… Как видите, сударь, мне тоже даны распоряжения, и перед ними вы должны склониться, ибо они исходят от главы государства!

– Так покажите мне их, сделайте милость! – прервал его губернатор. – Бумаги принца Гонзага находятся в полном по­рядке и подписаны господином д\'Аржансоном[26]… Извольте предъявить ваши!

– Вот они! – сказал Лагардер, прижав руку к сердцу. – Это мои распоряжения! А вот мои бумаги, – добавил он, вновь поднимая шпагу. – Лагардера ничто не может задер­жать, он пройдет повсюду даже со связанными руками, как сделал это вчера… даже если перед ним закроют ворота и окружат вооруженными солдатами, как это только что сде­лали вы… И вам, сударь, лучше было бы арестовать того, чьим приказам вы подчиняетесь, нежели угрожать арестом мне… Если Господь вразумил вас, то вы не рисковали бы потерять должность, а может быть, и попасть в Басти­лию!

Де Фловиль нахмурился. Достоинство его было задето.

– Я готов был поверить вам, сударь, – произнес он хо­лодно, – но вы напрасно тщитесь запугать меня. Это вам не поможет, предупреждаю вас!

– У меня и в мыслях не было запугивать вас. Если бы я хотел нагнать страху, господин губернатор, то сказал бы вам так: через двадцать четыре часа, что бы вы ни делали и в какую бы темницу меня ни бросили, меня не будет в вашем горо­де, невзирая на ваших гвардейцев, ваши засовы и бандитов, на­нятых, чтобы убить меня…

Губернатор вздрогнул. На сей раз речь шла уже не о до­стоинстве, но о чести дворянина.

– Бандиты? – пробормотал он. – Наемные убийцы? Не понимаю вас…

Анри, обернувшись, показал на распростертые тела и спро­сил:

– Кем же посланы эти люди?

Губернатор де Фловиль, побледнев, склонился над мертвыми, а затем с отвращением произнес:

– Сударь, клянусь вам, я не знаю, кто эти бандиты… и кто направил их шпаги против вас.

– Кто? Гонзага! Убийца, проклятый самим Богом! Не в первый и не в последний раз нанимает он убийц… но скоро этому придет конец!

Губернатору было явно не по себе, что же касается поли­цейского прево, то мэтр Амбруаз дрожал, как тополиный лист под порывом ветра.

– Приглашаю вас к себе, – сказал наконец господин де Фловиль, – там мы сможем спокойно поговорить… Вы обвиняете в чудовищном преступлении одного из самых могущественных вельмож королевства, и, пока я не получу доказательств, лучше будет не давать пищи молве.

– У вас есть мое слово… Вы могли бы спросить сегодня утром у принца Гонзага, чего оно стоит…

– Пойдемте, – настойчиво повторил губернатор.

– Позвольте мне поступить иначе… Пусть все услышат то, что я вам скажу, и пусть об этом узнает весь город.

Он взмахнул шпагой, и вскоре его окружили офицеры, сол­даты, торговцы и ремесленники, дворяне и буржуа, причем де­ти не отставали от взрослых.

– Итак, я начинаю, – промолвил Лагардер. – Пер­вое из моих обвинений уже доказано: Филипп Гонзага – убийца!

В толпе послышались изумленные восклицания:

– Не может быть! Кого же он убил?

– Двадцать лет назад, ночью во рву замка Кейлюс он поразил предательским ударом в спину – и я был тому свидете­лем – своего лучшего друга, позарившись на его богатство и на его жену… Этого друга, этого кровного брата принца звали Филипп Лотарингский, герцог Неверский! Разве это, по-ваше­му, не убийство?

Хотя история гибели герцога Неверского была уже давно изрядно подзабыта, все, а особенно люди попроще, навострили уши.

Лагардер продолжал:

– У Филиппа Неверского была дочь, которую Гонзага также собирался убить… Мне удалось спасти девочку, вырвать ее из рук злодея… Я воспитал Аврору и берег ее в течение двадцати лет… мы полюбили друг друга, она стала моей неве­стой, и нас должны были обвенчать за несколько минут до моей казни! Однако я сумел доказать свою невиновность и обличить подлинного убийцу, которому и предстояло занять мое место на эшафоте. Когда я пришел за своей невестой, церковь была пуста! Убийца похитил ее прямо у подножия алтаря… Несколько часов назад вы видели здесь карету в сопровожде­нии всадников: это увозят в Испанию мою невесту, а мне пре­граждают путь, дабы преступник мог без помех скрыться со своей добычей!

Лагардер задохнулся от волнения. Потрясенная аудитория затаила дыхание.

Овладев собой, Анри воскликнул звенящим голосом:

– Теперь вы понимаете, господин. губернатор, отчего нет у меня ни письменных распоряжений, ни сопроводитель­ных бумаг? Почему я прошу вас немедленно открыть воро­та? Понимаете ли вы, как бесстыдно лгал вам Гонзага – лгал с одной лишь целью: задержать меня?! А чтобы дейст­вовать наверняка, он нанял бандитов, заплатив им за мою кровь!

Губернатор де Фловиль приблизился к нему, протянув ру­ку.

– Сударь, я вам верю! – сказал он. – Такой человек, как вы, не может лгать… я верю вам и восхищаюсь вами! Если бы дело было только во мне, я ни на секунду не задержал бы вас. Однако долг сильнее чувств… Придворная жизнь таинст­венна и непостижима, и нам в провинции трудно следить за всеми хитросплетениями интриг… Но монсеньор регент знает, что вы отправились в путь, не имея порядочного костюма и, вероятно, без денег… У вас нет сменных лошадей, нет сопрово­дительных бумаг, и в каждом городе вам грозит опасность быть схваченным. Не сомневаюсь, что он пошлет за вами гон­цов, которые, может быть, уже скоро появятся здесь…

– Это всего лишь предположение…

– Это чистая правда, – возразил губернатор. – Но послушайте меня… Такие потрясения не могли пройти да­ром… вы нуждаетесь в отдыхе, вам нужно восстановить си­лы, да и без лошадей вы не можете продолжать путь… Окажите честь моему дому! Мой кошелек будет открыт для вас, а в моих конюшнях вы сможете выбрать любого скаку­на… и если через два часа ни один гонец не явится из Па­рижа, я отпущу вас!

Анри пожал ему руку.

– Спасибо, сударь, – сказал он, – я принимаю ваше приглашение… и соглашусь принять в дар коня… – Тут он запнулся и добавил шепотом: – Время уходит! Аврора! Бед­ная моя Аврора! Не усомнишься ли ты во мне?

Он опустил голову, и по щеке его скатилась слеза. Но она не успела упасть на землю: надушенный платок, зажатый в тонкой руке, ловко промокнул ее. Ошеломленный Амбруаз Льебо вскрикнул, узнав свою жену.

– Это еще что такое? – спросил, смеясь, губернатор. – Теперь я понимаю, мой любезный прево, отчего вам не удалось арестовать господина де Лагардера… Оказывается, у него есть хорошие знакомые в вашем собственном доме… Несомненно, мадам была с ним в заговоре против нас с вами.

Мелани гордо вскинула голову.

– Мы не были знакомы, – заявила она, – но я сразу поняла, что этот человек – Лагардер… И если бы это зависе­ло только от меня, господин губернатор, то он был бы гостем в моем доме, а не в вашем!

– За эту дерзость вас следует наказать, мадам, – отве­тил господин де Фловиль, – а посему извольте взять его под руку и пойдемте обедать… На следующие два часа вы назначаетесь стражем арестованного… и будете отвечать за него голо­вой! Надеюсь, ему не удастся ускользнуть от вас.

Как ни велика была скорбь Лагардера, он не удержался от улыбки.

– Будьте покойны, сударь, даю вам слово не огорчать бегством столь очаровательного тюремщика!

IV. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «ПРЕКРАСНАЯ ТРАКТИРЩИЦА»

Прошло два часа. Лагардер, одетый в новый камзол, гото­вился к отъезду.

За это время Кокардас успел утолить жажду и даже, в ме­ру своих слабых сил, сделал кое-какой запас на будущее. Нос его вновь обрел благородный оттенок алого цвета, и гасконец блаженствовал, хотя перспектива новой скачки несколько пор­тила ему настроение. В отличие от Анри, он отнюдь не рвался в дорогу.

А Паспуаль уделил все свое внимание кухне, и та не обма­нула его ожиданий. Впрочем, он отдал бы все яства мира за удовольствие обнять повариху, пышнотелую девицу с румянцем во всю щеку и кроткими глазами.

При подобных обстоятельствах он становился тонким дип­ломатом, и все предрассудки умирали в нем, когда воспламеня­лась кровь. Если бы его господином был не Маленький Парижанин, а кто-нибудь другой, он бы непременно продал его, – но не за тридцать сребреников, а за горячий поцелуй дамы сердца.

Он маневрировал за обедом настолько успешно, что на де­серт чмокнул в щеку грудастую красавицу, которая, впрочем, тут же брезгливо обтерла лицо фартуком. Но Паспуаль был на седьмом небе, и этого счастья ему должно было хватить на не­делю.

Если бы шевалье не терзался так печальными мыслями, то он мог бы также почувствовать себя счастливым.

Губернатор де Фловиль, стремясь загладить свою первона­чальную резкость, вел себя как настоящий друг. Он предложил гостю трех лучших лошадей из своей конюшни; он просил принять от него в дар увесистый кошелек.

Понятно, что первое предложение было с благодарностью принято; от второго Анри, смущенный таким великодушием, отказался: каково же было его удивление, когда на следующий день он таки обнаружил мешок с деньгами в своей седельной сумке!

Впрочем, и мадам Льебо предложила ему все свои сбереже­ния, несказанно удивив своего мужа, который и не подозревал, что его жена так богата.

Нужно сказать, поначалу мэтра Амбруаза коробили сер­дечные отношения, установившиеся между Мелани и Лагардером. Однако, будучи человеком весьма здравомыслящим, он рассудил, что открытое выражение недовольства приведет к трем вещам: гневу Лагардера, раздражению супруги и насмеш­кам губернатора, которые, разумеется, завтра же станут изве­стны всему городу.

Это были вполне мудрые рассуждения, ведь, в сущности, мэтру Амбруазу не из-за чего было сердиться: хотя мадам Льебо и воспылала внезапной страстью к шевалье, нравствен­ные устои ее были непоколебимы, и она никогда не позволила бы себе перейти роковой рубеж. Супружеский долг был для нее превыше всего.

Чувствительная, умная и добрая, она читала в душе Лагар­дера, словно в открытой книге, и беспрестанно говорила с ним об Авроре, ободряя его самыми нежными словами и призывая не терять мужества. Она утешала его, как сестра любимого брата, и он черпал новые силы в разговоре с этой прелестной женщиной.

Итак, шевалье, надев пояс и пристегнув к нему шпагу ре­гента, наконец-то обретшую ножны, в первую очередь счел своим долгом выразить признательность новому другу.

– Да полно вам! – ответил тот. – Если мне в качестве губернатора придется задерживать только таких злоумышленни­ков, как вы, то я умру, окруженный верными друзьями.

– Вам же, мадам, – продолжал Лагардер, – я скажу лишь одно: воспоминание о вас навсегда сохранится в моем сер­дце. Если мне суждена жизнь, если исполнится мое заветное желание и я вырву мою невесту из рук врагов, мы вместе с ней встанем перед вами со словами благодарности и любви… Если же мне суждено умереть…

Едва он произнес это, как мадам Льебо пошатнулась и ли­цо ее стало смертельно-бледным. Весь мир перестал существо­вать для нее в это мгновение, настолько потрясла ее мысль о возможной гибели Лагардера.

Почти не сознавая, что делает, Мелани пылко обняла Анри, воскликнув:

– Нет, вы не умрете! Это невозможно! Я не хочу! Я бу­ду молиться за вас каждый день, и Господь услышит меня. Вы найдете свою невесту, вы будете счастливы!

Столь велика была сила охватившего ее чувства, что рас­троганный Лагардер ответил ей поцелуем – возможно, чуть более долгим, чем следовало бы.

Она вздрогнула всем телом, и алый румянец залил ее щеки. Она была на вершине блаженства – она любила!

Шевалье тоже забыл, что они не одни, и в голосе его, ког­да он обратился к ней, зазвучала неподдельная нежность. Ему хотелось отблагодарить это великодушное создание, сердце которого отныне безраздельно принадлежало Анри де Лагардеру.

– Моей путеводной звездой будет любовь Авроры де Невер и ваша, мадам, – прошептал он ей на ухо. – Я буду ча­сто думать о вас, и мы еще увидимся…

– Довольно, сударыня! – раздался чей-то суровый го­лос. – Похоже, вы забыли не только о присутствии господина губернатора и моем, но и о приличиях. Как ваш муж я приказываю вам немедленно удалиться!

Она смерила его гневным взглядом, но маленький человечек впал в такую ярость, что уже ничего не замечал… он топал но­гами, отчаянно жестикулировал и брызгал слюной.

– Кто просил вас ввязываться в это дело? – бушевал достойный прево. – Извольте отвечать, Мелани! У вас нет никаких прав…

На эту тираду последовал мгновенный безжалостный ответ.

– У любой женщины есть право, – холодно промолвила она, – выбирать между мужеством и трусостью, между низо­стью и благородством, между глупостью и умом!

Удар попал в цель, ибо мэтр Амбруаз Льебо побагровел и задохнулся от бешенства.

Разумеется, Лагардеру сейчас было совсем не до шуток, но он не смог устоять перед искушением – ведь совсем недавно насмешка была главным его оружием, и в обличье горбуна он разил своих врагов меткими остротами. Толстяк просто напра­шивался на то, чтобы его проучили. Анри не забыл, как чван­ливо вел себя прево утром, осмелившись даже прибегнуть к угрозам – пусть смехотворным, но все-таки оскорбительным!

Итак, он подмигнул губернатору де Фловилю, который ти­хонько посмеивался в углу, а затем обратился к супругу пре­красной Мелани:

– Сударь, ваш справедливый гнев вполне понятен, но вы не должны забывать, что это всего лишь последний поцелуй приговоренного к смерти…

Льебо попятился.

– Именно так! – продолжал Анри, невольно переходя на гнусавую интонацию Эзопа Второго[27]. – С чего вы, собствен­но, взяли, что я Лагардер? Может быть, я просто обманул вас всех и твердо решил похитить у вас сердце вашей жены?

– Вы… так вы не Лагардер? – пролепетал несчастный, отступив до самой стены.

– Возможно, да, возможно, нет, – протянул шевалье. – Мне столько об этом твердили… да вы же первый и нача­ли… что теперь я теряюсь в догадках, кто я такой. И если окажется, что я и впрямь самый обыкновенный убийца, то меня это не слишком удивит. – И, повернувшись к моло­дой женщине, он добавил, сохраняя выражение полной серь­езности на лице: – Скажите лишь слово, мадам, и я увезу вас с собой…

– Мелани! Мелани! – закричал в отчаянии маленький прево. – Не покидай меня! Останься со мной! А вы, сударь, кто бы вы ни были, должны немедленно уехать… и как можно дальше! О, господин губернатор! Умоляю вас, прикажите от­крыть ему ворота… только пусть он уедет один… и никогда больше не возвращается в Шартр!

– Да, я уеду, – сказал Лагардер, – и смерть будет подстерегать меня повсюду! Но пока я жив, помните: если вы посмеете хоть словом упрекнуть вашу жену, я узнаю об этом, и тогда настанет ваш последний час.

Прево рухнул в кресло, обтирая выступивший на лбу пот. Однако в этот момент раздался топот копыт во дворе, и комическое происшествие было тут же забыто.

– Прибыли гонцы! – возгласил губернатор де Фловиль, выглянув в окно. – Шевалье, нам будет очень вас недоста­вать: с вами не соскучишься, и я давно так не смеялся, как се­годня! Но у вас есть более важные дела, чем развлекать нас… Езжайте! Да хранит вас Господь, а когда вы будете возвра­щаться через Шартр вместе с вашей невестой, а может быть, и женой, помните, что ворота города, равно как и двери моего дома, широко открыты для вас.

Гвардеец ввел в комнату двух человек, с ног до головы по­крытых пылью.

– Кто послал вас? – спросил Анри.

– Монсеньор регент, – ответил первый.

– Мадам герцогиня Неверская, – сказал второй. И оба добавили в один голос:

– Нам поручено нагнать шевалье Анри де Лагардера.

– Это я!

Гонцы, почтительно склонившись, передали ему два посла­ния.

Ко второму был приложен кошель с вышитым на нем гер­бом матери Авроры. Кошель этот был набит золотом.

Лагардер быстро пробежал письма.

– А теперь простимся! – произнес он. – Я получил все, что нужно для победы.

Фловиль обнял его, и они поцеловались… Слезы брызнули из глаз мадам Льебо, но Анри смахнул их быстрым поцелуем. Это был все тот же красавец Лагардер, прекрасный и бесстрашный рыцарь.

А полицейский прево по-прежнему сидел, забившись в кресло и не смея поднять взора. Впрочем, никто не обращал на него внимания.

Через несколько секунд Лагардер уже был в седле. Подняв на дыбы коня, он крикнул своим верным спутникам:

– Вперед! За Аврору и – смерть презренному Гонзага!

Те, кто видел троих людей, вихрем промчавшихся по доро­ге к Орлеану, наверняка подумали, что ветер решил принять человеческое обличье.

По зрелом размышлении шевалье перестал терзаться из-за того, что ему пришлось задержаться в Шартре. В конце кон­цов это было необходимо; несмотря на всю свою доблесть и безграничную уверенность в торжестве над Филиппом Мантуанским, он понимал, что без паспорта и без денег – а следо­вательно, не имея возможности менять лошадей – ему было бы гораздо труднее достичь цели.

Однако враги, несомненно, воспользовались предоставлен­ной им возможностью сполна. Пробыв в Шартре бесконечно долгие полдня, он потерял их из виду, и это раздражало его больше всего. К тому же Гонзага мог расставить новые ловуш­ки, ибо располагал временем, далеко оторвавшись от преследо­вателей.

Предчувствие не обманывало Лагардера.

Когда поздним вечером он подъезжал к Орлеану, город уже спал; однако на крепостных стенах стояли двойные карау­лы, а у крепостных ворот их поджидал отряд солдат.

Это обещало повторить во всех деталях приключение, пере­житое в Шартре.

На лице Лагардера появилась сардоническая усмешка.

– Не узнаю принца Гонзага! – сказал он самому себе. – Неужели ему неизвестно, что лиса никогда не попадается дваж­ды в одну и ту же западню?

Шевалье находился в весьма дурном расположении духа, и в такую минуту перечить ему было опасно: он намеревался раз­метать не только эту жалкую кучку людей, но и сами стены города, если потребуется.

В этом пришлось убедиться первому же, кто встал на его пути. Вместо того чтобы назвать свое имя и титул по требова­нию унтер-офицера, Анри всадил шпоры в бока лошади, послав ее вперед, и непрошеный собеседник кубарем покатился в грязь.

– Следуйте за мной, – приказал шевалье своим спутни­кам, поворачиваясь в седле, – и не обращайте внимания на этих вояк.

Взбешенный унтер-офицер, вскочив на ноги, ухватил за по­вод коня, который так невежливо с ним обошелся, но тут же с криком отдернул руку: Лагардер хлестнул его шпагой, словно кнутом.

Стена штыков мгновенно выросла перед тремя друзьями.

Анри нахмурил брови.

– Назад! – грозно крикнул он.

Солдаты, устрашенные этим властным голосом, попятились, а некоторые даже опустили свои мушкеты. В эту минуту поя­вился запыхавшийся офицер.

Это вы командуете здешним караулом? – спросил ше­валье.

– Да, я.

– В таком случае извольте пропустить меня… и не меш­кая… приказ регента!

– Я ничего об этом не знаю, – ответил офицер, – и мой приказ вам – немедленно спешиться!

Дело происходило у городских ворот. Висевший на крюке фонарь отбрасывал круг слабого света.

Лагардер, достав из-за пазухи пергаментный свиток, раз­вернул его и сунул под нос офицеру, не выпуская, однако, из рук.

– Читайте! – сказал он.

Едва взглянув на бумагу, офицер почтительно склонился, умоляя простить его за невольную дерзость. Ибо в самом низу официального паспорта была сделана приписка – рукой чело­века, перед которым обязан был обнажать голову любой фран­цуз. Она гласила:

«Повелеваем шевалье де Лагардеру отыскать Филиппа Поликсена Мантуанского, принца Гонзага, в какой бы час­ти королевства тот ни находился, с разрешением убить в честном бою означенного принца. Такова воля короля, ко­торой никто воспротивиться да не смеет.

Филипп Орлеанский, Регент».

Текст был скреплен королевской печатью и заверен подписью Марка-Рене д\'Аржансона, начальника королевской полиции.

– Когда принц Гонзага выехал из Орлеана? – спросил Анри, сворачивая свиток.

– Ровно в полдень, по Турской дороге… Он, впрочем, пробыл здесь не больше часа: ровно столько, сколько надо, чтобы перекусить и сменить лошадей.

– Свежие лошади и мне нужны… Где я могу их взять?

– В такое время это нелегко… но у вас имеется волшеб­ный талисман, перед которым откроются все двери. Я провожу вас.

Капитан, ставший необыкновенно предупредительным и лю­безным, сдержал слово. Через несколько минут трое путешест­венников пересели на отдохнувших лошадей.

– Дьявольщина, лысенький мой! – сказал Кокардас бра­ту Амаблю. – Хорошо, что в Шартре нам удалось попиро­вать… Больше не придется! Боюсь, теперь мы не будем ни есть, ни спать.

Паспуаль лишь с грустью кивнул. Он страдал, В этой бес­конечной скачке ему пришлось изрядно растрясти свой жирок, а впереди его ожидали еще более тяжкие испытания. Между тем он искренне полагал, что женские сердца покоряются толь­ко дородному мужчине.

После Орлеана все дни стали походить один на другой. Троица на одном дыхании промчалась мимо Блуа, Тура, Шательро, оставив за спиной многие десятки лье. В Пуатье преследователи все-таки задержались на одну ночь, ибо если Лагардер не ведал усталости, то о спутниках его этого нельзя было сказать: Кокардас с Паспуалем уже просто валились с седла.

Всюду Анри находил следы похитителей, одновременно убеждаясь, что отстает от них все больше. Было от чего прий­ти в отчаяние! Если бы он мог хотя бы издали увидеть Авро­ру, как это случилось у стен Шартра!

Правда, до испанской границы было еще далеко. В конце концов Гонзага тоже не был застрахован от неожиданностей: его отряд мог попасть в какую-нибудь переделку… у кареты могла сломаться ось… Да мало ли что еще поджидает путников в долгой и опасной дороге?

Но, несмотря на эти утешительные рассуждения, Лагардер был мрачен и почти не раскрывал рта.

Впрочем, даже Кокардас потерял свою говорливость; ему достаточно было взглянуть на Маленького Парижанина, чтобы забыть обо всех шутках и божбах… Чего уж там! Порой гасконец забывал даже о вине.

Брат Паспуаль, со своей стороны, не смел нарушать молча­ния, уважая чувства своего благородного друга. К тому же все его душевные и физические силы были отданы тому, чтобы слегка – совсем чуть-чуть! – приобщиться к искусству вер­ховой езды. К несчастью, едва ему удавалось найти общий язык с очередной лошадью, как приходилось ее менять, и это отнюдь не способствовало доброму расположению духа. Брат Паспуаль терпел невыразимые муки.

Лагардер же за каждым новым поворотом ожидал уви­деть засаду. Однако до Дакса они доехали без всяких при­ключений.

Что это могло означать? У Гонзага не было времени или же он полагал себя в безопасности? До Испании ему остава­лось всего два дня пути: там, под защитой Альберони[28], он вновь станет всемогущим, тогда как его врагу, напротив, нужно будет скрываться.

Принц не знал, что произошло в Шартре и удалось ли ше­валье обойти расставленную ловушку. Вполне возможно, что Лагардера схватили и отправили в Париж как преступника, ускользнувшего от эшафота. Это казалось правдоподобным, ибо шевалье больше никак не проявлял себя, – тем не менее Гон­зага не уставал подгонять сообщников, и его маленький отряд несся вперед все с той же скоростью.

Главным было перевалить через Пиренеи… И даже если Лагардер нагонит их, то в ущельях и на горных тропах, самой природой предназначенных для засады, его встретят люди с мушкетами и кинжалами.

Аврора и Флор становились все печальнее по мере того, как удалялся от них Париж. Усталости они не замечали… Кто обращает внимание на телесные муки, когда кровоточит само сердце?

Донья Крус старалась сохранить присутствие духа, чтобы поддержать подругу и самой не впасть в отчаяние. Но все уси­лия ее были тщетны, и она чувствовала, как слабеет в ней уверенность в близком спасении.

У стен Шартра она возвестила смерть Гонзага в лучах вос­ходящего солнца, но дневное светило каждое утро поднималось на горизонте, бесстрастно взирая на смех и слезы, на подвиги и злодеяния людей, однако же на его сверкающем диске не воз­никал более силуэт с угрожающе поднятой шпагой.

А мадемуазель де Невер даже и не всматривалась вдаль. Она не плакала и не жаловалась – к чему? Ее охватило нечто вроде оцепенения, и подруга ничем не могла ей помочь. Аврора твердо решила, что день, когда они пересекут испанскую границу, станет для нее последним, если Лагардер ничем не обна­ружит своего присутствия.

– Сестренка, – говорила ей донья Крус, – я не могу видеть твои страдания… Будь мужественной, иначе я тоже дрогну. Мы должны объединить нашу волю, а не нашу сла­бость.

– Он не пришел, – с грустью отвечала Аврора, – и уже не придет! Ты помнишь, как близко он был от нас? Ему ничего не стоило догнать карету; раз он не сумел этого сделать, значит, он мертв!

– Не говори так, дорогая! Верь мне, он жив… он при­дет… и придет не один! Ведь я тоже жду своего спасителя…

– Шаверни?

– Да, Шаверни! Ты знаешь, он был ранен на кладбище Сен-Маглуар. Я не хотела тебе рассказывать, боялась огор­чить… но я уверена: именно его рана и стала причиной задерж­ки. Я чувствую, что мы очень скоро увидим их!

– Да услышит тебя Господь! Но я уже перестала наде­яться…

– Ты не должна сомневаться в них. Бери пример с меня – я верю в наше спасение, хотя тебе это больше пристало… Ведь ради тебя твой Лагардер способен горы свернуть! Пока мы не оказались по ту сторону Пиренеев, ничего еще не потеряно. И даже если нам придется жить в Испании… Тогда я сама возь­мусь за дело! Возможно, мы справимся и без помощи Лагарде­ра и Шаверни!

Этот разговор происходил, когда карета находилась на рас­стоянии всего нескольких мушкетных выстрелов от Байонны – конечного пункта путешествия, где их ожидала последняя под­става. Благодаря распорядительности Пейроля дорога обошлась без всяких неожиданностей, и фактотум заметно повеселел: па­рижские неудачи теперь можно было забыть, ему вновь уда­лось оказать хозяину услугу. В Испании Гонзага мог встать еще выше, чем при французском дворе, – Пейролю было об этом прекрасно известно. Все остальные знали лишь малую то­лику возможностей принца… А он, Пейроль, будучи верным рабом Филиппа Мантуанского, был осведомлен обо всем.

Связь этих двоих была нерасторжимой. Принц мог бы сло­мить кого угодно и избавиться от любого, – но только не от Пейроля. Лишь смерть разрубает цепи, скованные общим пре­ступлением.

Когда маленький отряд въехал в Байонну, была поздняя ночь. Пейроль указывал дорогу, и вскоре путники оказались у постоялого двора «Прекрасная трактирщица» – одного из лучших в Байонне. Гонзага и Пейроль бывали здесь еще тогда, когда гостиница носила другое имя: в те времена они возвраща­лись из Венаска с пустыми руками, ибо не смогли схватить Аврору… Теперь она была их пленницей – их добычей и за­ложницей.

В общем зале можно было встретить французов и басков, предпочитавших сидр, а также испанцев, потягивающих свое любимое вино «Педро Хименес»; в основном это были люди простого звания: грузчики, матросы, контрабандисты, крестья­не и солдаты.

Однако была здесь и другая зала, куда захаживали благо­родные кавалеры – они платили звонкой монетой как за обед, так и за ласковый взгляд прекрасной хозяйки.

Ибо именно ей обязан был постоялый двор своим названи­ем. Она звалась Хасинта-басконка, от роду имела двадцать во­семь лет и принадлежала к гордой расе людей, которые не желают быть ни французами, ни испанцами, оставаясь просто басками.

Обожатели стекались к ней из По и Анде, Бургоса и Памплоны; наваррские погонщики мулов складывали про нее песни, и имя ее громким эхом отдавалось в горах. Немало сеньоров из Кастилии устремлялось в Байонну, чтобы покрасо­ваться перед ней своими золотыми шпорами.

Но никто не мог похвалиться, что изведал сладость ее губ или осмелился протянуть руку к застежкам ее корсажа.

Равным образом, никто и никогда не видел ее супруга, – однако молва упорно твердила, что у нее кто-то есть. Муж это был или любовник? Неизвестно. Но каждую неделю она оставляла постоялый двор на попечение молодого мужчины, которого называла братом, и, засунув за пояс кинжал, отправлялась в басконские долины.

Дважды ее пытались выследить; дважды в скалах находили тела тех, кто отважился на это: между лопаток у них зияла кровавая рана!

На следующий день она, еще более прекрасная и обворожи­тельная, чем обычно, вновь появлялась на постоялом дворе.

Поскольку она выросла в Байонне, где у всех на глазах расцвела ее красота, поскольку она не делала никому зла, а пострадали от нее лишь те, кто желал выведать ее тайну, по­скольку все знали, что у нее золотое сердце и добрая душа, – люди постепенно свыклись с этими загадочными отлучками, и она жила, окруженная восторженным обожанием и благоговей­ным уважением. Смелость и красота служили ей лучшей защи­той, одновременно привлекая на постоялый двор массу завсегдатаев.

V. ХАСИНТА-БАСКОНКА

Именно к этой женщине привел своих спутников Пейроль.

Аврору и донью Крус проводили в очень чистенькую ком­нату на втором этаже. Из окна было видно море, на волнах ко­торого посверкивали блики слабого лунного света.

Девушки, прижавшись друг к другу, какое-то время без­молвно слушали, как плещется внизу вода. Город спал, но из общей залы до них доносился рокот голосов.

Гонзага приказал, чтобы им подали ужин наверх. Беглецы находились так близко от границы, что можно было позволить себе небольшую передышку. Однако принц хорошо знал, сколь невоздержанны на язык его сообщники, а потому предпочитал оставить девушек одних на время дружеской пирушки молодых дворян.

Пока Пейроль, отведя в сторону хозяйку, что-то втолковы­вал ей, всадники спешились и быстро заполнили залу.

Басконка, завершив разговор с фактотумом, одарила их ослепительной улыбкой, и ее грудной голос заглушил звон шпор.

– Черт возьми! – сказал Лавалад. – В жизни своей не видывал такой красивой женщины! Вот уж не ожидал найти здесь подобный бриллиант!

Пылкий Монтобер тут же заявил, что ради нее не пожалел бы двух замков (которых, впрочем, у него не было) и трех поместий в Босе (последних он только что лишился по распоряжению собственного дяди).

Таранн поспешно нащупал в кармане камзола свои акции… Впрочем, рассчитывать на них было с его стороны наивно: эти синие бумажки, наделавшие столько шума в Париже, в Байон­не мало что значили – здесь по-прежнему предпочитали фран­цузские луидоры и испанские дублоны.

– Тысяча чертей! – произнес барон фон Бац. – Та это ше зама Фенера! Шаль, что я не Кубидон!

Даже Ориоль, едва волочивший ноги и с трудом доползший до стула, признал, что прекрасная хозяйка может соперничать с самой мадемуазель Нивель, хотя ранее он полагал подобное не­возможным. Кто бы мог подумать, что Байонна ни в чем не уступит Парижу!

А циничный Носе не преминул заметить:

– Господа, будь здесь монсеньор регент, он бы всех нас выставил за дверь.

Только Пейроль не раскрывал рта, однако взгляды его ста­новились все более красноречивыми, – но не прелести хозяйки были тому причиной. Если правду говорили, что за удовольст­вие посмотреть на басконку многим приходилось платить, то фактотуму предстояло раскошелиться – ибо он не сводил взора с Хасинты, время от времени указывая ей глазами на пото­лок.

Кроме Гонзага, никто не обратил внимания на мимические упражнения господина де Пейроля, которые были следствием его предварительного уговора с молодой женщиной.

Осторожный фактотум, гордясь, что превзошел в предус­мотрительности хозяина, решил, что лишний догляд не помеша­ет, и условился с басконкой, дабы та проследила за Авророй и доньей Крус. В объяснение он сплел о девушках целую исто­рию, в которой было все, кроме правды.

– За стол, господа! – сказал Гонзага. – Сегодня я раз­решаю вам напиться в знак прощания с королевством, которое многие из нас, чтобы не сказать – все, больше никогда не увидят… Нет никакой разницы между могилами на берегу Се­ны и на берегу Тахо, тем более что для нас пока рано их рыть…

Для веселой пирушки такое начало было несколько мрачным. Принцу нравилось смотреть, как по лицам его сообщни­ков разливается бледность: он без труда читал в их сердцах и не забывал помянуть призрак смерти даже в самом пустячном разговоре, зная, что страх привязывает их к нему прочнее лю­бых других уз.

– Что это с вами, господа? – воскликнул он, заметив, как сразу погрустнели его спутники. – Неужели вам так не­приятна мысль, что прахом вашим будет удобрена испанская почва? Но все в ваших руках… мы еще во Франции, и каждый из вас может выбирать: перейти со мной через Пиренеи или же вернуться в Париж. Возможно, там вам предложат что-ни­будь получше, чем могу дать я.

Со всех сторон послышались уверения в полной преданно­сти, и, хотя им, по правде говоря, недоставало искренности, Филипп Мантуанский сделал вид, что вполне удовлетворен.

– Ну что же, – сказал он, – раз никто из вас не вы­ражает желания поселиться в Бастилии, мы можем ужинать… Это будет наше последнее пиршество на земле, которой управляет мой добрый кузен Филипп от имени своего – но уже не нашего – короля, а потому это должен быть необычный ужин! Будем веселиться от всей души!

Это предложение было принято с энтузиазмом, и Ориоль, тот самый Ориоль, что больше всех дрожал, представляя свою могилу на берегах Тахо, первым вспомнил о тех, без кого не бывает настоящего веселья.

– Ужин это прекрасно, – произнес он, – но где же женщины, желающие разделить с нами трапезу?

Поистине, этот толстый финансист не мыслил себе жизни без алых губ и лилейной груди. Монтобер вскочил на стол.

– Пари, господа! – крикнул он. – Все видели нашу хо­зяйку? Лакомый кусочек, которым не побрезговал бы и сам король! Кто сумеет завоевать ее? Я ставлю на себя…

– Держу пари против! – воскликнул Таранн. – Она достанется мне!

Носе скорчил гримасу.

– Я не дам ломаного гроша за таких фатов, как вы! – возразил он. – Если только монсеньор не приберег ее для се­бя, то я знаю, кто выйдет победителем…