Борт лайнера «Гром Господень», где-то над Тихим океаном,

ночь с 28 на 29 октября 2053 г.



Блокнот № 3. Заметки для книги Запись № 15

«Лайнер „Гром Господень“ похож на „Титаник“, перепутавший океан с небом, а айсберг – с облаками».

Спросил Эстер, как она оценивает подобную метафору. Эстер со свойственным ей тупым педантизмом сказала, что за внешней эффектностью этой фразы скрывается целый ряд неточностей. Попросил ее заткнуться.

Лайнер неправдоподобно огромен. Не самолет, а летающий дворец Гаруна аль-Рашида. Сам Гарун аль-Рашид, кстати, сидит в окружении своих джиннов и ифритов в центральном салоне – сыч сычом. Общаться ни с кем не хочет. Джинны и ифриты, должен заметить, производят сильное впечатление. Похожи на ассасинов. Эстер, конечно, скажет вам, что я никогда в жизни не видел ассасинов, и это отчасти правда. Но тем не менее сходство разительное.

Цветок моей души, разумеется, ни на шаг не отходит от своего шефа, моего уважаемого спонсора и заказчика, г-на Высокого представителя Совета Наций, Роберта Оберона Фробифишера. Узнав, какое у него второе имя, я, выражаясь без обиняков, охренел. Оберон! Так и буду его звать в дальнейшем. Самовлюбленный сукин сын, вот он кто. Когда вчера вечером на приеме я заикнулся было, что рассчитывал взять с собой на Большой Хэллоуин И., Оберон поднял роскошную седую бровь (пари держу, что он тренируется по утрам перед зеркалом!) и возмутительно снисходительным тоном произнес:

– Дорогой мой, это же не цирк, куда берут детей. Не забывайте, с какой целью вы туда летите. Мы ждем от вас книги. Книги, а не отчета о поездке с семьей в Диснейленд!

Хотелось ему врезать, но в правой руке я держал бокал с коктейлем, а в левой – канапе с семгой. К тому же, прочтя мне эту нотацию, Оберон тут же обернулся к какому-то хмырю, разгуливавшему среди гостей с постной пуританской рожей, и начал: «Преподобный Хостер (а может, Фостер или Шустер – я не расслышал), разрешите представить вам прославленного писателя, создавшего одну из лучших в мировой литературе книг, посвященных нашему движению...» и так далее. Я предпочел раствориться в толпе.

Если бы не моя добрая фея, познакомившая меня с обероновским пиарменом, Иван так и остался бы в Хьюстоне. Но пиармен, довольно скользкий с виду тип, взялся посодействовать. Якобы ревностный почитатель моего таланта. Я спросил, что ему больше нравится: «Белая Заря» или «Пантера в мехах». Он улыбнулся улыбкой Мудрого Змия и признался, что первую книгу не читал, потому что профессия выработала у него идиосинкразию к любой пропаганде, а про вторую ничего не слышал. Оказалось, что он любит мои ранние стихи и «Песочный город». Самое поразительное, что при всей своей внешней рептильности он и вправду нам помог. Иван теперь помощник оператора в съемочной группе WBC, которая летит на одном с нами воздушном корыте, только этажом ниже. Представляю себе негодование Оберона, когда он узнает, как его провели!!!

Лететь предстоит еще не то шесть, не то семь часов. После захвата «Гавриила» экзосферные прыжки стали как-то непопулярны. Да и к тому же там, куда мы летим, нет подходящей посадочной площадки для субкосмических челноков. Скажу честно – мне все больше кажется, что там вообще ничего нет. Посмотрел на карте – жуткое место. Дыра дырой. Незабываемое Конаково по сравнению с ним просто столица мира...»

Сантьяго почувствовал на себе чей-то взгляд и быстро захлопнул блокнот. Старомодная паркеровская ручка с золотым пером выскользнула у него из пальцев и потерялась где-то в меховых джунглях устилавшего пол ковра.

– Прошу прощения, – с едва заметным французским акцентом произнес сидевший в кресле через проход седой господин с большим носом и мохнатыми белыми бровями. Сантьяго мог поклясться, что еще десять минут назад, перед тем как он углубился в свои записи, это кресло, как и большинство кресел в салоне первого класса, пустовало. – Я не хотел вам мешать. Но наблюдать за чужим вдохновением всегда так увлекательно... – Он наклонился и выудил «Паркер» Мондрагона из густого меха дорожки. – Великолепная старинная вещица, господин Мондрагон. Вполне достойная писателя вашего уровня.

– Мы знакомы? – резко спросил Сантьяго. – Простите, но я не припоминаю...

Незнакомец добродушно улыбнулся в жесткие, торчащие серебряной щеточкой усы.

– Боюсь, что нас не успели представить друг другу, хотя я про вас много слышал и несколько раз видел ваши интервью в сетевых новостях. Мое имя Морван де Тарди, я исполняю обязанности консула Евросоюза в Хьюстоне. Простите старику досужее любопытство, но не приходилась ли вам родственницей графиня Сабина де Мондрагон, скончавшаяся четыре года назад в Ницце?

Сантьяго смерил его подозрительным взглядом.

– Тетя Сабина была младшей сестрой моей бабушки. Вы ее знали?

– О да, – де Тарди покачал головой. – Дело в том, что по мужской линии графиня приходилась внучкой моему прадеду, Жюлю де Тарди, барону де Монтеспан. Таким образом, мы с вами в некотором роде родственники, хотя и очень дальние.

– Мне теперь, очевидно, следует называть вас «дядюшка»? – осведомился Сантьяго. – Должен предупредить честно: родственные чувства во мне не очень-то сильны.

Морван де Тарди успокаивающе похлопал его по руке.

– Не беспокойтесь, я не навязываюсь. Я, собственно, направлялся в бар, но вы были так живописно погружены в свои раздумья, что я просто не мог не остановиться у вашего кресла.

Мондрагон с сомнением посмотрел на свой блокнот.

– В бар? А ведь это не самая плохая мысль...

«Какого черта, – подумал он, – я сижу здесь трезвый как младенец в ожидании чуда! А чуда не будет, потому что его высокопревосходительство Оберон не отпускает Дану от себя ни на шаг. И у меня нет ни малейшего резона оставаться трезвым и блюсти этот дурацкий обет, который меня к тому же никто и не заставлял давать...»

– Составите мне компанию? – спросил де Тарди, пружинисто поднимаясь с кресла. – Буду польщен.

– Бросьте. – Сантьяго убрал блокнот в недра своего атташе-кейса и закрыл его на папиллярный замок. – Это я должен чувствовать себя на седьмом небе от счастья. Сам консул Евросоюза предлагает мне опрокинуть по стаканчику. Кстати, дядюшка, что вы обычно пьете?

– Старое бургундское или хороший арманьяк. В этих вопросах, дорогой племянник, я консервативен.

– Приятно иметь дело со знатоками, – восхитился Мондрагон. – Я не оскорблю ваше эстетическое чувство, если буду пить водку?

– Отнюдь, – усмехнулся де Тарди. – Я вас отлично понимаю – близкое соприкосновение с русской культурой бесследно не проходит.

Они прошли по устланной ковром дорожке до конца салона и, спустившись на несколько ступенек, оказались в уютном полутемном баре. Откуда-то сверху лилась приглушенная музыка, за спиной бармена сверкали и переливались сотни разноцветных бутылок всевозможных форм и размеров.

– А вы что-то имеете против русской культуры, дядюшка? – спросил Сантьяго, внимательно изучая роскошную витрину бара.

– Что? А, нет-нет. Ничего серьезного. Правда, одно время меня ужасно раздражала их безумная привычка пить за обедом крепленые вина. Но в целом – великолепная культура, прекрасный, очень талантливый народ... Собственно, и сама Стена, к которой мы с вами так неотвратимо приближаемся, в значительной степени обязана своим происхождением русскому гению.

Мондрагон снисходительно улыбнулся.

– Вы имеете в виду историю о застрелившемся физике? Но ведь это легенда... – Он повернулся к бармену, изображавшему нетерпение. – Двойную «Смирновскую» со льдом и лимоном, пожалуйста.

Де Тарди пощипал жесткий серебряный ус.

– Легенда? Едва ли... Скорее – тайна, о которой многие слышали и в которую мало кто посвящен до конца.

Он указал на бутылку с пожелтевшей от времени этикеткой, скромно расположившуюся в нижнем ряду пирамиды.

– Принеси-ка мне вон ту бутылочку, сынок, – сказал он бармену. – Судя по этикетке, это «Шато-дю-Лак» урожая 2003 года. Неплохой год, кстати, последующие ему и в подметки не годятся.

– Вы меня заинтриговали, дядюшка. – Сантьяго понюхал свой стакан, и его передернуло. – Я собираюсь писать книгу о Стене, так что всякие жареные факты и малоизвестные подробности для меня что самородки для золотоискателя. Про застрелившегося физика я слышал, но русские друзья уверяли, что такого ученого в России никогда не было...

– А между тем он существовал. – Де Тарди внимательно наблюдал, как бармен вывинчивает штопором пробку из запылившейся бутылки. – Я могу рассказать вам эту историю, но для книги она вам вряд ли покажется подходящей – никаких документов, подтверждающих ее, не сохранилось.

Он принял у бармена бокал и, поднеся его к губам, осторожно отпил глоток и покатал языком во рту.

– Да, это то, о чем я подумал, – кивнул он. – Я беру эту бутылку, да, разумеется, всю.

Мондрагон одобрительно посмотрел на консула.

– Такой подход мне нравится. Нечего размениваться на мелочи.

Он крякнул и осушил свой стакан тем особенным залихватским способом, которому научил его Сомов. Правда, Антон, выпив, с уханьем кидал стакан через плечо, но Сантьяго решил обойтись без этого заключительного аккорда.

– Русская школа определенно чувствуется, – заметил де Тарди. – Теперь еще надо понюхать кусочек черного хлеба...

– У вас были знакомые русские алкоголики? – спросил Сантьяго, торопливо разжевывая лимон.

– Только один. Тот самый физик, которому ваши друзья отказали в существовании.

Они сели за столик. Бармен, оказавшийся на редкость смышленым парнем, не дожидаясь заказа, принес и поставил перед Сантьяго початую бутылку «Смирновской», хрустальную вазочку с синеватыми кубиками льда и фарфоровое блюдце, выложенное прозрачными ломтиками лимона.

– Звали его Владимир Мохов. – Де Тарди произнес это имя совершенно без акцента, и Сантьяго подумал, что консул наверняка знает русский язык. – Он закончил Московский университет, потом стажировался в Кембридже, работал в лаборатории Леонарда Стефенсона в Массачусетском технологическом институте. Одним словом, он принадлежал к тем немногим сыновьям своей страны, которые одинаково свободно чувствовали себя и на родине, и на Западе. Во всем остальном это был классический, я бы даже сказал, хрестоматийный русский: он пил очень много водки, играл на гитаре...

– Может, на балалайке?

– Нет, на гитаре. Много вы видели русских, которые играют на балалайке? Последние вымерли еще при коммунистах. Нет, Владимир потрясающе играл на гитаре. Еще он любил париться в бане, купался зимой в проруби и оставлял официантам неприлично большие чаевые. Такой вот настоящий мужик.

– Знаете русский? – спросил Сантьяго.

– Так же плохо, как китайский, румынский и еще дюжину экзотических языков. В начале двадцатых годов мне довелось немного пожить в Москве. С Владимиром нас связывала давняя дружба... Он работал в каком-то закрытом исследовательском центре, руководил группой, занимавшейся марсианским проектом. Тогда все носились с идеей отправки экспедиции на Марс. Предполагалось, что проект будет международным – деньги американские, приборы и сборка европейские а теоретическую часть возложили на русских. Владимир разрабатывал гравитационный двигатель – машинку которая могла бы доставить космический корабль на орбиту Марса и обратно, используя не топливо, а рассеянную в пространстве энергию. Собственно говоря, сейчас гравиторы используются сплошь да рядом, но в те годы это был передний рубеж науки. И вот, решая какую-то задачу, связанную с увеличением КПД гравитационного двигателя, Владимир сделал открытие совершенно эпохального значения. Он открыл эффект, получивший название «танцев Мохова».

– Поразительно, – сказал Мондрагон, наливая себе водки. – Значит, штуковину, которая стоит в моем вингере придумал ваш друг Владимир?

– Грубо говоря, да. Хотя на самом деле он лишь разработал общую теорию гравитора, а патент на изобретение двигателя для вингеров и прочего воздушного транспорта нового поколения получили ребята из Силиконовой долины. Но Владимиру до этого не было никакого дела. Он совершил открытие, которое могло перевернуть всю мировую науку, и думал только о том, как применить эффект «танцев Мохова» для нужд марсианской экспедиции...

Де Тарди замолчал и некоторое время сосредоточенно смаковал бургундское.

– Вы, мой дорогой, как я понимаю, не физик. Поэтому не буду мучить вас зубодробительными объяснениями и постараюсь объяснить на пальцах. Если упрощать до предела, суть открытого Владимиром эффекта заключалась в следующем. Он брал массу – чем больше, тем лучше, причем структура массы имела принципиальное значение – и воздействовал на нее разными видами энергии. Подводил к ней электрический ток, помещал в сильное магнитное поле – одним словом, подвергал воздействию энергии. В какой-то момент гравитационное поле этой массы начинало немного искажаться, словно масса двигалась, хотя в реальности опыта она оставалась на месте. Ничего принципиально нового в таком опыте не заключалось, поскольку еще со времен Эйнштейна все знают, что сверхплотное вещество, например, то, из которого состоят «белые карлики», искажает пространственно-временной континуум. Открытие Мохова состояло в другом. Когда он воздействовал на массу энергией, получаемой от взаимодействия элементарных частиц с «темным веществом», объекты опыта стали совершать некие колебательные движения – и не в пространстве, а во времени.

– Вы обещали попроще, – напомнил Сантьяго. – Я уже начинаю путаться.

– Представьте себе мячик. Владимир клал его под колпак, нажимал кнопку, и мячик начинал таять. Но не исчезал до конца, а становился то совсем призрачным, туманным, то более четким, а порой выглядел таким неестественно реальным, как будто наблюдатели находились под действием ЛСД. На самом деле мячик прыгал то в прошлое, то в будущее, а в настоящем присутствовал только своей тенью, тенью объекта, колеблющегося взад-вперед по оси времени...

– Моя виртуальная секретарша Эстер сказала бы, что за внешней эффектностью этой фразы скрывается целый ряд неточностей, – заметил Мондрагон. – Мы с вами тоже движемся из прошлого в будущее по оси времени, а что касается настоящего, то я еще из университетского курса философии помню, что оно не более чем абстракция, служащая для связки прошедшего с грядущим.

Де Тарди осуждающе покачал головой.

– Философы, к несчастью, обычно плохо знают физику. А физики, к счастью, не слишком хорошо разбираются в философии. Мохов вкладывал в понятия прошлого и будущего не абстрактный, а математический смысл. Но вы сами просили обойтись без высшей математики...

– Кто просил? – возмутился Сантьяго, наклоняя бутылку над стаканом. – Я? Впрочем, может быть, вы и правы. Давайте обойдемся без математики, физики и философии. Ваш приятель изобрел машину времени, так?

– Сам бы он с этим не согласился. Владимир был убежден, что человечество догадывалось об этом эффекте невероятно давно. Еще древние египтяне, говорил он, возводили пирамиды для своих фараонов таким образом, что их огромные массы входили в резонанс с напряжением земной коры и образовывали своего рода конусы замедленного времени. Если поставить стакан, который вы держите в руке, в погребальной камере пирамиды Хеопса, водка не выдохнется и через сто лет – это достоверный факт. А китайцы? Владея секретами геомантии и искусством фэн-шуй, они ухитрились возвести свою Великую Стену таким образом, что она на три тысячи лет превратила Срединную империю в наиболее устойчивую цивилизацию Земли... Конечно, все это были довольно примитивные достижения, полученные чисто эмпирическим путем. Для того чтобы запустить маятник колебаний, уносящих объект из прошлого в будущее, требовались силы космического масштаба. По мысли Владимира, наилучшим вариантом могла стать «темная энергия», открытая лет за двадцать до событий, о которых я вам рассказываю. – Он поставил опустевший бокал перед собой и испытующе посмотрел на Сантьяго. – Я вас еще не слишком утомил, дорогой племянник?

– Рассказывайте, рассказывайте, – подбодрил его Мондрагон. – Мне кажется, я уже начинаю догадываться, что к чему. Работая над этой своей машиной времени, он нащупал проход в сумеречную зону?

– Нет, – покачал головой де Тарди. – Мохов нашел способ разбудить силу «темной энергии», замкнув вокруг экспериментальной массы световое кольцо. Гравитационное поле объекта входило в резонанс с пульсацией «темной энергии», и начинались те самые танцы из прошлого в будущее и обратно. Амплитуда колебаний увеличивалась до некоего предела, а потом начинала уменьшаться, и через определенное время, зависевшее от того, насколько велика была масса, затухала совсем. Все, больше никакой физики. Дальше начинается одна сплошная политика.

Институт, в котором работал Владимир, существовал в основном на гранты международных фондов – как и большинство российских научных центров тех времен. Распределением грантов ведал Координационный совет во главе с доктором Эйбом Коэном, весьма и весьма толковым администратором, состоявшим на жалованьи у Фонда Гетти. Слышали про такой?

– Они вроде помогали Дэвиду Финчу раскрутить Белое Возрождение, – сказал Сантьяго. – Наверное, консервативные были ребята.

– Твердокаменные фундаменталисты, – подтвердил де Тарди. – В общем, этот Коэн свой хлеб с маслом ел не зря. Он не просто одобрял или не одобрял разные проекты, которые попадали к нему на стол, а очень внимательно их изучал. Марсианский проект находился под его особым контролем, и когда Мохов представил Координационному совету очередной отчет о проделанной работе, старина Эйб тут же понял, чем может обернуться открытый Владимиром эффект. Он, не в обиду вам будь сказано, разбирался в квантовой физике получше некоторых...

Через полгода марсианский проект был закрыт – по настоянию Коэна. Точнее, закрыли только русскую его часть, но в любом случае лет через пять идея полета к Марсу тихо скончалась сама собой – на горизонте замаячили задачи посерьезнее. Мохов сначала ничего не мог понять. Он метался от инстанции к инстанции, пытался выбить какое-то финансирование на продолжение своих работ – тщетно. Перед ним закрывались все двери. Тогда он отреагировал так, как и положено загадочной славянской душе, – впал в глубочайшую депрессию, стал с утра до ночи пить водку и играть на своей гитаре. Хороший он был человек, но удар держать совершенно не умел.

Мондрагон почему-то вспомнил Антона Сомова и непроизвольно усмехнулся.

– Я видел его в этот период, – продолжал консул. – Он выглядел раздавленным, ошеломленным, потерявшим смысл и цель жизни. Еще бы – получить от судьбы такую оплеуху, находясь на пороге одного из величайших открытий в науке, – это выдержит не каждый... Через какое-то время, когда он уже потерял всякую надежду продолжить свои исследования, с ним связался один из его коллег по работе в Массачусетском технологическом и предложил завершить начатую в Москве работу в одном закрытом институте на территории Североамериканской Федерации. Ему пообещали почти неограниченное финансирование, грамотных ассистентов, более чем щедрое жалованье, а главное – возможность проверить созданную им теорию «танцев Мохова» на практике, используя мощности Ливерморского ядерного центра.

– А просто так он бы не согласился? – поинтересовался Мондрагон. – Любой нормальный ученый принял бы такие условия не задумываясь.

– Любой нормальный – возможно, – не стал спорить де Тарди. – Но Мохов был гением. А требовать от гения, чтобы он вел себя, как нормальный ученый, довольно глупо.

Во-первых, он оставался фанатиком марсианского проекта. Если бы ему предложили продолжить работу над «танцами Мохова» в тот период, когда проект еще влачил свое существование, он бы отказался, несмотря на все выгоды, которые мог получить от переезда в Америку. Ведь его новых спонсоров интересовали вовсе не перспективы применения гравитора в космическом пространстве, а иные, более приземленные сюжеты. Во-вторых, несмотря на приобретенную в Кембридже и Массачусетсе привычку к западной жизни, Владимир хранил наивную верность своей стране. Он не раз говорил мне, что наука – это единственное, что осталось у проданной и преданной России, что, только развивая науку, можно преодолеть роковое отставание между его страной и государствами Запада, что те прорывы, которые обязательно совершат оставшиеся в России ученые, обеспечат ей достойное место среди ведущих держав планеты... Все его простодушные надежды разбивались одна за другой на моих глазах, и с каждым днем он все меньше верил в то, что его открытие действительно кому-нибудь нужно. Нет, чисто психологически момент был выбран идеально. Владимир еще мог продолжать работу, но его уже не интересовало, зачем и кому понадобятся результаты его исследований. О космическом гравитационном двигателе речь уже не шла, но когда ему предложили построить действующую модель светового кольца, он согласился. К концу двадцатых годов в обстановке строжайшей секретности состоялся первый пробный запуск установки, отдаленным потомком которой является главная героиня вашей книги...

– Какая героиня? – не понял Сантьяго.

– Стена. Результат превзошел все ожидания. Оказалось, что массу (в первый раз в эксперименте использовали килограммовый кусок горного хрусталя – из-за подходящей кристаллической структуры) можно не только перемещать из настоящего в прошлое, но и оставлять там на неопределенно долгое время. «Танцы Мохова» поддавались внешнему управлению! С этого момента началась история проекта «Толлан».

Сантьяго, который на протяжении всего рассказа изрисовал с десяток больших белых салфеток разнообразными уродливыми рожицами, отложил «Паркер» и налил себе еще водки.

– Когда стало ясно, что первая экспериментальная установка в Ливерморе может послужить моделью для куда больших, невообразимо превосходящих ее по мощности, впервые возникла мысль использовать ее для создания барьера времени. А оттуда до идеи Стены было уже рукой подать. В двадцать девятом году о проекте, носившем тогда название «Вавилон», доложили Иеремии Смиту. Пророк, как всегда, среагировал стремительно – уже через год в евразийских степях высадились первые бригады строителей...

– Какая жалость, что я не захватил с собой Эстер, – сказал Сантьяго. – Половину всего, что вы мне рассказываете, я как пить дать завтра к утру уже и не вспомню.

– Вы считаете это необходимым? – прищурился де Тарди. – Все равно ведь в книгу вам такие материалы вставить не позволят.

– Ну, это мы еще посмотрим... Заказчик гарантировал мне доступ к любой информации, касающейся Стены, и пока что никто не запрещал мне упоминать о тех или иных вещах.

– Sancta simplicia![19]Дорогой племянничек, позвольте поинтересоваться, знакомы ли вам азы такой дисциплины, как криптоматика? Если вы владеете ею на том же уровне, что и квантовой физикой, вам могли спокойно выдать пожизненное разрешение на посещение любых баз данных Империума...

– Криптоматика? – переспросил Сантьяго. – Это что, синтез криптографии и математики?

Де Тарди взглянул на него с плохо скрываемым сожалением.

– Ничего общего. Это наука – или, если угодно, искусство – скрывать информацию. Главное достижение нашего века. Девятнадцатый век был веком пара, двадцатый – электричества и атомной энергии, а наше время – время торжества глобальной криптоматики.

– Ерунда какая, – сказал Мондрагон. – В жизни не слышал ни о какой криптоматике, а вы, дядюшка, пытаетесь меня уверить, что мы живем в ее эпоху...

– Потому и не слышали, дорогой мой. Много бы стоила наука о сокрытии тайн, если бы о ней трезвонили на каждом шагу. Основной ее принцип – никто ничего не должен знать наверняка. Доказывается элементарно. Сколько народу живет сейчас на Земле?

– Около восьми миллиардов, – немедленно ответил Сантьяго, совсем недавно использовавший эти цифры в одном из своих эссе. – Надеюсь, вы не ждете от меня точных цифр?

– Не жду. Но откуда вам известно, что миллиардов именно восемь?

– Ну, извините, дядюшка. Достаточно запросить своего ВС, и он тут же вам выдаст всю необходимую информацию.

– А откуда возьмет информацию ваш виртуальный секретарь?

– Из Сети, разумеется. Если вы так недоверчивы, проверьте сами, используя разные поисковые машины.

– Вот-вот. К этому-то я и клоню. Эти машины непременно выдадут вам разные результаты. Где-то вы действительно найдете цифру в восемь миллиардов, где-то – в восемь с половиной, в другом месте вам выдадут формулировку «около девяти», а некоторые ренегаты станут утверждать, что в настоящий момент население планеты не превышает семи биллионов человек. Представляете себе разброс – от семи до девяти? В эту информационную дыру проваливаются два миллиарда человек! А что, если кто-то скажет вам, что все эти данные по-своему соответствуют действительности?

– Софистика, – уверенно ответил Мондрагон. – Вы просто стараетесь запудрить мне мозги. При чем здесь Стена, ваш знакомый физик и машина времени?

Неслышно подошедший бармен забрал со стола вазочку с растаявшим льдом и поставил на ее место новую, с крепкими поблескивающими кубиками.

– Дорогой мой, – покачал головой консул, – вы не знаете точно, сколько народу живет на Земле. Вы не знаете точно, существовал ли русский физик, открывший принцип, на котором основана Стена. Вы, пишущий книгу о Стене, почти ничего не знаете о том, как она создавалась... И ведь в таком положении находитесь не только вы один. Вот что такое триумф криптоматики.

– Эй-эй-эй, – сказал Сантьяго, – только не надо передергивать!

– Где же я передергиваю? Вы несколько месяцев собираете материалы, рыщете по закрытым базам данных, роетесь в навозных кучах ради мелкого жемчуга истины. А потом выясняется, что вы не знаете о предыстории проекта «Толлан» ровным счетом ничего. Или, точнее, знаете столько же, сколько знают о ней все остальные. Так что же нового вы собираетесь сказать urbi et orbi[20]вашим опусом?

– А, – сказал с облегчением Мондрагон, – вот вы к чему клоните. Обычная, знаете ли, история в разговоре с читателями – рано или поздно всегда найдется такой, который станет выпытывать, что же нового хотел сказать автор той или иной книги...

– По-моему, вполне резонное любопытство. Разве нет?

– Нет! Писатель не обязан сообщать читателю ничего нового, он должен просто уметь рассказывать истории и убеждать. Все остальное – от лукавого. Поймите, дядя, от моей книги никто не ждет, что в ней будут раскрыты какие-то мрачные и, по большому счету, никому не нужные тайны. Да, черт возьми, от нее вообще никто ничего не ждет! Господин Фробифишер со своими друзьями-иерархами заказал мне ее с одной только целью — чтобы выиграть пару лишних очков в глазах общественного мнения. Санти Мондрагон – это имя, меня читают пятьдесят миллионов человек, и они мне верят. Если я напишу, что проект «Толлан» – это великое благо для всего человечества, они подумают: да, черт побери, если уж такой парень, как наш Сантьяго, считает, что это неплохо, видно, так оно и есть...

– Простите мне мое любопытство, – перебил его де Тарди, – но для чего, по-вашему, Белому Возрождению понадобилось убеждать кого бы то ни было, пусть даже это пятьдесят миллионов ваших читателей, в том, что Стена – благо? Через два дня от Стены останутся одни воспоминания – причем вне зависимости от того, согласятся ваши читатели с правомерностью этого шага или нет. Больше того, книжка-то, полагаю, выйдет не завтра?

– На что это вы намекаете? – прищурился Мондрагон. – Хотите сказать, что я получаю деньги за никому не нужную работу?

– Ни в коем случае. Боюсь, что все обстоит совсем наоборот: как и мой бедный друг Владимир, вы получаете деньги за работу, истинный смысл которой вам неизвестен.

Сантьяго недоуменно посмотрел на де Тарди, потом перевел взгляд на бутылку. Водки в ней оставалось совсем немного.

– Кстати, а что произошло потом с русским физиком? Он действительно застрелился?

Консул печально улыбнулся.

– Нет, это как раз легенда. Когда Владимир узнал, для каких целей будет использован открытый им эффект, он испытал потрясение... но довольно быстро оправился. Еще два или три года он продолжал осуществлять научное руководство проектом «Вавилон», а потом отошел от дел. Мне казалось, что у него что-то оборвалось в душе, в той самой загадочной славянской душе, и он потерял интерес – и к работе, и к жизни. Владимир поселился где-то в глуши, то ли в Орегоне, то ли в Висконсине, и углубился в разработку теории темпорального поля. Теория, правда, так и осталась незаконченной – он умер в тридцать пятом году от цирроза печени.

– Грустная история, – сказал Сантьяго. – Интересно все же, почему в России о нем ничего не знают?

– А вот это уже заслуга криптоматики. Все данные о Владимире Мохове были стерты, почти все знавшие его люди умерли или оказались за Стеной, немногие оставшиеся предпочитали не вспоминать о нем. Официальная версия, которой вы наверняка придерживаетесь в своей книге, гласит, что два швейцарских физика, работавших в ЦЕРНе, Терье и Лесаж, основываясь на теории американца Джонатана Хэкмена, сумели проколоть пространство и выйти в параллельный мир, отделенный от нашего границей, получившей условное название «сумеречной зоны»...

– А что, это разве неправда?

– Нет, почему же. С тем немаловажным уточнением, что сумеречная зона – это фикция, фантом. Красивое определение, позаимствованное Терье из какого-то древнего фантастического фильма. В действительности никакой границы не существует, есть только колебания, открытые моим несчастным другом Моховым, – вперед-назад, прошлое-будущее, шаг вперед, два шага назад. Разумеется, в такой системе не существует четкой системы координат – отсюда, собственно, и пресловутая «сумрачность»...

– Минутку! – воскликнул Сантьяго. – Если сумеречная зона – миф, то где же тогда находится Земля Спасения?

Консул удивленно посмотрел на него.

– Как – где? В прошлом, разумеется.

– Ага, – сказал Мондрагон. – И что же это за прошлое? Или, лучше сказать, где оно, это прошлое? Что за эпоха? Мезозой, кайнозой? Что-то я не припомню, чтобы кто-то из побывавших там рассказывал о динозаврах...

– За точность я не ручаюсь, – ответил де Тарди. – Но, как мне кажется, речь шла о нескольких сотых долях секунды.

– За это имеет смысл выпить, – сказал Мондрагон. – Боюсь, трезвому сознанию такого просто не вынести.

Де Тарди наполнил свой бокал и отсалютовал им Мондрагону.

– Дорогой племянник, если вы пишете книгу о Стене, вам как никому другому должно быть известно – в этой области никто ничего не знает наверняка. Да, теоретически существование другого мира за барьером сумеречной зоны было установлено Терье еще в тридцатом году. И Терье, и Лесажу удалось провести целый ряд успешных экспериментов по отправке в тот мир живых людей – и предъявить этих счастливчиков средствам массовой информации после их возвращения. Да, все вернувшиеся рассказывали приблизительно одно и то же – за пределами сумеречной зоны лежит огромное пригодное для жизни и абсолютно незаселенное пространство. Вот, собственно, и все факты, на которых выросла легенда о Земле Спасения.

– Почему же легенда? – озадаченно спросил Сантьяго. – Ведь где-то же они побывали...

– Ну разумеется, побывали. Установка, использующая эффект «танцев Мохова», перенесла их на несколько шагов в прошлое и ровно на столько же – в будущее. Если подходить к перемещениям во времени с точки зрения писателей-фантастов, то и в прошлом, и в будущем они непременно должны были встретить самих себя, однако ничего подобного не произошло. Они вообще никого не встретили. Ни в прошлом, ни в будущем нет людей. В первом случае – уже нет, во втором – еще нет. Принцип тот же, что в известном парадоксе Эпикура о смерти. Жаль, что вы уже так нагрузились спиртным, мой друг, эти сюжеты непросты для понимания.

– Нет-нет, – заверил его Сантьяго. – Все самое важное я улавливаю.

– В вульгарной трактовке путешествий во времени машина с пассажирами попадает в какой-то уже давно канувший в Лету год и пассажиры начинают творить там, что хотят, вплоть до убийства своего дедушки. Те, кто верит в такие сказки, воспринимают время как бесконечный театр с миллиардом дверей, за каждой из которых одни и те же актеры постоянно разыгрывают свою мизансцену. На самом деле, конечно же, все обстоит по-другому. Если взять классическое определение Гераклита, согласно которому время – это вода в реке, то, двигаясь против течения, мы никогда не вернемся в ту воду, с которой начали свое движение. Но берега реки никуда не текут, они пребывают в ином, неподвижном состоянии, поэтому, бредя навстречу потоку, вы можете в конечном итоге выйти к той оливе, у корней которой на заре своей юности обнимались с прелестной пастушкой...

– Очень впечатляет. – Мондрагон посмотрел на часы и вдруг икнул. – То есть, если я правильно понимаю, позади у нас – пустыня и впереди тоже ничего хорошего?

– Грубо говоря, да. Поэтому не имеет значения, как далеко в прошлое вы отправляетесь – сдвинувшись даже на тысячную долю секунды назад, вы полностью теряете контакт с нашим миром, наступает десинхронизация. Сотая доля секунды дает устойчивый эффект темпорального барьера – между вами и временем, которое вы покинули, возникает непроницаемая, невидимая и неосязаемая стена – куда крепче любых стен из камня и металла. Именно несокрушимость этого барьера и предопределила судьбу вашего Каина. Запереть буйного братца в невидимую клетку, сплетенную из струн времени, – изящное и достаточно гуманное решение...

Де Тарди остановился на полуслове. Сантьяго, сидевший спиной к двери, увидел, как из-за его плеча на столик упала чья-то тень.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнес незнакомый голос с мягким восточным акцентом. – Простите, что помешал вашей беседе...

– Нисколько не помешали, Ваше Величество. – Де Тарди с неожиданным проворством поднялся со своего стула и склонился в полупоклоне. – Это большая честь для нас...

Мондрагон обернулся и увидел у себя за спиной высокого худощавого мужчину в военной форме. Узкое смуглое лицо с небольшой холеной бородкой показалось ему очень знакомым – он определенно знал этого человека, хотя и не мог вспомнить, откуда. Может быть, на вчерашнем приеме?.. Тут наконец слова консула достигли его затуманенного водкой сознания, и он с грохотом вскочил, задев животом столик и опрокинув пустую бутылку.

– Ваше Величество, – пробормотал он, изумленно глядя на бутылку, перехваченную в нескольких сантиметрах от пола телохранителем короля Аравийского, который только что спокойно стоял в дверях бара. – Кто бы мог подумать...

– Разрешите представить вам моего друга и родственника, известного писателя Сантьяго де Мондрагона, – церемонно произнес де Тарди. – Сантьяго, познакомься с Его Величеством королем Аравии Хасаном ибн-Саудом Четвертым.

– Я невероятно польщен, Ваше Величество, – с трудом выговорил Мондрагон, пытаясь понять, стоит ли протягивать королю руку или это будет воспринято как нарушение этикета. – Всегда хотел побывать в вашем прекрасном королевстве, Ваше Величество...

– Ну так приезжайте, – пожал плечами Хасан ибн-Сауд. – Мы всегда рады гостям, тем более столь именитым, как вы, господин Мондрагон. Надеюсь, вам понравится моя страна... – Тут он покосился на пустую бутылку, которую телохранитель вернул обратно на столик, и с сомнением покачал головой.

– Не изволите ли почтить наше скромное застолье своим обществом? – спросил консул. – Мы говорим о всяких приятных пустяках: о физике, о литературе...

– Благодарю вас, мой друг, – сказал король и слегка поднял бровь. Телохранитель мгновенно придвинул ему стул, а сам встал чуть в отдалении, сложив на груди мускулистые руки и оглядывая зал обманчиво полусонным взглядом. – Я искал вас, чтобы кое о чем посоветоваться.

– Вам достаточно было прислать мне вызов, – склонил голову де Тарди. – Уверяю, Ваше Величество, я не заставил бы себя долго ждать.

Король слабо улыбнулся. Мондрагон наблюдал за ним, от всей души надеясь, что делает это незаметно. Что-то настораживало его в облике Хасана ибн-Сауда, казалось неправильным, не соответствующим мягкой манере речи, плавным жестам, словно бы устремленному внутрь взгляду больших карих глаз. Сантьяго подумал, что человек с таким сильным и волевым лицом должен вести себя по-другому – надменно и властно, как и подобает абсолютному монарху баснословно богатого восточного королевства. Король, напротив, производил впечатление человека нерешительного и задумчивого – телохранитель, поймавший опрокинутую Мондрагоном бутылку, выглядел куда более внушительно. Красивая военная форма с лазоревыми лампасами и золотыми, украшенными бриллиантами погонами сидела на короле как влитая, но это лишь добавляло неестественности его облику. Человек, носящий такую форму, должен говорить краткими рублеными фразами, так, чтобы даже разговоры о погоде в его устах звучали докладом о положении дел на фронтах.

– Принесите, пожалуй, соку, – сказал Хасан ибн-Сауд подскочившему бармену. – У вас есть нектар дурьяна? Вот его и принесите.

– Ваше Величество, – де Тарди кольнул льдистым взглядом Сантьяго, – если вы предпочитаете поговорить наедине...

– Я, пожалуй, пойду, – с обидой проговорил Мондрагон, привстав со стула. – Не стану вам мешать... – Тут его качнуло, и он плюхнулся обратно на сиденье.

– Что вы... – Король укоризненно посмотрел на консула. – Никаких секретов от господина Мондрагона. В конце концов мы все в одной лодке, не так ли?

– На одном «Титанике», – пробормотал Сантьяго. Ему все еще хотелось встать и уйти, но он опасался, что с такой координацией движений вряд ли доберется до салона без посторонней помощи. – Благодарю вас, Ваше Величество, вы очень любезны...

Бармен, обнаруживший вдруг чрезвычайную гибкость поясницы, с ослепительной улыбкой поставил перед королем высокий бокал с золотистой пенящейся жидкостью. Хасан ибн-Сауд рассеянно улыбнулся ему.

– Час назад иерархи Белого Возрождения приняли решение перенести срок Большого Хэллоуина, – негромко сказал он, когда официант, пятясь, отошел. – Информация пока держится в тайне, но необходимые приготовления уже делаются. Все произойдет через сутки – плюс-минус несколько часов. Полагаю, это как-то связано с захватом «Гавриила».

Де Тарди побледнел.

– Вы уверены, Ваше Величество?.. Простите, я имел в виду, надежный ли источник информации вы использовали...

– Достаточно надежный, друг мой. – Король запнулся, будто решая, стоит ли говорить больше. – Пятнадцать минут назад по каналам Империума со мной связался Тарик Гафири, мой министр иностранных дел.

– Ничего себе, – сказал Сантьяго, удивленный не столько самой новостью, сколько реакцией консула Евросоюза. – А что же будет с нашей делегацией?

– По-видимому, график несколько уплотнится, – ответил ибн-Сауд. – Не исключаю даже, что мы не сможем поприсутствовать на торжественном банкете, который запланирован сегодня вечером на базе «Бакырлы».

– Неплохой ход, – усмехнулся консул. Сантьяго заметил, что он уже взял себя в руки и снова выглядит невозмутимым и ироничным. – Я даже догадываюсь, в чью именно голову пришла эта блестящая идея.

– Возможно, мы думаем об одном и том же, – поддержал его Хасан ибн-Сауд. – Мне почему-то кажется, что столь неожиданные изменения должны быть связаны с предметом нашего последнего разговора...

Мондрагона охватило то особое одиночество, которое испытывает порой пьяный человек в очень трезвой компании. Он собрал все свои силы и поднялся.

– Простите меня, господа, я вынужден ненадолго вас оставить...

На этот раз возражений не последовало. Сантьяго, стараясь сохранять равновесие, прошел мимо проводившего его равнодушным взглядом телохранителя и направился к выходу из бара.

В туалетной кабинке он долго рассматривал свое отражение в зеркале, потом вытер лицо гигиенической салфеткой с запахом свежей фиалки и присел на край унитаза. Тихонько гудели мощные моторы огромного лайнера. Белый сверкающий пластик и хромированный металл придавали кабинке удивительно элегантный и даже уютный вид. Остаться бы здесь до самой посадки, подумал Сантьяго, укрыться в этом крошечном замкнутом пространстве, чтобы никто не смог меня побеспокоить. Запереться и диктовать Эстер главу про гениального физика, ставшего жертвой гнусного заговора. Тут он вдруг понял, что же все время смущало его в рассказе де Тарди, и почувствовал, что трезвеет.

– Ах ты сволочь! – громко произнес он, рывком поднимаясь на ноги.

Мондрагон вывалился из кабинки и решительно направился обратно в бар. У двери, ведущей в салон, он налетел на спускавшуюся по ступенькам девушку и едва не сбил ее с ног.

– Могли бы быть и поосторожнее, господин литератор, – возмущенно произнесла она, отшатываясь к стене. – Куда это вы так торопитесь, не на свидание ли?

– Дана! – воскликнул Сантьяго, неловким жестом пытаясь поддержать ее за руку. – Я не сильно вас ушиб? Простите, я не хотел...

– Не хотели напасть на меня в безлюдном коридоре? – уточнила Дана. – Не могу сказать, что готова безоговорочно вам поверить. Что касается ущерба, который вы мне нанесли, то позже я обязательно проинспектирую все свои помятости и представлю вам полный список.

– Я все возмещу, – пообещал Мондрагон. – Честно говоря, я уж и не надеялся увидеть вас снова! Вчера вы куда-то исчезли прямо посреди приема, а сегодня ваш босс вцепился в вас такой хваткой, что и бультерьер позавидовал бы...

Янечкова приложила палец к губам.

– Тш-ш, не так громко. Я сбежала на полчаса, но не уверена, что шеф не пошлет за мной через пять минут. Говорят, где-то здесь есть бар, это правда? Вы должны знать, Сантьяго, вы же у нас специалист!

– Я мог бы обидеться, – гордо сказал Мондрагон, – но предпочту пропустить этот намек мимо ушей. Да, я знаю, где находится искомое вами место. Пойдемте.

– Славно, что я вас встретила. Как продвигается ваша книга?

– Пока собираю материал. Там будет масса всяких интересных историй, вам может понравиться. Хотя у вас же нет времени читать книги.

– А вы злопамятный. Между прочим, я прочла ваш последний роман.

– «Аллигатор»? Ну и что вы о нем скажете?

– Неплохо, хотя я поняла, кто есть кто, уже на десятой странице. Но вот Терри мне понравился. Толково он придумал выдавать себя за проповедника. Нам сюда?

– Прошу. – Сантьяго посторонился, пропуская Дану вперед. В баре за время его отсутствия мало что изменилось. Де Тарди с королем Аравийским продолжали беседовать о своих таинственных делах, смуглый телохранитель, облокотившись на стойку, слушал оживленно рассказывавшего ему о чем-то бармена.

– А здесь неплохо, – вынесла свой вердикт Дана, окинув взглядом возвышающуюся за спиной бармена пирамиду разнокалиберных бутылок. – Гораздо лучше, чем наверху.

Она приблизилась к стойке легкой походкой, и Сантьяго впервые заметил во взгляде телохранителя Хасана ибн-Сауда что-то напоминающее интерес.

– Кампари с апельсиновым соком, – бросила она бармену и повернулась к Мондрагону. – Интересно, здесь сок настоящий или опять эти противные растворимые кристаллы?

– Его Величеству принесли настоящий, – пожал плечами Сантьяго. – Но он не заказывал кампари. Что тут добавляют в коктейли, я не знаю. Всегда предпочитал чистые напитки.

Глаза Даны блеснули.

– Его Величеству? Вы хотите сказать, что в этом баре пьет сам король Аравийский?

– Ну да, вон он, за тем столиком. А вы разве с ним не знакомы?

Бармен поставил перед Янечковой неглубокий бокал с розовой жидкостью и вопросительно посмотрел на Мондрагона.

– Этот круг я пас, – сказал тот. – Впрочем, можете сварить мне двойной эспрессо. Только без сахара, ладно?

– Представьте себе, незнакома. – Дана сделала маленький глоток и удовлетворенно улыбнулась. – Мой босс хотел поговорить с ним на приеме, но Его Величество почему-то не почтил эту вечеринку своим присутствием. Вы-то, надеюсь, оставались там до конца?

– Если мне не изменяет память, то да. Причем последние несколько часов я безуспешно искал вас.

– Простите, Сантьяго, у меня были срочные дела. Обычная история – все веселятся, Дана работает... Кстати, хотела спросить – как закончилась история с Иваном?

– Великолепно, – искренне ответил Мондрагон. – Ваш Карпентер устроил его в съемочную группу WBC. Я ваш должник до конца своих дней.

В глазах Даны заплясали холодные голубые искорки.

– У меня не хватит терпения ждать так долго. Слушайте, если вы действительно считаете, что я вам чем-то помогла, я, пожалуй, попрошу вас об ответной услуге прямо сейчас. Вы готовы исполнить мое желание?

– Любое! – с жаром откликнулся Сантьяго. – Хотите, – он понизил голос, – я нокаутирую этого оливкового амбала?

Дана наморщила носик.

– Неужели я похожа на девушку, которой могут приходить в голову такие странные желания? Я хочу, чтобы вы представили меня королю Аравийскому.

Мондрагон задумчиво посмотрел на нее.

– А ведь я мог бы догадаться, к чему вы клоните, – сказал он. – Что ж, обещания следует выполнять. Имейте в виду – я делаю это без всякого воодушевления...

Дана грациозно соскользнула с высокого табурета.

– Не будьте таким скучным, Сантьяго. Через двадцать минут мне предстоит вернуться к своему боссу. Неужели я должна упустить шанс познакомиться с настоящим королем только из-за того, что вас обуяла беспричинная ревность?

– Я же сказал – пойдемте, – раздраженно повторил Мондрагон. Он взял Дану под руку, чувствуя, как под тонким облегающим шелком бьется ее маленькое сердце. – Не понимаю, право, о какой ревности вы говорите.

– Ваше Величество, господин консул, – торжественно произнес Сантьяго, когда они приблизились к столику, за которым беседовали Хасан ибн-Сауд и Морван де Тарди. – Позвольте вам представить Дану Янечкову, помощника Высокого представителя Совета Наций и самую очаровательную девушку на свете.

Дана сделала шаг вперед, и Мондрагон сразу же почувствовал себя человеком-невидимкой. Король повернул голову и начал медленно подниматься из-за стола.

– Очень рад познакомиться с вами, мисс Янечкова, – начал он и вдруг осекся. – А ведь мы, кажется, уже встречались...

– Ваше Величество с кем-то меня путает, – улыбнулась Дана. – Я не имела чести быть представленной вам раньше.

– В самом деле? В таком случае прошу меня извинить. – Ибн-Сауд улыбнулся мягкой загадочной улыбкой, которая так не вязалась с его мужественной внешностью. – Но консула Евросоюза вы, по крайней мере, знаете?

Де Тарди поймал руку Даны и быстро поднес к губам.

– Представьте себе, нет. Морван де Тарди к вашим услугам, мадемуазель. Я очарован вами, вы самое прелестное создание, которое когда-либо посещало небеса нашей планеты, не исключая и ангелов божьих.

«Старому хрычу она почему-то позволяет целовать свои ручки, – подумал Сантьяго. – А как похотливо он уставился на ее грудь! Тоже мне, дипломат...»

– Присаживайтесь, мисс Янечкова, – предложил король, сделав знак телохранителю. – Вы здесь одна или с господином Фробифишером?

– Слава богу, одна, – засмеялась Дана, даже не посмотрев в сторону Мондрагона. Смех у нее был мелодичный и немного грудной. – Шеф, как обычно, занят миллионом дел одновременно, ему некогда расхаживать по барам. Вы знаете, что Большой Хэллоуин перенесен на тридцатое?

– Именно эту новость мы сейчас и обсуждаем, – кивнул ибн-Сауд. – Как я понимаю, для вашего шефа она тоже явилась неожиданностью?

– Абсолютной. Честно говоря, он пришел в ярость. Потому-то я и сбежала сюда – не хотелось попасть под горячую руку.

Король Аравийский многозначительно взглянул на де Тарди.

– Этого следовало ожидать, – сказал он. – Они действуют очень быстро.

Консул едва заметно наклонил голову.

– И переходят границы дозволенного. Для того чтобы принять такое решение в обход Совета, нужно обладать большой смелостью. Боюсь, наши друзья пошли ва-банк.

Сантьяго обошел столик и уселся на свое прежнее место. Раздражение и обида душили его, мешая сосредоточиться на малопонятных намеках, которыми обменивались ибн-Сауд и де Тарди. Дана, совершенно забыв о его существовании, мило улыбалась королю, потягивая свой кампари. Мондрагону показалось, что телохранитель ибн-Сауда смотрит на него с презрительной жалостью.

Он подтянул к себе стопку салфеток и принялся делать наброски: нахмурившийся де Тарди – анфас, откинувшийся на спинку стула король Аравийский – в профиль, монументальная фигура скрестившего на груди руки телохранителя... Рисовальщик из него был аховый, но Мондрагона это не особенно беспокоило. Постепенно лица его собеседников приобретали гротескные черты, становились похожи на страшные маски. Мохнатые брови де Тарди под пером «Паркера» разрослись до размеров двух небольших кустов. Холеная бородка ибн-Сауда удлинилась и закрутилась кольцами, придав ему сходство со старым колдуном из сказок «Тысячи и одной ночи». На короткой мускулистой шее громилы-телохранителя сидела маленькая круглая головка с поросячьими глазками.

– Почему вы игнорируете меня, Сантьяго? – неожиданно спросила Дана. – Я требую, чтобы вы нарисовали мой портрет. У вас очень оригинальная манера рисунка.

Взгляды короля и консула скрестились на Мондрагоне. Он покраснел и быстро сгреб исчерканные салфетки в большую неряшливую кучу.

– Не привлекайте ко мне ненужного внимания, – огрызнулся он. – Занимайтесь лучше своими делами.

Ибн-Сауд изумленно посмотрел на него. Де Тарди осуждающе покачал головой.

– Ай-яй-яй, дорогой племянник, где это вас так обучали разговаривать с женщинами?

Его снисходительный тон окончательно взбесил Сантьяго. Он рывком поднялся со стула и угрожающе навис над консулом Евросоюза.

– А вас, дядюшка, я попрошу ответить мне на один вопрос личного характера и предлагаю сделать это наедине...

Де Тарди удивленно изогнул седую бровь.

– Дамы и господа, меня, кажется, вызывают на дуэль. Молодой человек, вы уверены, что не ошиблись адресом? Мне скоро семьдесят пять лет...

– Хватит паясничать, старая перечница! – не сдержавшись, крикнул Мондрагон. – Извольте следовать за мной, иначе я могу задать этот вопрос публично!

Хасан ибн-Сауд слегка кивнул телохранителю, и тот мгновенно оказался за спиной Сантьяго, крепко схватив его сзади за локти. Поняв, что сопротивление не принесет никакого результата, Мондрагон повернулся к королю и проговорил дрожащим от бешенства голосом:

– Ваше Величество, прошу вас не вмешиваться. Это личное и к тому же родственное дело, касающееся только меня и господина консула.

Де Тарди поднялся из-за стола и подошел к обездвиженному Мондрагону.

– Прикажите отпустить его, Ваше Величество. Возможно, я не совсем правильно интерпретировал намерения своего племянника. В любом случае нам следует обсудить эту маленькую проблему наедине. Прошу меня извинить, это не займет много времени.

Каменные пальцы, сдавливавшие локтевые нервные узлы Сантьяго, ослабили свою хватку. Мондрагон, избегая смотреть на Дану, повернулся и быстро пошел к выходу.

Де Тарди нагнал его у лестницы, ведущей на верхнюю палубу.

– Полагаю, вы объясните, в чем дело, – холодно сказал он. – Версию о том, что ваше безобразное поведение является следствием алкогольного опьянения, я пока не рассматриваю.

Увы, если выяснится, что дело только в выпитой вами водке, вы окончательно упадете в моих глазах. Итак, я жду объяснений.

Сантьяго обернулся и смерил консула презрительным взглядом. Гнев, душивший его в присутствии Янечковой, уступил место какому-то иному чувству, для которого он пока не мог подобрать названия.

– Нет, дорогой дядюшка, это я хочу получить объяснения. Пару часов назад вы посвятили меня в секретную предысторию проекта «Толлан». Черт, конечно, я должен был задать этот вопрос с самого начала. А откуда вы сами о ней узнали? Весь этот заговор, который плели вокруг Мохова, все эти мерзкие подробности? Ну-ка, попробуйте придумать что-нибудь интересное. Ужасно хочется увидеть, как вы станете выкручиваться.

– Браво, – негромко произнес де Тарди. – Я полагал, что вы так и не зададите мне этого вопроса. Ну, разумеется, я знал все детали этой операции, потому что сам принимал непосредственное участие в ее подготовке. Помните, я говорил вам, что предложение продолжить работу в Ливерморе сделал Мохову его коллега по Массачусетскому технологическому институту, человек, которому он безусловно доверял и считал своим другом?

– Вы, – сказал Мондрагон.

Де Тарди усмехнулся в жесткие седые усы.

– Я включился в игру сразу после того, как Эйб Коэн сделал доклад о «танцах Мохова» на закрытом заседании одной не слишком известной организации. Мне пришлось заниматься этим делом много лет, и не будет сильным преувеличением сказать, что я завершил то, что начал когда-то бедный Владимир.

– Подождите. – Сантьяго потер виски ладонями, но лучше соображать от этого не стал. – Значит, вы своими руками сплели вокруг вашего друга кошмарный заговор, а теперь говорите, что вам его жаль? Слушайте, дядя, мне плевать сейчас, в чем там состояло его охренительное открытие и как масса влияет на пространственно-временной континуум или что вы там силились мне объяснить. Я хочу понять кое-что другое. Почему вы так поступили с этим русским?

Консул снисходительно покачал головой.

– Сантьяго, Сантьяго... Поймите же одну простую вещь – судьба Владимира была предопределена. Мое личное отношение к нему не играло тут никакой роли. Более того, я уверен, что если бы он продолжил работу над марсианским проектом в России, его жизнь оказалась бы еще тяжелее и, возможно, еще короче. Тысячи его соотечественников, пусть не гениальных, но талантливых, навсегда погибли для науки только из-за того, что не смогли пробиться со своими талантами на Запад. Вылавливать среди осколков умирающей культуры тех, кто мог принести реальную пользу динамично развивающейся цивилизации, было поручено администраторам вроде Эйба Коэна. А наша задача состояла в том, чтобы не пустить этот процесс на самотек.

– Наша задача, – повторил Сантьяго. – Изящные недомолвки, тонкие намеки... Неужели нельзя хотя бы раз выразиться откровенно?

Тонкие губы де Тарди скривились в презрительной усмешке.

– Чего вы, собственно говоря, хотите? Названия организации? Оно ничего вам не скажет. Вот несколько на выбор: Клуб Напольных Часов, Комитет Гримальди, Круг Авалона, Комиссия по Технологическому Надзору... Ну что, много вам стало ясно?

– Теория заговора, – сказал Мондрагон. – Старо как мир, дядя. Когда человечество перестало верить в бога, на смену ему пришел Глобальный Заговор, Тайное Всемирное Правительство и тому подобная чушь. Не надо пудрить мне мозги, я не такой дремучий, каким кажусь на первый взгляд.

– Дорогой племянник, попробуйте посмотреть на вещи с другой точки зрения. Допустим, всемирный заговор действительно полная чушь. Но не будете же вы отрицать, что за последние несколько веков человечество превратилось в слишком сложную систему, чтобы обходиться без координирующего центра? Ведь нельзя же, право слово, считать, что миллионы ограниченных, туповатых, озабоченных исключительно плотскими интересами людишек способны выстраивать здание цивилизации сами по себе, без некоего направляющего импульса? Или вы всерьез полагаете, что так называемые демократии, обеспечивающие власть посредственности, способны совладать с могучим потоком исторического предопределения?

– Ну да, – подхватил Сантьяго. – Куда уж нам, убогим.

– Вот именно. Куда уж вам, убогим. – Де Тарди окончательно посерьезнел. – Стоит хоть немного ослабить контроль, как из всех щелей, словно сорняки на поле, начинают вылезать всякие чудовища. Почему вы с таким упорством все время пытаетесь свалиться в пропасть, а, племянничек?

– Знаете что, – сказал Мондрагон. – Вы, конечно, старый человек да к тому же лицо, защищенное дипломатическим иммунитетом, но, честное слово, мне очень хочется дать вам по морде. Терпеть не могу, когда кто-то начинает изображать из себя учителя человечества. Или спасителя человечества. Учитывая ту задницу, в которой это человечество оказалось...

Глаза консула гневно сверкнули.

– А вы сами, Сантьяго? Вы-то разве не претендуете на роль вселенского гуру? Пятьдесят миллионов человек верят вашим словам. И что вы им говорите? То, что велят ваши хозяева?

– Заткнитесь, – с расстановкой произнес Мондрагон. – Иначе я вам сейчас точно врежу...

– Не врежете, друг мой. Вы – человек слова, а не дела. Сказать можете все, что угодно, а ударить другого, особенно такого старика, как я, не посмеете. Да и за что, собственно? За правду?

Сантьяго с некоторым усилием разжал кулак.

– По крайней мере, я не предавал своих друзей. Да, черт возьми, я продаю свое перо. Каждый писатель в какой-то мере проститутка, как известно со времен Древнего Рима. Но продавать перо и продавать друзей – разные вещи...

Он оттолкнул де Тарди плечом и сделал два шага в направлении бара.

– И вы не хотите узнать, зачем я это сделал? – негромко спросил консул.

– Вы уже все мне объяснили, – ответил Мондрагон, не оборачиваясь. – Вы исполняли волю вашего Клуба, Комитета, Синедриона или как там он называется...

– Я имел в виду нечто иное. Вы не хотите узнать, зачем я рассказал об этом вам?

– Возможно, у вас был приступ старческого слабоумия. Знаете, пожилые маньяки тоже любят рассказывать о том, как они приканчивали свои жертвы.

Сухой смешок за спиной заставил Сантьяго остановиться. Ему показалось, что де Тарди взвел курок старинного дуэльного пистолета.

– Все-таки я ошибся в вас, – сказал консул. – Вы не тот человек, который способен разобраться в ситуации.

Мондрагон обернулся. Де Тарди стоял на первой ступеньке лестницы, ведущей в салон первой палубы.

– Мой друг Мохов мог стать спасителем человечества. Не его вина, что он не успел довести свое дело до конца и лавры победителей достались другим. Без его открытия нашу цивилизацию постигла бы по-настоящему страшная судьба.

– Я же говорил, что вы начнете оправдываться, – усмехнулся Сантьяго. – Замаскировать предательство рассуждениями о всеобщем благе – прекрасный способ успокоить совесть.

– Беда в том, – продолжал, не слушая его, консул, – что все наши усилия могут оказаться бессмысленными. И открытие Мохова, и то, что вы называете моим предательством, и длительная кропотливая работа многих людей, пытающихся спасти человечество от самое себя, – все это может пойти прахом... Вам это, впрочем, безразлично, так что возвращайтесь в бар и продолжайте накачиваться алкоголем.

Мондрагон подумал о Дане, кокетничающей с ибн-Саудом. Ему захотелось ворваться в бар, схватить короля Аравийского за отворот его роскошного мундира и как следует потрясти. Но он уже достаточно протрезвел, чтобы представить, что сделает с ним смуглый телохранитель при малейшей попытке причинить вред монарху.

– Я даю вам три минуты, – сказал он де Тарди. – Постарайтесь объяснить мне все, на что вы так загадочно намекали, и тогда я, возможно, возьму свои слова обратно.