Подбежав к телефону, Милдред набрала знакомый номер — никто не отвечал.

— А на конверте ничего не написано? — спохватился Оуэн. — Нет?

Наблюдая за Эдвардом, Бенет изумлялся его хладнокровию, можно даже сказать, холодности. Это просто самозащита, чтобы не сорваться, подумал он. Как стальной, да, как стальной.

Эдвард, вы ожидали чего-то подобного? — спросил он.

— Нет, — сухо ответил тот и добавил: — Она написала именно то, что хотела. Вот и все.

— Но вы уверены, что это действительно ее почерк? — настаивал Оуэн.

— Да. Взгляните сами.

Записка снова пошла по кругу. Туан вернул ее Эдварду, а тот отдал Бенету:

— Возьмите, пожалуйста.

— Как она могла?! — воскликнула Милдред. — Наверняка у нее произошел какой-то срыв, нервы сдали от напряжения. Мы все слишком часто испытывали ее терпение и должны теперь найти ее. Эдвард, послушайте, вы должны ее простить. Я все поняла, это наша вина, мы так хотели устроить эту свадьбу… Через какое-то время она тихо выйдет за вас замуж. Пожалуйста, не отталкивайте ее только из-за того, что…

Эдвард встал.

— Разумеется, я немедленно отправляюсь в Лондон. У меня есть ключи от ее квартиры. Я вернусь до шести. А после шести прошу вас начать обзванивать гостей. Список у вас есть.

Он быстро пошел к двери. Перехватив его, когда он садился в «ягуар», Бенет вцепился ему в руку. На миг Эдвард ответил ему крепким рукопожатием, и в ярком свете фонарей Бенет успел заметить, что лицо у него перекошено.



Солнце, недавно еще невидимое, снова сияло над Липкотом, птицы, недавно еще спавшие, пели хором. Огромное небо излучало бесстрастный голубой свет. Проснувшись и приподняв голову, Бенет подумал: какой прекрасный день для свадьбы! Но тут же словно черный покров опустился на него, грудь сжало. Застонав, Бенет снова положил голову на подлокотник — он заснул на диване. Как он мог погрузиться в сон?! Он не имел права спать. Ему казалось, что спать в подобной ситуации недопустимо.

Сев, он осмотрелся в поисках одежды, потом вспомнил, что не раздевался. Взглянул на часы: шесть. Тихо постанывая, встал. Было слышно, что остальные обитатели дома уже не спят. Бенет вышел в холл.

Милдред поспешно спускалась по лестнице.

— Бенет, что нам делать? Что мы должны говорить?.. Я все еще думаю, что…

— Мы должны обзвонить всех гостей и сказать, что свадьба отменяется, вот и все, — перебил ее Бенет. — Вот она, записка. Она все еще у меня.

— Но мы так и не знаем, что произошло, что на самом деле случилось. Она еще может неожиданно объявиться и…

— Мы должны всех обзвонить…

— Эта записка была лишь попыткой защититься. Мэриан вдруг испугалась, осознав, что ей предстоит выйти замуж. Я вполне могу представить себя на ее месте. Не исключено, что она изменит решение, возможно, даже появится здесь. Мы не должны говорить, что это бесповоротно…

— Милдред, спуститесь на землю. Не надо строить предположения, мы должны всего лишь сообщить факты, мы обязаны сделать это для Эдварда…

— Вот именно, обязаны сделать это для Эдварда. Мы ведь не знаем, действительно ли это конец всему, разве вы не видите, что…

— Вот, кажется, его машина.

Бенет, а вслед за ним и Милдред понеслись к выходу, пробежав мимо стоявшего в дверях столовой Туана. Бенет распахнул парадную дверь, которую намеренно оставил незапертой. В дверном проеме открылось бледно-голубое светящееся небо, создававшее ореол вокруг стоявшего на пороге высокого человека. Эдвард вошел.

— О, Эдвард! — воскликнула Милдред, выглядывая из-за плеча Бенета. — Я звонила ей домой, телефон не отвечает. Вы, конечно, тоже звонили… Мы толком не понимаем, что произошло, что мы должны говорить, должны ли мы…

Не обращая внимания на Милдред, Эдвард закрыл за собой дверь и обратился к Бенету:

— Вот мой список. Он очень короткий. Полагаю, у вас есть свой. Сейчас седьмой час, думаю, еще можно успеть всех предупредить. Не могли бы вы взять это на себя?

— Да, да, — засуетился Бенет. — Представляю, как вы устали…

— Конечно.

Бенет проследовал обратно в гостиную.

— Мы должны ее найти, — не отставала от Эдварда Милдред. — Она, вероятно, страшно сожалеет об этой записке, но просто боится в этом признаться, боится прийти к вам. Или, упаси бог, собирается учинить над собой что-нибудь ужасное…

— Например, броситься в Темзу. Да.

Милдред, которая никогда не могла понять Эдварда, отступила, в испуге прикрыв рот ладонью.

Тем временем Бенет уже связался с одним из приглашенных — однокашником Эдварда по колледжу — и сообщил ему, что свадьба отменяется. Почему? Ну, он точно не знает, к сожалению, она просто не состоится… Отложена? Да, вероятно. Нет, Эдварда нет в Хэттинг-Холле, он здесь, в Пенндине. Не уверен, что он захочет сейчас разговаривать…

Состроив раздраженную гримасу, Эдвард яростно затряс головой.

— Видите ли, сейчас его нет поблизости… Думаю, позже… Да, да. Мне очень жаль, что приходится откладывать. — Бенет положил трубку. — Простите, Эдвард, если все разговоры будут как этот…

— Я возвращаюсь в Лондон, — сказал Эдвард. — Держите мой список. Нет, записку оставьте у себя. Можете делать с ней что хотите.

— Не нужно ли сообщить в полицию? А потом ее матери. Правда, Розалинда точно не знает, где сейчас Ада…

Эдвард решительно пересек гостиную, холл и вышел, громко хлопнув дверью. Бенет едва успел удержать Милдред: она хотела броситься за ним. Когда он сам добежал до двери, машина Эдварда уже исчезала вдали.

— Милдред, дорогая, сядьте или прилягте на диван, а еще лучше — пойдите полежите где-нибудь, прошу вас, я собираюсь звонить пастору.

Наверху Розалинда, давно проснувшаяся и одетая, сидела на кровати. Она смотрела на свое нарядное платье, лежавшее на кресле, на букет, который Клан с таким тщанием собрал для нее и поставил в вазу. По ее горячим щекам медленно текли слезы. Розалинда закрыла глаза, опустила голову и тихо заплакала. Где же Мэриан, о боже, где она?

А неподалеку от Пенндина, в «Королях моря», еще спал Оуэн Силбери. Ему снилось, что он сидит за столом в освещенной свечами комнате. Напротив него — Караваджо. Они одни.



Бракосочетание было назначено на двенадцать часов, но ввиду прекрасной солнечной погоды жители деревни начали собираться у церкви гораздо раньше. Пастор Оливер Кэкстон, предупрежденный Бенетом с самого утра, выслал одного из своих пожилых хористов (предполагалось, что будет петь небольшой хор) сообщить им об отмене торжества. Когда позднее Кэкстон сам вышел поговорить с прихожанами, те сделали вид, что не поверили ему. Как бы там ни было, они явились посмотреть представление и были уверены, что в той или иной форме оно состоится. В сущности, они были правы, поскольку Бенету не удалось дозвониться до всех приглашенных. Например, он не смог связаться с Анной Данарвен. Поэтому они с Милдред договорились, что вместе с остальными будут начеку, чтобы отправлять обратно тех, кто попытается пройти в церковь, явившись на свадьбу. Наверняка могли приехать какие-нибудь друзья Мэриан, которых она пригласила, но забыла внести в список. «Остальные» официально включали, помимо Бенета и Милдред, еще Розалинду и Туана. Оуэн, которому они наконец дозвонились, пообещал прибыть позже. Милдред заметила, что, может, оно и к лучшему. Относительно Эдварда никто ничего не знал. Вернется ли он в Липкот? Телефонные звонки не давали никакого результата. Решено было отправиться в церковь сразу после девяти.

При свете дня это дикое происшествие — а точнее сказать, трагедия — показалось еще чудовищнее. «Но почему Мэриан не сказала правду раньше?» — повторяли все снова и снова. Как ужасно и жестоко было обрушить это на Эдварда в последний момент. Запечатанный конверт и неизвестный посыльный по-прежнему оставались тайной и вызывали множество догадок. Могла ли Мэриан сама принести письмо и тихонько, пока они громко разговаривали и смеялись, сидя за столом, оставить его на пороге? Мысль об этом, воображаемый образ Мэриан, безмолвно стоящей за дверью, вероятно, плачущей и терзающейся сомнениями: оставлять ли это ужасное послание, унести с собой или вообще уничтожить, — рвали сердце. Было сочтено равно вероятным, что конверт доставил кто-то другой: человек, который все знал, либо посторонний, просто посыльный, работающий на некую официальную фирму, которому велели не стучать, поскольку было уже поздно.

Снова и снова они задавались вопросом: не была ли это чья-то злая шутка, отвратительный розыгрыш? Но, с другой стороны, напоминали они себе, почерк принадлежал Мэриан. Бедный Эдвард, храбрый Эдвард, без устали твердили они и не переставали строить предположения: возможно ли, что невеста еще примчится к нему обратно, и примет ли он ее в свои объятия? Это было бы лучше всего, просто замечательно. Что, если в назначенное время пара вдруг как ни в чем не бывало появится в церкви, рука об руку, с улыбками на лицах? Милдред продолжала надеяться на это и мечтать: «И мы тут же простим их». Во всяком случае, Эдвард еще не отринул Мэриан окончательно. Примирение в будущем, быть может близком, вполне вероятно. Возможно, когда-нибудь они будут вспоминать о своих нынешних терзаниях как о забавном приключении. Хотя, конечно, для обоих это болезненное потрясение, и понадобится немало времени, чтобы после него оправиться.



По дороге в церковь в машине Бенета все глубоко страдали. Они говорили о надежде, но без всякого энтузиазма. И каждый при этом переживал свои личные печали, утраты, раскаяния и разочарования или испытывал чувство стыда.

Бенет размышлял о том, что, по существу, во всем виноват он. Это он вообразил, каким прекрасным мог быть подобный союз, решил, что эти двое созданы друг для друга. На самом деле мысль об этом очень давно внушил Бенету дядюшка Тим. Как горевал бы теперь он! Или — новая мысль вдруг поразила Бенета — если бы дядюшка Тим был жив, все было бы теперь в порядке, по крайней мере гораздо раньше открылось бы, что брак невозможен. «Я все испортил, — думал Бенет, — я слишком настойчиво подталкивал их друг к другу: всегда делал так, чтобы они составляли пару, шли вместе на прогулке, оказывались рядом за столом! И ведь казалось, что все идет как нужно!» Бенет признавался теперь себе в том, что были у него и сугубо личные, тревожившие его эгоистические соображения. Предположим, Эдвард женился бы на какой-нибудь ужасной девушке, которая невзлюбила бы Пенндин, или совсем никогда бы не женился, продал Хэттинг-Холл, и тот перешел бы в руки его непорядочных кузенов или чужаков. У Бенета не было детей. Мэриан и Розалинда заменили ему дочерей. «Я уже видел их счастливыми, — думал он, — а себя воображал играющим с их детьми! И я подталкивал ее к союзу, который ей все чаще казался невозможным. Что ж, во всяком случае, ей достало мужества заявить об этом в последний момент, и это по крайней мере может служить утешением».

Милдред, сдерживая слезы, размышляла о том, что виноваты они все: «Мы были недостаточно чуткими, недостаточно любили их, чтобы заметить их сомнения, мы даже не пытались сделать это, эгоистически думали только о собственном удовольствии, в сущности, мы ведь Эдварда толком и не знали, нарисовали себе некий идеальный образ Эдварда… А теперь оказывается, что и он не без греха: ему следовало раньше почувствовать приближение беды и, набравшись мужества, выяснить отношения». Внешне сдержанная, в душе Милдред рыдала: «О Мэриан, Мэриан, какая боль, должно быть, терзала тебя! Позволь мне найти тебя, позволь прийти к тебе! Я так люблю тебя, а у тебя в сердце такая чудовищная рана!»



Церковь, посвященная святому Михаилу и всем ангелам, ошеломляюще красиво венчала собой невысокий травянистый холм на противоположном от Пенндина берегу речки Лип. К ней вел старинный каменный мост. Являясь словно бы продолжением моста, наверх, к церковным воротам, взбегала неширокая аллея, по которой могла проехать только одна машина. Церковь была построена из местного серого камня, который при солнечной погоде сверкал и переливался. Над крышей возвышалась массивная квадратная башня, а над входом — статуя святого Михаила, которую, если верить молве, в свое время обстреляли солдаты Кромвеля. Внутри всегда царил полумрак, поскольку пять декорированных готических окон были застеклены викторианскими витражами. Восточное окно являло святого воина-победителя, опершегося на меч, боковые — Христа, исцеляющего и проповедующего. Единственное деревянное с позолотой распятие, выполненное в девятнадцатом веке, висело в арке алтаря. Кафедра проповедника, украшенная замысловатой искусной резьбой, принадлежала эпохе Якова I. От прикосновения множества рук фигуры святых, изображенные на ней, залоснились. На широкой массивной купели, сохранившейся с четырнадцатого века, были вырезаны переплетающиеся арки со звездами и крестами. В нишах стояли статуя коленопреклоненной женщины и алебастровая фигура рыцаря в доспехах: подняв голову к небу, он молился с открытыми глазами. У его ног сидела собачка. На стенах висели дощечки, но разобрать хоть что-то можно было лишь на нескольких: почти все надписи стерлись еще в начале века, когда настоятелем церкви был некий особенно приверженный чистоте веры пастор. На двух мемориальных досках красивыми буквами были выбиты имена жителей деревни, погибших в двух войнах: сорок пять человек — в Первой мировой (в том числе и родственник Эдварда) и четыре — во Второй. В далеком прошлом этот красивый собор мог похвастать большим количеством украшений и более нарядной отделкой, но время, войны, грабители и сокращение паствы сделали свое дело — церковь потускнела.

Переехав мост, они оставили машину и решили дальше идти пешком. Взбираясь на холм, Бенет ощутил укол совести: в последнее время он перестал бывать на службах, которые сближали его с жителями деревни. За церковью стоял небольшой, но вполне пригодный для жилья дом приходского священника, всегда готовый принять Оливера Кэкстона во время его визитов. На почти безоблачном небе сияло солнце. Бенет и его спутники приблизились к церковным воротам.

Перед воротами к тому времени собралась большая толпа. «И зачем только я привез сюда Розалинду? — подумал Бенет. — Но она настаивала, а теперь все увидят ее слезы. Новость уже всем известна! Должно быть, Оливер постарался. Толпа выглядит угрожающе, придется протискиваться, орудуя локтями». Однако, подойдя поближе, они увидели дружелюбные и учтивые лица. Бенет легко и быстро провел своих спутников через ворота. Лишь несколько человек глазели на них с любопытством, большинство опускали взгляды при их приближении, некоторые кланялись, слышалось бессвязное сочувственное бормотание. На одного парнишку (приехавшего в деревню, видимо, на каникулы) зашикали, когда он довольно громко сказал: «Ну и дела, приятель, невеста-то удрала!» Розалинда не плакала. Они поднялись от ворот по узкой, заросшей травой тропинке. Оливер Кэкстон встречал их на пороге и махал рукой, приглашая скорее войти в прохладу полутемной церкви. В помещении стоял сильный запах бесчисленного множества цветов. Милдред и Розалинда сели в переднем ряду. Спустя минуту-другую Милдред достала из ниши в скамье подушечку, искусно вышитую некогда прихожанками, и встала на колени, не сводя глаз с позолоченной фигуры Христа. После слепящего солнца на улице здесь, в церковном полумраке, ей казалось, что Он одиноко парит над алтарем. Бенет с Оливером стояли в проходе. Больше в церкви никого не было.

— Никто пока не приезжал?

— Бенет, мне очень жаль…

— Никто пока…

— Нет. Я выслал людей на все дороги. Наверное, несколько машин еще подъедет.

— Да, мы не смогли всех предупредить по телефону. Нам… мне придется собрать всех и объяснить. Нельзя же просто сказать: «Разъезжайтесь по домам, ничего не будет!»

— Нам направлять их в Пенндин?

— Нет, упаси Господь! Гости не должны там появляться. Я не хочу превращать все это в некое подобие необъявленного праздника. Вы не видели Эдварда?

— Сам хотел вас о нем спросить. Я звонил в Хэттинг-Холл, но…

— Я тоже звонил. Полагаю, он уехал в Лондон, только телефон и там не отвечает.

— О боже, какое несчастье! Послушайте, я подумал, если позволите… Мы могли бы, по крайней мере, подать бутерброды в пасторском доме… Я уже…

— О черт, — спохватился Бенет, — как же я об этом не подумал…

— Удивительно, что вы вообще в состоянии сейчас думать. О, как это ужасно для них обоих…

К мужчинам подошла Милдред:

— Бенет, нам, наверное, нужно выйти и стоять там, где гости будут парковать машины, чтобы встречать и…

— Оливер говорит, в пасторском доме следует подать бутерброды. Наверное, мне надо было привезти сюда свадебный торт. По крайней мере, мы можем раздать цветы.

— Думаю, все сразу же захотят уехать, — возразила Милдред. — Они проявят уважение к нашим чувствам… поймут, что нам не до разговоров. Послушайте…

— Оливер говорит, что уже расставил людей на дорогах, но мы должны объяснить…

— Хотите произнести речь?

— Нет, поговорить с каждым в отдельности.

— Лучше пусть гости сами все передадут друг другу и уедут.

— Нет, они захотят повидаться с нами, узнать, что случилось…

Но если мы сами этого не знаем!.. К тому же Эдвард исчез, должно быть, он уже в Лондоне!



Оказалось, проблема не так уж и сложна. Посланцы Оливера Кэкстона стояли на всех подъездах к церкви, они перехватывали гостей и предупреждали, что свадьба отменяется. Если приезжие хотели узнать подробности или по какой-то причине желали остаться, их направляли в дом пастора, где, как им сообщали, приготовлены бутерброды, а позднее будут поданы легкие напитки. Тех немногих, кто, прельстившись прекрасной погодой, оставил свои машины далеко от церкви и шел пешком через луга, тоже встречали люди пастора. Ничего не подозревавших гостей, как и ожидал Бенет, оказалось совсем немного. Кое-кто из них сразу деликатно уезжал в Лондон, некоторые, как потом выяснилось, задерживались в «Королях моря», чтобы пообедать и послушать сплетни. Остальные из вежливости проходили в пасторский дом, чтобы присутствовать на том, что Бенет назвал «необъявленным праздником».



Розалинда осталась в церкви одна. Разумеется, она бывала тут на службах, хотя и нечасто. И конечно же, все церкви обладают неуловимым магнетизмом. Но эта для потрясенной Розалинды стала чем-то неизмеримо большим. Розалинда принялась расхаживать по ней в гнетущей тишине. Мучимая горем, она испытывала бессознательное желание прикасаться к вещам, как бы присваивая их. Медленно двинулась она по коричневым изразцовым плиткам к алтарю. Пройдя под позолоченным Христом, взошла по ступенькам в ризницу. Подняв голову, посмотрела на святого-воина, юного и бледного, в доспехах, с золотыми волосами. Он изящно опирался на длинный меч и устремлял взгляд в глубь церкви, словно производил смотр своему неисчислимому небесному воинству.

Розалинда отвернулась и в тот же миг испытала странное ощущение: будто какая-то мощная волна выталкивала ее наверх из темноты. Она повернулась снова, поспешно прикоснулась к маленькому деревянному кресту, стоявшему на алтаре, и — о чудо! — он показался ей влажным, словно прильнул к ее руке, как несчастный маленький зверек. Розалинда быстро отдернула руку, попятилась и, поскользнувшись на ступеньках, ведущих от алтаря, чуть не свалилась. Ее взгляд упал на лежащую у ног святого отрубленную голову огромной рептилии с разверстой пастью, из которой торчали белые зубы, и с глазами, полными ужаса и муки. Бедная невинная змея, подумала Розалинда. Разумеется, она видела ее и прежде. Розалинда резко развернулась к двери. В полумраке стала вырисовываться чья-то фигура. Конечно, это был одинокий алебастровый рыцарь, тоже в доспехах, задвинутый глубоко в нишу. Когда-то давно кто-то показал ей его, обратив внимание на маленькую собачку у ног. Розалинда погладила песика, нащупав пальцами его голову, ушки, завитки шерсти. Потом, сделав глубокий вдох, тронула безмятежное античное лицо воина, сгладившееся от времени и бесчисленных благоговейных прикосновений паломников. Пальцы ощутили его губы, и ей показалось, что они шевелятся. Розалинда испуганно отдернула руку и заспешила к выходу.

Все так же ослепительно и жарко сияло солнце. Выйдя на свет из темноты, Розалинда непроизвольно вскрикнула, сжалась, как испуганная птичка, и задержалась в дверях, зажмурившись, потом вышла во двор. Отсюда был хорошо виден пасторский дом. У крыльца стоял Бенет, прощавшийся, кажется, с Чарлзом и Дженни Мокстонами. Ах, какой роковой, ужасной, какой невероятной казалась эта сцена. Можно было подумать, что проводилась некая величественная церемония. «Они никогда этого не забудут, — подумала Розалинда, — так же, как и я никогда не забуду этого. И еще: они никогда этого не простят». Испугавшись, что кто-нибудь даже на таком расстоянии может заметить и позвать ее, Розалинда повернулась и, пройдя позади церкви, поднялась туда, где между огромными вековыми темными тисами лежали могильные плиты. Она надеялась укрыться среди этих деревьев, но тут заметила что-то… кого-то едва видимого оттуда, где она сейчас стояла, — фигуру, темнеющую на фоне почти касавшихся земли нижних ветвей дерева. Мужчина сидел на плоском надгробии и смотрел в даль, простирающуюся внизу. Розалинда остановилась и попятилась. Это был Эдвард. Он ее не заметил. О бедный, бедный Эдвард, подумала Розалинда, он ждет, надеясь первым увидеть Мэриан, если та вдруг появится.



— Надеюсь, это все, — сказал Бенет, обращаясь к Милдред.

— Я тоже надеюсь.

— Оуэн так и не объявился?

— Нет, он здесь, я видела, как он разговаривал с одним из людей пастора на лугу, а потом…

— Их надо было накормить и напоить, они заслужили…

— Они уже здесь, на кухне, и Оуэн с ними.

— Какое странное получилось действо. Вы знаете, кое-кто, похоже, даже испытал удовольствие от происходящего.

— Разумеется. Мокстоны явно наслаждались, а дети…

— Ну что вы, Элизабет была вся в слезах.

— Да, она любит Мэриан. Думаю, она вернулась в Лондон…

— Нужно было ее удержать…

— Нет, незачем.

— По крайней мере, мы повидались с Анной. Она тоже уехала, да? Надеюсь, она не сбежит обратно во Францию.

— О господи, вы только послушайте, как они там на кухне хохочут!

— Да, не следовало бы им смеяться сейчас, тем более в присутствии Оливера!

— Он наверху. Нет, вот он. Оливер, огромное вам спасибо. Вы звонили Александру?

— Да. Боюсь, ему все это показалось забавным.

— А, черт. Наверное, теперь все знают, что она сделала, как она бросила Эдварда в последнюю минуту…

— Но я думал, вы хотите предать это огласке…

— Не беспокойтесь, Оливер, вы сделали все, как нужно, вели себя молодцом. Мы доставили вам массу хлопот. Теперь мы возвращаемся в Пенндин. Приезжайте и вы, правда, некоторые из нас скоро разъедутся…



Когда компания вернулась в Пенндин, никому не хотелось обедать. Оуэн пришел пешком, уже прилично набравшись, и заснул в гостиной. Розалинда поднялась наверх: она хотела прилечь. Милдред торопилась в Лондон, чтобы, как она сказала, «не упустить следов». Мэриан нужно найти, кое-кто из тех, кого перехватили сегодня утром на подходах к церкви, мог уже найти ее. Нет никакого смысла и дальше торчать в Пенне.

После недолгих препирательств Бенет согласился, что Милдред следует ехать прямо сейчас вместе с Оуэном. Нигде не могли найти Розалинду. Проснувшись, Оуэн заявил, что он, разумеется, повезет Милдред в Лондон, только его машина осталась у «Королей моря», поскольку он пришел оттуда в церковь пешком. Хотя и Милдред, и Оуэн утверждали, что прогулка до паба пойдет им на пользу, Бенет напомнил им о багаже и в конце концов отвез их туда сам. Вернувшись домой, он так нигде и не увидел Розалинду.

Вскоре после возвращения в Пенндин Розалинда снова вышла из дома с одной лишь мыслью: она должна увидеть Эдварда. Розалинда никому не сказала, что видела, как он сидел на надгробии под тисами. Конечно же, он не уехал в Лондон, просто прячется в Хэттинге, словно пугливый зверь среди холмов и деревьев. Он не смог удержаться и пошел посмотреть на прибывающих гостей, возможно, в отчаянной надежде, что Мэриан все же объявится, материализуется в церкви и удивится их смятению, возникшему из-за чьей-то чудовищно злой шутки.

Переодевшись в мужской костюм, Розалинда покинула Пенндин, пройдя не через подъездную аллею, а через боковую калитку в окружавшей усадьбу каменной ограде. Обычно запертая калитка, к которой вела узкая тропинка, протоптанная среди деревьев, к счастью, оказалась открытой. Розалинда пересекла подъездную аллею за воротами и пошла по высокой траве, держась чуть правее дороги, уступами спускавшейся к речке в том месте, где был перекинут шаткий деревянный мосток, о котором постоянно говорили, что он вот-вот рухнет. Легким быстрым шагом проходя по нему, Розалинда посмотрела вниз, на темную речку в обрамлении множества диких цветов, названий которых она никогда не могла запомнить. Перейдя на другой берег, она оказалась во владениях Эдварда. (Хозяева Пенндина и Хэттинг-Холла до сих пор вели между собой вялый спор относительно принадлежности моста.) Преодолев перелаз, Розалинда медленно пошла вниз по полю, где совсем недавно кто-то трудился. Здесь она задержалась, чтобы поздороваться с дорогим другом, конем по имени Спенсер, некогда верховым скакуном, а теперь просто очень старой лошадью, — Эдвард как-то поведал сестрам его историю. Спенсер, хорошо знавший Розалинду, двинулся ей навстречу, мотая своей большой благородной каурой головой. Розалинда нежно обхватила его морду, и слезы, которые она так долго сдерживала, полились вновь.

— О Спенсер, милый Спенсер…

Она поцеловала его рядом с мягкими губами и поспешила дальше, вниз по склону. Перемахнула через ворота в пять перекладин и, задыхаясь, пошла по следующему лугу. Теперь Хэттинг-Холл был хорошо виден. Пройдя через еще одни, на сей раз открытые, ворота, Розалинда пересекла узкую, покрытую гудроном дорогу и по скошенной траве приблизилась к короткой подъездной аллее, которая пролегала между двумя огромными и очень старыми шелковицами.

К широкой, изукрашенной резьбой двери вели ступеньки. По бокам от входа и над ним блестели на солнце высокие елизаветинские окна. Высоко над зубчатой крышей, из которой торчали очаровательные дымоходы с завитушками — каждый на свой лад, — возвышались чудесные башенки. На коричневато-красной, теплых тонов, мягко-зернистой кладке играли солнечные блики. Внешняя красота Хэттинг-Холла, однако, ограничивалась фасадом, поскольку войска Кромвеля, якобы обстрелявшие святого Михаила, заняли и опустошили в свое время также и этот дом, после чего, вероятно случайно, подожгли его. На кладке фасада кое-где и по сей день виднелись следы пожара. Весьма хлипкий и непривлекательный на вид дом, на скорую руку прилепленный к выстоявшему в огне фасаду, благополучно развалился в начале восемнадцатого века, и на его месте за тюдорианским фасадом было в конце концов возведено большое элегантное здание в георгианском стиле. Семья Эдварда, «испокон веков», как они говорили, жившая в Корнуолле, переехала сюда после того, как ею была приобретена значительная доля в местных разработках свинца, и тогда же, в начале восемнадцатого века, купила поместье Хэттинг. Обширный красивый сад, незаметный со стороны фасада, согласно легенде, был спланирован самим Потенциальным Брауном[15].

Теперь Розалинда почти бежала, фалды пиджака развевались у нее за спиной. Проносясь между шелковицами, она видела ступени крыльца и чуть приоткрытую входную дверь. Взбежав на крыльцо, остановилась на секунду перевести дух, потом осторожно толкнула дверь, отворив ее пошире, и вошла в холл. Здесь царила тишина, Розалинда могла слышать собственное постепенно успокаивающееся дыхание. Ни дворецкого Монтегю, ни его жены Милли видно не было. Часто моргая, чтобы быстрее привыкнуть к полумраку после яркого солнечного света, Розалинда осмотрела большой холл, видневшиеся через открытые двери гостиную и следующую за ней бильярдную, где они, бывало, играли во «Фриду».

Эдвард появился на самом верху лестницы. Остановился. Какое-то мгновение Розалинда думала, что он принимает ее за Мэриан, но он спросил:

— Никаких новостей?

— Нет. Мне очень жаль. Я хочу сказать, теперь, когда я узнала… я… я просто подумала, что нужно прийти, пока вы не уехали в Лондон, на тот случай, если… если я могу чем-то помочь… Мне так жаль, страшно жаль…

Эдвард, все это время стоявший крепко сжав перила, начал медленно спускаться. Он остановился возле Розалинды и посмотрел в сторону, словно начисто забыл о ней. Потом вдруг бросил:

— Вы не могли бы закрыть дверь?

Розалинда, еще стоявшая на пороге, выполнила его просьбу. Она не знала, что говорить дальше.

— Хотите кофе?

— Да, — ответила она. — О да, спасибо… Надеюсь, я не помешала…

Эдвард, резко развернувшись, быстро пересек холл и зашагал по темному коридору. Розалинда поспешила за ним, на ходу тыльной стороной ладони протирая глаза, не привыкшие к мраку и внезапно заслезившиеся, — платка у нее не было. Из коридора они попали прямо в большую, просторную, залитую солнцем кухню.

Эдвард поставил чайник, хмурясь, стал накладывать в чашки растворимый кофе. У него дрожали руки. Розалинда приблизилась к большому, чисто выскобленному деревянному столу и остановилась, уставившись на бледные изящные кисти Эдварда с тонкими длинными пальцами.

— Я могу вам помочь?

— Нет.

Он оставил чашки и бросил взгляд на чайник. Почувствовав внезапную слабость, Розалинда простонала:

— О господи… — и опустилась на стул.

— Вам нехорошо?

— Нет, нет, все в порядке. О Эдвард… мне так… так ужасно жаль…

Она поднесла руку к шее.

Эдвард с некой, можно было сказать, армейской точностью разливал по чашкам кипяток.

— Молоко, сахар? — спросил он.

Розалинда кивнула.

— Пойдемте наверх. Хотите посмотреть картины?

Он вручил ей чашку и вышел, не оглядываясь, держа в руке свою.

Осторожно, стараясь не расплескать кофе, Розалинда последовала за ним вверх по лестнице. Ей совершенно не хотелось смотреть картины, она предпочла бы спокойно посидеть рядом с Эдвардом и поговорить. Задержавшись на секунду, она отхлебнула кофе — он оказался обжигающе-горячим, ни молока, ни сахара в нем не было.

Великолепное собрание живописи, начало которому было положено в конце восемнадцатого века, размещалось в очень длинном зале с сияющим паркетным полом. Окна выходили в сад. В этом зале висели самые разные картины, собранные многими поколениями владельцев Хэттинга, обладавших несхожими вкусами. Сам Эдвард лишь недавно, после смерти отца, получил возможность удовлетворять свой. Розалинда аккуратно поставила чашку на подоконник возле вазы с цветами. Цветы, срезанные вчера для невесты! Она выглянула в окно, за которым виднелся освещенный солнцем сад, тихий, словно зачарованный: прямо от дома, большого каменного прямоугольника, начиналась аллея «золотого дождя» — застывших, словно часовые, маленьких декоративных деревьев с гроздьями желтых соцветий, а дальше — огромные деревья, зрительно уменьшающиеся по мере удаления, — очень старые дубы, березы, каштаны, гималайские кедры. Иным лет четыреста, а то и больше, подумала Розалинда. Абсолютная тишина и солнечный свет. У нее защипало глаза, и она отошла от окна, прихватив чашку и пролив при этом немного кофе на сверкающий паркет. Смущенно оглянувшись, она вытерла пол рукавом. Эдварда не было видно, наверное, он уже вышел… Впрочем, нет, оказалось, он стоял в конце зала. Розалинда снова почувствовала слабость, ее вдруг пронзила мучительная мысль: Мэриан могла стать хозяйкой всего этого — всего: и сада, и дома, и картин, и даже самого Эдварда.

Эдвард, где-то оставивший свою чашку, возвращался теперь к Розалинде. Она хорошо видела его лицо: бледное, почти белое, неподвижное, как железная маска, искривившиеся в зловещей улыбке бледные губы, орлиный нос. Она стала лихорадочно придумывать, что бы сказать, и неожиданно слова вырвались сами:

— По дороге сюда я видела на лугу Спенсера.

Лицо Эдварда смягчилось.

— Да, Спенсер, — сказал он, — старый милый приятель… — Потом добавил: — Я недавно купил картину, современную, она внизу.

Следуя за ним, Розалинда заметила превосходного Гойю. Прежде ей лишь раз довелось побывать тут. Почему? Вероятно, потому, что Мэриан живописью не интересовалась.



Послышался неясный звук. Кто-то появился в дальнем конце зала. Это был Бенет.

Эдвард пошел ему навстречу. Розалинда замялась, потом последовала за ним. Она сразу заметила, что Бенет недоволен ее присутствием. Впечатление было мимолетным, но оно каким-то странным образом напомнило ей о той боли, которую она испытала, стоя у окна. Бенет протянул Эдварду руку. После едва заметного колебания тот принял ее. Бенет быстро обнял его за плечи другой рукой. Потом они отодвинулись друг от друга.

— Там, внизу, никого нет, — сказал Бенет, — и я подумал, что вы, наверное, здесь. Не хотел беспокоить вас раньше. К тому же поначалу думал, что вы уехали в Лондон…

— Я рад вас видеть.

Розалинда, проходя мимо них, сказала:

— До свидания, Эдвард… Я очень рада, что пришел Бенет, я…

Она запнулась. Нужно сказать что-то о Мэриан, подумала она.

— Спасибо, что зашли, — помог ей Эдвард и сделал неопределенный жест рукой.

Розалинда повернулась и вышла.

— О, дорогой мальчик! — воскликнул Бенет. Прежде он никогда так Эдварда не называл и поймал себя на том, что думает о дядюшке Тиме. — Давайте где-нибудь присядем.

— Пойдемте вниз, — предложил Эдвард.

Бенет последовал за ним по лестнице в гостиную.

Там царил полумрак: жалюзи были опущены, чтобы не слепило солнце. Эдвард поднял жалюзи на одном из окон и сел на широкий диван, развернутый к камину. Бенет опустился рядом. Немного отодвинувшись от него, Эдвард оперся рукой о подлокотник и глубоко вздохнул. Какой он бледный, подумал Бенет, вообще-то он всегда был худ и бледен, но теперь вдруг стал изможденным, как его отец, и, кажется, после вчерашнего он немного укоротил волосы.

Болезненно наморщив лоб и уставившись из-под полуприкрытых век себе под ноги, Эдвард сказал:

— Вы, должно быть, вините меня.

— Дорогой мой, винить вас? Конечно нет!

— Думаю, многие станут меня винить. В конце концов, она, наверное, имела право так поступить, у нее были свои причины… и в последний момент… это было актом мужества с ее стороны…

— У вас благородное сердце, — вставил Бенет.

— У нее, вероятно, были на то основания, а я обязан был услышать, увидеть… До того, как подошел решающий момент… Вероятно, она ждала этого от меня, и мне следовало быть более чутким, но я так хотел…

Бенет, не совсем понимавший, о чем толкует Эдвард, и мучаясь сам, поспешно заговорил:

— Вы оба молоды и боитесь совершить опрометчивый поступок. Возможно, позднее вы встретитесь, много всякого случится… Так или иначе, произошедшее вовсе не означает, что вы не сможете вернуться друг к другу…

— Нет-нет, я о другом. В моей душе — иная рана, точнее, не рана, рану можно исцелить, а ощущение вины. В любом случае я не должен вас задерживать.

Он встал. Бенет тоже поднялся, отчаянно стараясь найти нужные слова. Неожиданно для себя он сказал:

— Вы знаете, как я хотел, чтобы вы были… чтобы вы женились и были счастливы. Вы знаете, как я люблю и буду любить вас. Вы сегодня ночуете здесь или едете в Лондон?

— Еще не решил.

— Я буду в Пенне. Не заедете пообедать или, если удобнее, поужинать?

— Нет-нет, я, скорее всего, поеду в Лондон. Спасибо, что навестили.



Бенет возвращался в Пенндин в своем довольно стареньком «ровере» и едва не плакал — так на него действовала деревенская тишина, солнечная погода, красота деревьев и цветов. Он ничем не помог Эдварду, наоборот, лишь излил на него собственную боль. Ему так страстно хотелось, чтобы Эдвард стал ему кем-то вроде зятя, поскольку Мэриан считал чуть ли не дочерью. И вот — теперь это становилось все более и более очевидным — он потерял их обоих, причем навсегда. И отныне в Пенне все изменится.

Приехав домой, он увидел перед входом машину — сверкающий «вольво» Оуэна — и, открыв дверь, услышал доносившиеся из гостиной голоса.

Оуэн и Розалинда возникли на пороге.

— О, вот и он! Бенет, я увожу Милдред. Мы вас ждем. Где вы были?

— Не хотите ли остаться пообедать? — спросил Бенет. — И переночевать…

— Нет, простите. Мы думали, возможно, вы поедете в Лондон…

С чемоданом в руке на лестнице появилась Милдред.

— Со мной все будет в порядке, — ответил Бенет. — Видимо, я вернусь в город завтра. Позвольте, я помогу вам отнести чемодан.

— Надеюсь, ничего не забыла? — спросил Оуэн, перехватывая чемодан Милдред.

Им не терпелось поскорее уехать. Бенет вышел проводить. По-прежнему ярко сияло солнце.

— А где Туан? — спохватился Бенет.

Он совсем забыл об этом молодом человеке.

— Туан вызвал такси и уехал на вокзал.

— Но до вокзала несколько миль…

— Мы предлагали подвезти его, но он страшно спешил, а мы еще не были готовы…

— Ну что ж, до скорой встречи. Простите, что вам пришлось пройти через все эти печальные…

— Нам всем одинаково горестно, — не дала ему договорить Милдред. — Возможно, мы еще увидим, как она примчится обратно.

— Сомневаюсь, — заметил Оуэн, — Спасибо вам, дорогой Бенет, за… Ну, в общем, спасибо.

Милдред положила чемодан в багажник и, когда Оуэн залез в свою просторную машину, высунувшись из окна, спросила:

— А где Розалинда? Ах да, ей ведь нужно отогнать назад взятую напрокат машину. Она вернулась в дом: хочет побыть с вами, вы сможете утешить ее лучше, чем мы, дорогой Бенет.

Она протянула ему руку, опустив стекло дверцы.

Бенет поцеловал ее.

Пока внушительный автомобиль не скрылся за деревьями, было видно, как Милдред машет из окна рукой.

Бенет вернулся в дом. Розалинда сидела на стуле в холле. Он принес еще один стул и сел рядом, но не успел сказать ни слова, как Розалинда заговорила:

— Мне очень жаль, я знаю, вы не хотели, чтобы я ходила к Эдварду, и мне не следовало этого делать, ведь я не смогла сказать ему ничего хорошего, только еще больше разбередила рану. Мне так неловко, я знаю, что не должна была…

Бенет, вспомнив свое мимолетное раздражение, поспешил успокоить ее:

— Да нет же, милая Розалинда! Я вовсе не был против того, чтобы ты его навестила, с чего бы? И я уверен, он был рад тебя видеть, даже повел смотреть картины… Напротив, это я помешал…

Розалинда, качая головой и возведя глаза к потолку, перебила его:

— О, что вы, ничуть… Бенет, простите…

— Не хочешь остаться? Я не уезжаю. Дорогое мое дитя, оставайся, прошу тебя.

— Нет, нет, я знаю, вам хочется побыть одному. Мне тоже. Нужно ехать. Все это какой-то кошмар…

Она встала. Бенет хотел сказать ей что-нибудь утешительное, нежное, но не находил слов и лишь пообещал:

— Мы скоро увидимся. Может, ты ее найдешь, может, она сама придет к тебе. Да, полагаю, она придет именно к тебе, а не к нам. Возможно, уже скоро все утрясется, они вернутся друг к другу, и все будет…

— Нет, — прервала его Розалинда, — она не придет, никогда не придет ни к одному из нас, она вообще не вернется.

— Не говори так, Розалинда, мы же не знаем…

— Это что-то вроде черной магии — как будто превращаешься в совершенно другое существо… Или как будто… как будто попадаешь в ад.

— Почему бы тебе не остаться со мной?

— Нет, милый Бенет, я хочу побыть одна. Мои вещи здесь, внизу, и смотрите: Клан уже подъезжает на моей машине.

Садовник и впрямь подогнал к крыльцу ее взятую напрокат машину, после чего, по обыкновению, скрылся в оранжерее. Бенет помог Розалинде уложить вещи, которые еще вчера были ей так дороги. Она села за руль, опустила стекло и быстро поцеловала Бенета.

— До свидания, милый, дорогой Бенет.

Машина скрылась из виду, и он медленно побрел к дому. «Все они спешат покинуть меня, — думал он. — Мы избегаем друг друга, они считают, что это место проклято. Такое не могло случиться больше нигде, может, это и впрямь черная магия. Каким-то образом я оказался виноват. О господи». Он вошел в дом, закрыл дверь, посмотрел на часы и, к своему удивлению, обнаружил, что не было и пяти. Сильвию он отпустил раньше, попросив лишь накрыть на стол на случай, если кто-то из гостей останется. Но все уехали. Бенет прошел в кухню, потом обратно в гостиную. Его охватило чувство страшного одиночества, было трудно дышать. Как могли случиться все эти ужасные события? И ведь это только начало. Они затронули всех, и это его вина. Он был так счастлив, верил, что строит семью. Нужно что-то сделать. Ему хотелось рыдать и изорвать свою одежду в клочья. А если снова уехать в Германию? Невозможно: слишком давно все это было, его короткая — нет, его долгая жизнь разбилась вдребезги. Он затеял нечто ужасное. У него в ушах звучали слова Розалинды: это черная магия, это ад.

Шаркая, он потащился в кабинет, взглянул на дядюшкиного Шиву, танцующего в огненном кольце, широко раскинувшего две пары рук, и на слова, написанные позавчера им самим. Сел.




«Чтобы попытаться осмыслить привязанность Хайдеггера к досократовским философам, нужно вспомнить метафизические модели, иллюстрирующие связи и тождества, и представить Множество (видимое) как Целое. Целое (или Единое) — вот в чем суть. Целое имеет многочисленные лики и грани, способ познания его состоит в соотнесении (или, можно сказать, сопровождении) понятий с разными номинациями. Христианство придает особое значение концепту Единого Целого, но осмысляет его через Троицу или Двуединство. Чрезмерная концентрация на Целом, становясь невыносимой, порождает массу побочных понятий и сущностей. Они, разумеется, могут воплощаться в образах святых, младших богов, в понятиях разрозненных второстепенных добродетелей и так далее. Сила, образующая Целое, испытывает (справедливо это или нет — вопрос другой) сопротивление. Хайдеггер хочет показать нам внутреннюю связь между великими греческими идеями и таким образом подкрепить и объяснить собственную доктрину Бытия, которая зиждется на сходном внутреннем круге концепций».


«Что, черт возьми, все это значит? — подумал Бенет. — Вернее, что я хотел этим сказать? Я-то надеялся, что работа будет для меня убежищем, а вместо этого вверг себя в какую-то мрачную гигантскую паутину, паутину его интеллекта. Интересно, действительно ли, как говорят, милый добрый Целан[16] посетил его в той горной хижине… И Ханна Арендт простила его… И он посмел присвоить себе великого Гёльдерлина, а также и греков?.. Увы, все это покрыто мраком, но у меня — свой мрак, это мой крест и мои вериги. Я ничтожен, и я не понимаю. Ну почему я не выбрал свет и не занялся поэзией вместо философии! Ведь в молодости, до искушения этой философией, я писал стихи! А теперь это уже невозможно. Только Тим был для меня источником света в окружающем мраке. И греки, греки… Но даже они тускнеют и отдаляются. Не схожу ли я с ума?» — подумал Бенет, вставая из-за стола. Что ему теперь делать? Как он мог слепо копаться в этой бредовой галиматье, когда день так и не принес ничего, кроме ужаса? Медленно, тяжело он побрел на кухню, попытался съесть яблоко. Открыл бутылку красного вина, выпил немного, сел, положив голову на стол, потом поднял ее. Неужели он безумен? Где сейчас Мэриан? Плавает в Темзе? Отравившись, лежит в какой-нибудь обшарпанной лондонской комнате, где ее несколько месяцев, а то и лет никто не найдет? А Эдвард? Что он, Бенет, при всей своей деловитости сделал для Эдварда? Он вскочил и вышел в сад.

Деревья стояли неподвижно, даже птицы молчали. Он дошел до своего любимого дерева гинкго и обнял его, прислонившись лбом к гладкому стволу. Потом вернулся в дом, лег на диван в гостиной и уснул.

Проснулся он с тяжелым туманом в голове и ощущением несчастья. День клонился к закату, хотя темнота еще не наступила. Вдруг ему пришло в голову, что нужно немедленно ехать в Лондон. Он заспешил, собираясь: схватил пальто, запер все замки, задвинул задвижки и вышел из дома. «Ровер» стоял неподалеку, под деревьями. Бенет сел в него, но, прежде чем тронуться, на несколько мгновений опустил голову на руль.



При въезде в Лондон движение оказалось напряженным, небо между тем начало темнеть. Последняя пробка доконала Бенета, он мысленно выругался: какой же он идиот, теперь, чего доброго, весь вечер придется проторчать в машине. Наконец ему все же удалось добраться до дома. Открыв ворота, он подъехал к гаражу, потом затворил ворота и пошел к ступенькам, ведущим к парадному входу. Дом был погружен во тьму. В легких летних сумерках, стараясь встать так, чтобы ему не мешала собственная тень, Бенет, тихо ругаясь, нащупал в кармане ключи, в тусклом свете уличных фонарей отпер два замка и проскользнул в дом. Но не успел он закрыть дверь и протянуть руку к выключателю, как в смежной с холлом комнате зажегся свет и в дверном проеме возникла темная фигура. Бенет включил свет в холле.

— Здравствуйте, сэр, у вас все в порядке?

— Да, разумеется! — ответил Бенет.

— Есть какие-нибудь новости? Мне звонила мисс Розалинда.

— Нет! — резко бросил Бенет.

— Хотите поесть или…

— Нет…

— Тогда доброй ночи…

— Спокойной ночи, Джексон.

Джексон был его слугой.

Глава 2

Оуэн Силбери сидел один у себя в студии. Ему снова приснился тот же страшный сон. Он зарыт в песок по самую шею, не может пошевелить ни руками, ни ногами. Начинается прилив, вода подступает все ближе, обдает брызгами его лицо, он кричит, откидывает голову назад — это единственное доступное ему сейчас движение, — но никто к нему не бросается на помощь, вода попадает в рот, он глотает ее, она начинает заливать ему рот, он не может больше кричать, вода проникает в нос… Оуэн ненавидел этот сон — после него он просыпался больным — и страшно раздражался: ему казалось, что на самом деле это даже и не его сон. Не видел ли он нечто подобное когда-то в кино?

На следующий день после того ужасного происшествия телефон звонил не умолкая, но новостей не было. Накануне вечером Оуэн отвез Милдред в ее крохотную квартирку (ему уже надоело просить ее позволить ему снять для нее квартиру побольше). Потом вернулся в свой дом в Кенсингтоне, съел какие-то остатки, отыскавшиеся в холодильнике, выпил много виски, посмотрел новости по телевизору и лег в постель, полагая, что не сможет уснуть. Однако уснул. И вот теперь этот невыразимый ужас, ощущение хаоса и опустошения вокруг. Начнутся толки: не покончила ли девочка с собой? Оуэн нередко подумывал о самоубийстве, имея на то причины. Разве он, как художник, размышлял Оуэн, не рисует в своем воображении, не создает и не взирает на запечатленные образы деградации и мерзости? Конечно же, подобные вещи бывают объектами его искусства и, таким образом, воздействуют на него — ха-ха! Нужно не забыть выпить за Отто Дикса[17]. Уж он-то был настоящим. Оуэн продолжал сидеть в своей тихой студии, глядя на незаконченную абстрактную картину. Он ее ненавидел. Экспрессионизм, фовизм, дадаизм, кубизм, Neue Sachlichkeit[18], разного рода ужасы. Foutu métier[19]. Наклонившись вперед, Оуэн поскреб полотно ногтем. Он начинает становиться ленивым, а с ленью приходят безделье, терзания, одиночество, утрачивается вкус к жизни. Единственным человеком, который действительно понимал его, был дядюшка Тим, хотя даже он…

Оуэн встал, вымыл кисти, разложил их в надлежащем порядке и вытер руки тряпкой. Потом издал привычный длинный тяжелый вздох. Телефон был выключен. Оуэн медленно обошел студию, поднимая жалюзи. Яркий солнечный свет безжалостно ударил в окна. Студия была огромной, она занимала весь третий этаж его дома. Он оборудовал ее очень давно: убрал три стены и испытал неведомое дотоле наслаждение иметь собственное пространство и собственный свет.

Дом у него был высокий и просторный, он купил его на свои первые по-настоящему большие деньги и считал заслуженной наградой за невыносимое детство и рану, о которой он никогда ни с кем не говорил. У Оуэна не было ни слуги, ни уборщицы. Простой деревянный пол студии он сам содержал в идеальной чистоте. Столовая и вылизанная до блеска кухня на первом этаже, гостиная и кабинет на втором тоже были вполне сносно прибраны. В доме имелся еще и нижний, полуподвальный этаж, в котором когда-то (до эпохи Оуэна) жила горничная, а теперь хранились аккуратно составленные на стеллажах особые картины, а также всевозможные механизмы и приспособления.

На третьем этаже, когда всходили звезды, оживали определенные «естественные» знаки присутствия хозяина. В одной большой комнате стояла необозримая кровать, кровать Оуэна, которая никогда как следует не заправлялась, но время от времени небрежно застилалась широким красным стеганым покрывалом. Эта кровать порой напоминала хозяину о давно минувших днях, когда с северной части города к нему регулярно приходили позировать женщины, которых он ни о чем не спрашивал. Безусловно, их мужья были безработными или сбежали от них, и им приходилось кормить кучу детей. Но это Оуэна не касалось. У противоположной стены одинаковыми бесцветными боковыми гранями наружу рядами стояли многочисленные, не нашедшие еще покупателя обычные картины. Раньше, бывая здесь, Оуэн любил вынимать их наугад. Теперь он делал это гораздо реже. Однако сейчас, выйдя из студии, поднялся по лестнице именно в эту комнату и начал что-то искать. Наконец нашел — когда-то написанный им портрет Льюэна Данарвена. Какое-то время Оуэн внимательно вглядывался в портрет, потом поставил на место — весьма приблизительное сходство, решил он — и вышел. Художник чувствовал себя усталым, ему хотелось снова лечь в постель. Тем не менее он решил подняться еще выше и обозреть окрестности из окна пятого этажа.

Четвертый этаж на время отвлек его от цели. Здесь располагались красивая, редко использовавшаяся комната для гостей, а напротив — любимая Оуэном темная комната, стены которой были увешаны очень интересными фотографиями, в том числе (среди умеренно страшных) имелся снимок Мисимы в позе святого Себастьяна, о котором недавно упоминал Бенет. Мисима покончил с собой. Какой изумительной храбростью нужно обладать, чтобы вспороть себе живот, зная, что спустя мгновение добрый друг лишит тебя головы. Жаль, что этот момент никто не запечатлел на пленке.

На пятом этаже, где не было никаких перегородок, царил Одрадек, кот Кафки. Повсюду, сваленные кучами, валялись какие-то бессмысленные, безымянные и безвременные вещи: картонные коробки, набитые не имеющими ни названия, ни какого бы то ни было отношения друг к другу предметами; замызганная одежда, давным-давно изъеденная молью, бесчисленное количество старых книг, несомненно, очень ценных, но истрепанных до дыр, какие-то старые письма, иные из них — так и не распечатанные, битый фарфор, битый хрусталь, древние газеты, коллекция камней… Оуэн пробрался сквозь эти завалы к окну и выглянул на улицу. Внизу простирался большой зеленый сад, заросший кустами и высокими деревьями, виднелись фасады и задние стены домов, а над головой — безграничное синее небо, накрывавшее Лондон.

Художник со вздохом отвернулся от окна, пиная попадающиеся под ноги вещи, пошел к двери и стал спускаться по лестнице, пока не достиг сносно прибранной гостиной на первом этаже. Там, над камином, висело большое зеркало. Он посмотрел на свое отражение: его богатая шевелюра, от природы очень темная, почти черная, была теперь успешно выкрашена в еще более темный, чем изначально, черный цвет. Оуэн набрал вес. Интересно, заметил ли это кто-нибудь? Впрочем, не важно. Его агрессивный профиль оставался прежним. Дядюшка Тим как-то сравнил его с жабой — особого рода жабой, такие водились в парке Пенндина. Оуэн жаб любил. Он подошел к телефону и включил его. Тут же раздался звонок. Это оказалась Милдред.

— Оуэн, ничего нового не узнал?

— Нет.

— Мы связались с полицией. Тебе ничего не пришло в голову?

— Пришло в голову? Нет.

— Ты знаешь, Бенет вчера вечером вернулся поздно. Он тебе не звонил?

— Нет.

— Ты куда-нибудь уходил?

— Я выключал телефон.

— Ну конечно, ты, наверное, работал. У тебя все в порядке?

— Да.

— Могу я заехать к тебе? Я ненадолго.

— Милдред, пожалуйста, иди к черту.

Оуэн положил трубку и снова выключил телефон, потом сел в одно из глубоких кресел и закрыл лицо руками.



Бенет стоял на пороге большого дома неподалеку от Слоун-сквер, дома, который был отлично ему знаком, хотя ему не приходилось здесь бывать очень долго. Он с тревогой поймал себя на мысли, что сильно разволновался от обрушившихся на него воспоминаний. Поправив галстук и пригладив взъерошенные рыжеватые волосы, Бенет позвонил в дверь. Звонок тоже был знакомым.

Дверь открылась, и на пороге появилась улыбающаяся Анна Данарвен:

— О, Бенет, я так рада вас видеть! Там у нас так толком и не получилось поговорить. Входите, входите! Что слышно о Мэриан?

— Увы, пока ничего. Анна, простите, что пришел без предупреждения, мне следовало сначала написать, но я не смог найти номера вашего телефона и…

— Да, да, я его сменила и не подумала о том, что надо сообщить вам новый. В любом случае хорошо, что вы пришли. Идите за мной, вы, разумеется, помните дорогу. Здесь ничего не изменилось, не странно ли?!

Он последовал за ней в знакомую гостиную. Они остановились у окна, глядя на освещенный солнцем сад.

— Деревья подросли.

— Да, это первое, что я заметила, когда приехала. Здесь все поддерживали в хорошем состоянии. В этой комнате все сохранилось как было, я лишь переставила кое-какие вещи.

— Вижу, старый слон — на своем месте на каминной полке.

— Да, вы не поверите, его убрали в шкаф, мне пришлось его долго искать! Как, должно быть, вы все скучаете по дядюшке Тиму!

— Это правда. И по вам мы тоже скучали.

— О, Бенет, вы все такой же, и шевелюра у вас все такая же — густая, непокорная и рыжая, как прежде. И ни одного седого волоса. Вы такой красивый, а ваши глаза… у вас такие синие глаза…

Анна обняла Бенета за шею, он ощутил на щеке ее шелковистые волосы и обнял ее за талию. Постояв так немного, они оторвались друг от друга. Бенет знал Анну очень давно и утверждал, что именно он познакомил ее с Льюэном, когда ей было двадцать, а Льюэну тридцать лет. Анна была подругой Элизабет Локсон — приятельницы Милдред, а Льюэн — завсегдатаем библиотеки Британского музея. И именно Бенет помогал Анне разбирать вещи Льюэна, когда этот выдающийся ирландский ученый внезапно скончался. Бенет знал и мать Анны, которая умерла во Франции после того, как Анна уехала оттуда «навсегда». Сын Данарвена, теперь ему девять — или десять? — лет, никогда не видел отца.

Бенет и Анна стояли, держась за руки, вглядываясь друг в друга, потом с печалью отпустили руки.

— Так что же случилось с Мэриан, вы что-нибудь знаете?

— Мы ничего не знаем, — ответил Бенет. — Я думал, может, у вас есть ключ к этой головоломке или идея…