(Справка для читателя: Адольф Эйхман был средней руки немецким чиновником во время Второй мировой войны. Через пятнадцать лет после войны, в 39 г. ДНЭ, Е схватили его в Южной Америке, вывезли в Из и сделали центральной фигурой в двухлетней пропагандистской кампании, отлично спланированной для привлечения симпатий всего мира к Из, земному раю «гонимых». После адских пыток Эйхмана в течение четырех месяцев (столько длился судебный процесс) демонстрировали в звуконепроницаемой стеклянной клетке, а потом приговорили к смертной казни за «преступления против Е».)

Пытки надолго лишали меня разума; и как предсказывал Рубин, я, в конце концов, рассказал ему все, что он хотел знать. Ни один смертный не устоял бы. Во время пыток агенты ФБР, которые постоянно присутствовали в камере, иногда бледнели, а когда Рубин приказал своим Черным подручным засунуть длинный толстый прут мне в задний проход, так что я вопил и извивался, как насаженная на кол свинья, одного из них, похоже, чуть не вырвало, но они ни разу не замолвили за меня ни словечка. Полагаю, так же было после Второй мировой войны, когда американские офицеры немецкого происхождения спокойно наблюдали, как Е заплечных дел мастера мучили их братьев по крови, служивших в германской армии, и считали нормальным, если чернокожие солдаты насиловали немецких девушек. Неужели Е настолько промыли этим американцам мозги, что они возненавидели своих соплеменников? Неужели наши американцы превратились в бесчувственных ублюдков, готовых выполнить любой приказ, пока им платят жалованье?

Несмотря на уникальную компетентность Рубина, я абсолютно убежден, что тактика допросов, принятая Организацией, намного аффективнее той, что принята на вооружение Системой. Мы используем науку, а Система – грубую силу. Хотя Рубин сломил мое сопротивление и получил ответы на свои вопросы, к счастью, он не задал мне много других, более важных вопросов. Когда он закончил со мной, почти через месяц сплошного кошмара, я назвал ему имена почти всех членов Организации, которые знал, назвал места их пребывания, назвал товарищей, участвовавших в тех или иных операциях против Системы. Самым подробным образом я рассказал о подготовке взрыва в штаб-квартире ФБР и о своей роли в нападении на Капитолий. И, конечно же, не скрыл, как члены моей ячейки избежали ареста. Естественно, в связи с этим у Организации были трудности. Но так как руководители могли предвидеть, что политическая полиция узнает от меня, что они сумели свести возможные потери к минимуму. В основном это свелось к спешным перемещениям наших товарищей из нескольких отлично законспирированных квартир. Однако тактика Рубина подразумевала лишь информацию в виде ответов на прямо поставленные вопросы. Так как ему не пришло в голову спросить меня о системе связи, то он и не узнал о ней. Позже мне стало известно, что наши легалы в ФБР докладывали Организации о той информации, которую извлекали из меня во время допросов, так что мы были уверены в надежности нашей связи, осуществляемой по радио.) Ничего Рубин не узнал ни о нашей организации, ни о нашей философии, ни о наших конечных целях, короче говоря, о том, что помогло бы Системе понять нашу стратегию. Ну а Рубин добивался от меня признаний тактического ряда. Мне кажется, причина заключена в очевидной самонадеянности Системы, считавшей ликвидацию нашей Организации делом нескольких недель. Нас рассматривали как важную проблему, но не как смертельную опасность. После того как закончились допросы, меня продержали в здании ФБР еще три недели, очевидно, чтобы я был под рукой и опознал членов Организации, которых вот-вот арестуют на основании полученной от меня информации. Однако никого не арестовали, и тогда меня перевели в специальную тюрьму в Форт Бельвуар, где содержались примерно двести членов нашей Организации и столько же наших легалов. Правительство опасалось размещать наших товарищей в обычных тюрьмах, чтобы у Организации было меньше шансов освободить нас – и еще, подозреваю, потому, что они боялись, как бы мы не привлекли на свою сторону других Белых уников. Со всей страны свозили в Форт-Бельвуар членов Организации, которых содержали в одиночных камерах в зданиях, окруженных колючей проволокой, танками/вышками с охранниками, вооруженными автоматами, и двумя ротами военной полиции – и все это располагалось посреди армейской базы. Там я провел четырнадцать месяцев. Не знаю, что случилось с планами устроить показательный процесс. Для многих мет ничего тяжелее одиночного заключения, а для меня оно стало благом. Мой разум все еще был в угнетенном ненормальном состоянии отчасти из-за пыток Рубина, отчасти из-за моей вины, приведшей к этим пыткам, отчасти из-за того, что я был заперт и не мог принимать участия в борьбе, но мне нужно было провести некоторое время в одиночестве, чтобы вновь стать самим собой. Ну и, конечно же, приятно было не думать о Не, которые стали бы для меня настоящим проклятием в любой другой тюрьме.

Ни один человек, не подвергшийся, подобно мне, страданиям и отчаянию, не в силах даже представить, как долго и мучительно приходится избавляться от их последствий. Физически я опять совершенно здоров, и меня уже не терзает странное сочетание уныния и нервного возбуждения, оставшееся у меня после допросов, но все равно я уже не тот человек, каким был. Сейчас я более нетерпеливый, более серьезный (даже мрачный, наверно), более целеустремленный, чем когда бы то ни было. И я больше не боюсь смерти. Во мне не прибавилось безрассудства – совсем нет, но как будто не стало ничего такого, что могло бы напугать меня. Я могу быть более жестким с собой и, если нужно, с другими тоже. Горе нытикам, соглашателям, важным персонам, которые встанут на пути нашей революции, когда я буду рядом! Никакие объяснения не помогут этим себялюбивым коллаборационистам, и они не избегнут моей пули. Все время, что я и мои товарищи находились в Форт-Бельвуар, мы должны были быть отрезаны от внешнего мира и друг друга, нам даже не разрешалось читать, будь то газеты или что-то другое. Тем не менее, вскоре мы научились переговариваться, и у нас появилась «устная газета» не без помощи симпатизировавших нам охранников. Самыми главными для нас тогда были, конечно же, сообщения о войне Организации и Системы. Нас особенно радовали известия об удачных акциях против Системы – очередное «зверство» на языке прессы – и на нас нисходило уныние, если затишье продолжалось дольше нескольких дней.

Время шло, известия об операциях действительно приходили все реже и реже, и пресса с возрастающей уверенностью начала предсказывать скорую ликвидацию остатков Организации и возвращение страны к «нормальному образу жизни». Нас это тревожило, однако тревога смягчалась тем, что все меньше новых узников привозили в Форт-Бельвуар. Когда я появился там. обычно привозили по узнику в день, а к августу прошлого года было уже не больше одного нового узника в неделю. Потом были знаменитые взрывы в Хьюстоне одиннадцатого и двенадцатого сентября 1992 года. В те два очень важных дня прогремело четырнадцать больших взрывов, в результате которых погибли четыре тысячи человек, а от большинства промышленных и судостроительных предприятий остались лишь кучи мусора. Все началось с того, что в предрассветный час одиннадцатого сентября военный корабль с грузом авиационных мин для Израиля взлетел на воздух в Хьюстонском канале. Вместе с ним ушли на дно еще четыре корабля, полностью заблокировав канал и предав огню большой очистительный завод на берегу. В течение часа прогремели еще восемь мощных взрывов, на четыре месяца вышел из строя второй по грузообороту национальный порт. Еще пять взрывов закрыли Хьюстонский аэропорт, разрушили главную городскую электростанцию, ничего не оставили от двух стратегических эстакад и моста и привели в непригодное состояние две ключевые автострады; Раз-два, и Хьюстон стал районом бедствия, так что правительству пришлось перекинуть сюда тысячи солдат, чтобы держать под контролем взвинченную и запаниковавшую толпу и противостоять Организации.

Хьюстонская акция не прибавила нам сторонников, но и правительству не пошла на пользу. Она развеяла слухи о том, что наша революция задохнулась.

А после Хьюстона были Уилмингтон, потом Провиденс, потом Расин. Акции стали более редкими, чем прежде, зато намного – намного мощнее. Мы поняли, что революция вошла в новую и более решительную фазу. Об этом я еще напишу позже. Прошлой ночью была проведена самая важная для узников Форт-Бельвуар акция. Незадолго до полуночи, как всегда, два зелено-коричневых автобуса остановились перед воротами тюрьмы. Обычно они привозили ночную смену, примерно шестидесяти полицейских и увозили вечернюю смену. На сей раз все было иначе. Первая мысль о налете пришла мне в голову, когда меня разбудила стрельба из автомата с одной из вышек, которая тотчас прекратилась после донесшегося до меня выстрела из 105-мм пушки, установленной на одном из танков. После этого были еще отдельные выстрелы и много криков, а потом топот бегущих людей. Наконец деревянная дверь моей камеры упала внутрь под ударами кувалд, и я оказался на свободе. Мне повезло стать одним из примерно ста пятидесяти заключенных, втиснувшихся в два автобуса военной полиции и покинувших в них тюрьму. Еще несколько дюжин узников выехали на четырех отбитых танках, невнимательные экипажи которых стали первой целью наших освободителей. Остальным пришлось выбираться пешком под ливнем, к счастью, удерживавшим армейские вертолеты на земле. Всего мы потеряли убитыми восемнадцать заключенных и четырех участников освободительной операции, да шестьдесят один заключенный был вновь водворен в тюрьму. Тем не менее, 442 человека – согласно сообщению по радио – добрались до ожидавших снаружи грузовиков, пока танки держали наших преследователей на расстоянии. Но и это еще не все. Достаточно сказать, что к четырем часам утра мы без потерь рассеялись по более чем двум дюжинам заранее подготовленных, надежных квартир в Вашингтонском округе. Проспав несколько часов, я переоделся в обычную рабочую одежду, получил полный набор фальшивых документов, тщательно и заботливо подготовленных для меня, взял газету и сверток с бутербродами и отправился в толпе трудяг на место назначенной мне встречи.

Через две минуты рядом со мной затормозил пикап, в котором сидели мужчина и женщина. Дверца распахнулась, и меня втащили внутрь. Когда Билл въехал в колонну спешащих машин, я опять обнял мою милую Кэтрин.

Глава XIV

24 МАРТА 1993 ГОДА.

Сегодня меня судили по обвинению в нарушении Клятвы – это самое серьезное обвинение, которое только может быть предъявлено члену Ордена. Тяжелое испытание, но ведь я знал, рано или поздно мне его не миновать, и необыкновенно рад, что оно осталось позади, каков бы ни был итог. Все месяцы, что я провел в тюремной камере, у меня из головы не выходил вопрос: неужели, не сумев убить себя, прежде чем меня схватили, я нарушил Клятву? Сотни раз я перебирал в голове обстоятельства своего ареста и последовавшие за этим события, стараясь убедить себя в том, что мое поведение было безупречным, что не по своей вине я попал в руки моих мучителей живым. Сегодня я изложил все происшедшее товарищам, облеченным властью решить мою судьбу. Вызов пришел сегодня утром по радиосвязи, и я сразу понял, зачем меня вызывают, разве что удивился, узнав адрес, куда мне было приказано явиться: в одно из самых новых и больших административных зданий в деловой части Вашингтона. Когда привлекательная секретарша привела меня в конференц-зал мимо большого количества кабинетов, я чувствовал и страх, и благодарность за то, что мне были дарованы три дня для восстановления сил. Едва я натянул на себя балахон, ожидавший меня на вешалке, как открылась другая дверь, в зал вошли восемь человек в балахонах с капюшонами, и, не говоря ни слова, заняли места вокруг большого стола. Последний из этих восьми человек откинул капюшон, и я узнал знакомые черты майора Уильямса. Вся процедура не заняла много времени и несла на себе оттенок формальности. В течение часа мне задавали разные вопросы, после чего попросили подождать в смежной комнатке. Я ждал около трех часов. Когда обсуждение моего дела, наконец, закончилось, и было принято решение, меня вновь пригласили в конференц-зал. Я встал напротив сидевшего за столом майора Уильямса, который объявил мне вердикт. Звучал он, насколько мне запомнилось, примерно так:

– Эрл Тернер, мы взвесили ваши поступки как члена Ордена, разделив их на две части, и в обеих частях нашли их неправильными. В первую очередь, что касается вашего поведения непосредственно перед полицейским рейдом, во время которого вас схватили, то оно, судя по вашим показаниям, говорит о вашей чудовищной незрелости и очевидном безрассудстве. Ваш неосторожный визит в Джорджтаун – хотя подобный поступок не был особо оговорен и запрещен, но все же не входил в круг ваших обязанностей – непосредственно привел к тому, что вы сами и члены вашей ячейки оказались в большой опасности, не говоря уже дорогостоящем оборудовании, которое потеряла Организация.

Из-за проявленной вами неосмотрительности мы продлеваем вам как члену Ордена испытательный срок до шести месяцев. Время, проведенное вами в заключении, не засчитывается. Поэтому вам не разрешается присутствовать на ритуале Единения, по крайней мере, до марта следующего года. Тем не менее, мы пришли к выводу, что ваш поступок, предшествовавший полицейскому рейду, не является нарушением Клятвы.

Я громко и с облегчением вздохнул, услышав эти слова. Однако после этого Уильямс продолжил куда более мрачным тоном:

– Намного более серьезным является тот факт, что политическая полиция схватила вас живым, и вы оставались живым целый месяц, пока шли допросы. Дав Клятву Ордену, вы посвятили свою жизнь служению Ордену. Долг перед Орденом должен быть выше всего остального, включая сохранение собственной жизни. Вы согласились на это по доброй воле, зная, что, пока продолжается наша борьба, нельзя исключать обстоятельства, в которых приходится жертвовать жизнью, чтобы сохранить верность Клятве. Вас особым образом предостерегали насчет того, что нельзя попадать живым в руки политической полиции, и для этого вам было дано соответствующее средство. И все же вас взяли живым, и вы сохранили жизнь. Информация, полученная от вас, серьезно осложнила работу Организации в нашем регионе и подвергла ваших товарищей смертельной опасности. Мы, естественно, понимаем, что вы не принимали решения нарушить свою Клятву, так как тщательно изучили обстоятельства вашего ареста и прекрасно знаем методы допросов наших людей, принятые в политической полиции. Будь вы всего лишь солдатом в любой другой армии мира, вам не предъявили бы никаких претензий.

Однако Орден есть Орден. Мы взяли на себя право решать судьбу наших товарищей и, возможно, управлять миром в соответствии с нашими принципами. Если мы достойны этого права, тогда должны быть готовы нести и ответственность, без которой его поможет быть. Каждый день мы принимаем решения и осуществляем акции, в результате которых гибнут Белые люди, многие из которых не виноваты ни в чем таком, за что их следовало бы наказать. Нам приходится лишать жизни этих невинных людей, потому что куда большие беды, а конце концов обрушится на наш народ, если мы окажемся неспособными действовать сейчас. У нас один критерий – будущее благо нашей расы. И этот критерий распространяется и на нас тоже. На самом деле мы должны быть намного строже с самими собой, чем с другими. Мы должны держать планку выше не только в сравнении с нашими согражданами, но и в сравнении с рядовыми членами нашей Организации. В частности, нам не следует мириться с мыслью, рожденной нашим болезненным веком, что объективная причина может быть достаточной для невыполнения своего долга. Никаких причин и объяснений не может быть для нас. Или мы исполняем свой долг, или не исполняем. Если не исполняем, то и причины не важны; мы просто берем На себя ответственность за провал. И если за это нужно понести наказание, то мы принимаем и его: Наказание за нарушение Клятвы – смерть.

В зале было совершенно тихо, разве что у меня звенело в ушах, и пол уходил из-под ног. Я был, как оглушенный, пока Уильямс не заговорил опять, на сей раз несколько смягчив тон:

– Эрл Тернер, долг трибунала ясен. В вашем случае нам следует действовать так, чтобы члены Ордена, в будущем попав в положение, подобное вашему, знали, что смерть неизбежна, если нельзя избежать ареста – или благородная смерть от своей руки, или презренная смерть от рук товарищей. Нельзя, чтобы было искушение не исполнить долг в надежде на «объективную причину», которая может спасти и в настоящем, и в будущем.

Сегодня некоторые из нас были за то, чтобы это соображение – жестокий пример для других – стало единственным фактором, определяющим вашу судьбу, Но другие спорили с ними, потому что на момент ареста вы еще не были полноправным членом Ордена – вы еще не участвовали в ритуале Единения, – и ваше поведение следует мерить другим мерилом, нежели тем, который приложим к человеку, прошедшему испытательный срок и участвовавшему в обряде Единения. Решение далось нам нелегко, так что слушайте и повинуйтесь. Во-первых, вы должны с честью выдержать новый испытательный срок. Потом, через некоторое время, вам будет разрешено пройти через ритуал Единения – но с одним условием, чего мы не практиковали прежде. Условие будет заключаться в том, что вы выполните миссию, для успешного завершения которой вам придется пожертвовать своей жизнью. К сожалению, нам слишком часто приходится принимать на себя нелегкий труд и назначать нашим членам подобные «самоубийственные миссии», если мы не можем найти другой способ добиться поставленной цели. В вашем случае такое решение убивает сразу двух зайцев. Если вы успешно выполните задание, то условность с вашего членства в Ордене будет снята. Тогда, даже погибнув, вы навсегда останетесь жить в нас и наших преемниках, по крайней мере, пока будет жив Орден, в точности так же, как любой другой член Ордена, достигший Единения и расставшийся с жизнью. А если, благодаря удачному стечению обстоятельств, вы останетесь живы, то займете место в наших рядах, и в вашем послужном списке не будет никаких темных пятен. Вы все поняли, что я сказал?

Я кивнул и ответил: «Да, я понял и безоговорочно принимаю ваше решение. Оно справедливо во всех отношениях. Тем более я никогда не думал о сохранении своей жизни в борьбе, которой мы все отдаем без остатка, и я благодарю вас за то, что вы позволяете мне и в будущем внести в нашу борьбу свой вклад. И еще я благодарен вам за то, что вы не отказываете мне в ритуале Единения».

25 МАРТА.

Сегодня приезжал Генри, и у нас с ним и Биллом был долгий разговор. Завтра Генри отправляется на Западное побережье, и перед отъездом он хотел помочь Биллу ввести меня в курс новшеств, появившихся в последний год. Очевидно, что ему придется натаскивать новобранцев и выполнять всякие другие функции в Лос-Анджелесе, где Организация особенно сильна. Здороваясь со мной, он показал Знак, и я понял, что он стал членом Ордена. В сущности, сегодня подтвердилось, то, что я понял еще в тюремной камере: Организация перешла от тактических, персональных задач к стратегическим экономическим. Теперь мы уже не пытаемся разрушить Систему одним прямым ударом, а сконцентрировали свои усилия на пробуждении в народе антипатии к Системе.

Мне уже давно казалось, что такой поворот необходим. Очевидно, две причины привели Революционный Штаб к такому же заключению: то, что мы не можем привлечь достаточно новых членов взамен погибших в изнурительной войне против Системы, и то, что ни наши удары по Системе, ни возрастающие репрессивные меры в ответ на эти удары не производят нужного впечатления на людей и чтобы они поменяли свое отношение к Системе. Первый фактор был крайне важен. Даже если бы нам очень хотелось, мы все равно не могли повышать уровень нашей активности, когда наши потери непрерывно росли. Генри подсчитал, что общее число наших передовых подразделений по всей стране – людей, умеющих и готовых использовать нож, ружье или бомбу против Системы, – уменьшилось прошлым летом до четырехсот человек, которые составили всего лишь четвертую часть от всех членов Организации, и эта диспропорция имеет тенденцию увеличиваться. Итак, Организация была вынуждена временно умерить свою активность, хотя мы сохраняли довольно сильное военное ядро до лучших времен. Наша стратегия борьбы с Системой провалилась. Она провалилась, потому что большинство Белых Американцев реагировало на ситуацию совсем не так, как нам бы этого хотелось. В общем, мы рассчитывали на положительный, подражательный ответ на нашу «пропаганду поступка», но этого не получилось. Мы верили, что, подав пример противостояния деспотичной Системе, поведем за собой и других, Мы верили, что, принародно нападая на высокопоставленных чиновников Системы и ее важные сооружения, сумеем вдохновить Американцев по всей стране действовать так же. А эти ублюдки не желали оторвать зад от своих кресел.

Правда, примерно дюжину синагог все-таки сожгли, и в стране наблюдалось повышение уровня политической активности, однако в целом это не делало погоды. Без организации такие выступления неэффективны, если только они не распространяются по всей стране и не продолжаются довольно долгий период. Реакция Системы на деятельность Организации возмущала многих, даже поднимался ропот, но он был далек от такого, какой мог бы спровоцировать восстание. Мы обнаружили, что тирания не так уж непопулярна среди американцев. Для обыкновенного американца по-настоящему денным является не свобода, не честь, не будущее народа, а его еженедельный чек. Он посетовал, когда Система двадцать лет назад стала возить его детей в школы для Черных, но ему оставили его вагончик и его быстроходный катерок, и он не стал драться.

Пять лет назад он тоже сетовал, когда у него отобрали оружие, но у него остался цветной телевизор и дворик, где можно жарить мясо, и он не стал драться. Сегодня он жалуется, что Не насилуют его женщин, а Система требует предъявлять удостоверение личности в магазине или прачечной, но у него все еще есть еда, и он не будет драться.

У него в голове нет ни одной мысли, не вбитой туда телевизором. Ему отчаянно хочется быть «приспособленным» и делать, думать, говорить в точности то, что, как он считает, от него ждут. Короче говоря, он стал как раз тем, что Система старалась сотворить из него последние пятьдесят лет: человек – как все; великий пролетарий с прочищенными мозгами стадное животное; истинный демократ таким, к несчастью, является наш средний Белый Американец. Жаль, что он такой, но что есть, то есть. Очевидная отвратительная правда заключается в том, что мы пытались пробудить героический дух идеализм массам, где его больше нет. Его вытравили из 99% наших людей потоком е-материалистической пропаганды, в которой они «тонут» практически всю свою жизнь.

Что же до оставшегося одного процента, то есть разные причины» почему эти люди не идут к нам. Одни, естественно, слишком своенравны, чтобы подчиняться дисциплине в Организации или где бы то ни было еще; они могут существовать только «сами по себе», как многие из них и существуют. У других свои представления, и они не желают их менять, или они не могут найти контакт с нами, так как мы загнаны в подполье. Постепенно многих из этих людей мы сумели бы привлечь в Организацию, но у нас больше не было времени. Что Организация сделала полгода назад, так это в первый раз посмотрела на Американцев реалистично – то есть как на стадо скота. И так как они оказались неспособными отреагировать на идеалистический призыв, мы стали взывать к тем чувствам, которые они понимают, – к страху и голоду. Мы уберем еду с их столов и опустошим их холодильники. Мы лишим Систему ее главной власти над людьми. А когда они оголодают, мы заставим их бояться нас сильнее, нежели они боятся Системы. Мы будем обращаться с ними так, как они того заслуживают. Не понимаю, почему нам потребовалось столько времени, чтобы прийти к этому. Ведь им были известны поучительные примеры продолжавшейся десятилетиями партизанской войны в Африке, Азии и Латинской Америке. Во всех случаях партизаны одерживали победу, принуждая народ не любить, а бояться их.

Они принародно замучивали до смерти противостоявших им деревенских вождей и безжалостно истребляли целые деревни, отказывавшиеся их кормить, и тем самым наводили такой страх на соседние деревни, что там им ни в чем не отказывали.

Мы, Американцы, знали обо всем этом, однако не оценили данные нам уроки. Рассматривая – и правильно – всех не-Белых как стадо скота, мы не удивлялись, что они вели себя соответствующим образом. Однако о себе подобных – и неправильно – мы думали лучше. Было время, когда мы были лучше – и мы боремся, чтобы такое время наступило опять, однако теперь мы всего лишь стадо, которым манипулирует, воздействуя на самые низменные инстинкты, кучка умных чужаков. Нас опустили так низко, что мы уже не ненавидим наших притеснителей и не пытаемся бороться с ними; мы попросту боимся их и стараемся завоевать их расположение.

Так оно и есть. Нам еще предстоит немало помучиться из-за того, что мы позволили себе поддаться чарам Е. Итак, перестав бесполезно расходовать свои ресурсы в мало масштабных устрашающих акциях, мы обратились к широкомасштабным операциям и стали тщательно подбирать объекты: электростанции, склады с горючими материалами, транспорту источники продовольствия, ключевые индустриальные предприятия. У нас и в мыслях нет, что нам удастся немедленно разрушить поскрипывающую американскую экономическую систему, однако, мы рассчитываем на локальные и временные трудности, которые постепенно растормошат нацию. Уже довольно большое число людей поняло, что им не позволят сидеть в тепле и безопасности и смотреть на войну по телевизору. В Хьюстоне, например, в сентябре сотни тысяч жителей почти на две недели остались без электричества. Продукты в их холодильниках и морозильниках быстро испортились, в супермаркетах – тоже. Голодные хьюстонцы подняли два заметных мятежа, пока Армия не открыла достаточно пунктов, чтобы обеспечить всех едой. В первый раз федеральные войска застрелили двадцать шесть человек из толпы, штурмовавшей правительственный продуктовый склад, а потом Организация пустила слух, будто распределяемые продукты заражены ботулизмом, и спровоцировала, таким образом, второй мятеж. Хьюстон до сих пор не вернулся к нормальной жизни, и в большей части города в разное время суток на шесть часов прекращается подача электроэнергии. В Уилмингтоне мы полгорода посадили на пособие, взорвав два больших завода Дюпона. И это мы оставили половину Новой Англии без света, когда разрушили электростанцию под Провиденсом. В Расине нашей целью был небольшой электронный заводик, единственный поставщик какого-то важного компонента для других предприятий электронной промышленности по всей стране. Обратив его в дым, мы остановили еще двадцать заводов. Эти акции не сокрушили Систему, но, если мы будем продолжать в том же духе, когда-нибудь сокрушат. В этом нас убедила реакция населения. Естественно, эту реакцию нельзя рассматривать как доброжелательную по отношению к нам. В Хьюстоне толпа захватила в полицейском участке двух заключенных – их заподозрили в участии в одной из акций и арестовали, чтобы допросить, и буквально разорвала их на куски. К счастью, это не были наши товарищи – просто два несчастных, случайно попавших под руку. Консерваторы, конечно же, закричали-завопили вдвое громче, мол, мы не даем правительству возможности укреплять благосостояние народа, «провоцируя» со своими насильственными действиями. Под «укреплением благосостояния» консерваторы имели в виду стабилизацию экономики и еще один раунд уступок Не, чтобы опять вернуться к обществу потребления в много-расовом комфорте. Однако мы уже давно научились не обращать внимания на врагов и слушать только друзей. Теперь друзей становится все больше. Генри сказал, что с лета членов Организации стало вдвое больше. Очевидно, новая стратегия посбивала зрителей с их мест на ту или другую сторону. Думающим людям становится ясно, что эта война не обойдет их стороной. С нашей помощью они оказываются на передовой линии и должны выбрать, с кем они, должны участвовать в борьбе, нравится им это или нет.

Глава XV

28 МАРТА 1993 ГОДА.

Наконец-то я полностью в курсе дела. В субботу и воскресенье Кэтрин ответила на мои многочисленные вопросы и посвятила в подробности, в первую очередь, насчет местных событий, о которых я ничего не узнал от Генри в пятницу. Пока я был в заключении, работа над оборудованием, необходимым для связи, естественно, продолжалась, и теперь в нашем районе есть еще два высококвалифицированных товарища, занятых этой задачей. Тем не менее, мне тоже работы хватало. Билл – отличный механик и оружейный мастер, но мало что смыслит в снарядах, ибо для этого нужны знания химии и электроники. Он дал мне длинный список требуемых особых устройств, который пришел в ячейку, когда я был в тюрьме, и который ему пришлось отложить до лучших времен. Прошлой ночью мы внимательно изучили список и отметили устройства, в первую очередь необходимые для текущих нужд Организации. Тогда же я составил список инструментов и оборудования, необходимых мне для работы. В списке Билла первое место занимали детонаторы, управляемые по радио, пролонгированного действия и воспламенители. С ними Организация много импровизировала, но получала большой процент осечек. Нам требовались детонаторы пролонгированного действия, которые могли бы быть установлены на несколько минут и на сутки, а то и дольше, и которые были бы стопроцентно надежными в работе. Организации также требовались замаскированные бомбы и зажигательные устройства. Сейчас почти невозможно пройти в правительственное учреждение или средство массовой информации, чтобы тебя не пропустили через металлоискатель; тогда как вся почта обязательно просвечивается рентгеновскими лучами. Над этим надо было всерьез поразмышлять, но у меня уже появилась пара идей, Кроме того, был собственный проект Билла, для которого ему требовалась техническая помощь. Речь шла об изготовлении фальшивых денег! Билл сказал, что Организацией на Западном побережье уже печатались фальшивые деньги, и в большом количестве, и теперь руководство хотело, чтобы он наладил такое же производство у нас. Тогда-то я понял, почему за последний год Организация так укрепилась с экономической точки зрения! На самом деле, с тех пор как начались широкомасштабные акции, мы стали разрабатывать новые финансовые источники – я полагал, что жирные коты покупали «страховку», но наверняка мы все еще находим необходимым печатать какое-то количество денег. Какой бы гений ни занимался печатанием фальшивок на Западном побережье, операция была тщательно разработана, и Билл показал мне подробную инструкцию. Автор, наверно, работал на разведку или в Управлении по печати. Он и вправду знал свое дело.

(Справка для читателя. «Бюро по печати» суть правительственное агентство, снабжавшее бумажными деньгами Соединенные Штаты. Разведка же, помимо прочего, занималась еще и отлавливанием фальшивых денег. Как известно, в дальнейшем фальшивые деньги использовались Организацией не только для поддержания ячеек, но также для развала экономики страны. В последние дни Великой Революции Организация выбрасывала на рынок такое огромное количество фальшивых денег, что правительство в отчаянии отменило все бумажные деньги, потребовав, чтобы во всех случаях оплата производилась монетами или чеками. Это сыграло разрушительную роль в отношении морального состояния общества, и стало одним из факторов, определивших конечную победу Революции.)

Билл уже сделал почти все; у него действительно отличная типография. Но у него проблема со свечением. В инструкции сказано, какие химикаты добавлять в чернила, но не сказано, где их брать. К тому же он не совсем уверен в том, что правильно проводит ультрафиолетовый анализ готовой продукции. Что ж, с этим мы справимся. Место, где мы теперь жили и работали, было совершенно непохоже на прежнее. До этого мы старались быть как можно незаметнее, а теперь живем на виду. В окне типографии горит неоновая вывеска, а адрес напечатан в «желтом справочнике». Днем мы открыты для всех желающих, и клиентами, сидя за конторкой, занимается Кэрол. Однако Билл непомерно завысил цены и заказов у нас ровно столько, чтобы не вызывать подозрений. Настоящая же работа начинается позже, обычно в подвале, где у нас мастерская. Вся наша четверка живет над конторой, как прежде над магазином, но только теперь окна у нас не закрыты ставнями. И свой пикап Билл паркует прямо на улице перед домом. Для всех в округе мы представляем собой две молодые пары, связанные типографским бизнесом.

Фокус был в том, чтобы заиметь документы, которые прошли бы проверку, но наши товарищи уже здорово наловчились изготавливать безупречные фальшивки. У всех четверых есть карточки социального страхования, а у двоих – водительские удостоверения. И карточки, и удостоверения идеальные (мне пришлось выслушать несколько неприятных историй, как Организация добывала их), так что мы можем открывать счета в банке, платить налоги и делать все остальное, что положено делать обычному гражданину. Мне лишь надо запомнить, что теперь меня зовут – футы! –Дэвид Д. Блум. Надо мной все время подшучивают из-за этого. К счастью, фотография на водительских правах не очень четкая, разве что приходится красить волосы. У Организации не было выбора – пришлось выправлять документы всем подпольщикам. Без документов в нашей стране стало невозможно жить. Нельзя купить продукты, нельзя даже проехать в автобусе, не показав водительское удостоверение или удостоверение личности, недавно введенное Правительством.

В большинстве случаев пока еще есть возможность провести Систему, однако через несколько месяцев, когда все будет компьютеризировано, обман мгновенно раскроется. Поэтому Организация решила не тянуть и снабдила нас настоящими документами, хотя они делаются не быстро и не легко. Несколько специально подобранных ячеек выполняют эту задачу хладнокровно и жестоко, однако потребность в настоящих намного превышает их поступление. Но и Система стала еще более жестокой в своей борьбе с нами. Много наших товарищей – примерно пятьдесят человек по всей стране было убито профессиональными киллерами за последние четыре месяца. Трудно сказать точно, потому что несколько человек из тех, кого мы считаем убитыми, попросту исчезли, и их тела не были найдены. Когда поначалу наши товарищи стали исчезать или их находили в реке со связанными за спиной руками и шестью-семью дырками в голове, среди членов Организации было распространено мнение, что эти убийства суть внутреннее дело самой Организации. И вправду был такой не лучший период, когда мы теряли больше наших товарищей вследствие наказаний за их просчеты, чем по каким-либо иным причинам. Тогда моральное состояние членов Организации было очень низким, и пришлось использовать экстремальные меры, чтобы дрогнувшие вновь обрели мужество и остались верны Организации. Когда же к этой картине прибавилось нечто новое. Революционный Штаб немедленно узнал об этом, а вскоре узнали и все остальные. Благодаря нашим контактам внутри полиции, нам стало известно, что наших товарищей убивают две группы киллеров: специальная израильская команда убийц и «мафиози» по договору с правительством Израиля. Когда было очевидно участие этих людей в преступлении, ФБР приказывало американской полиций держаться подальше.

(Справка для читателей; Мафия – это криминальное объединение, в основном итальянцев и сицилийцев, которым обычно руководили Е и которое процветало в Соединенных Штатах восемь десятилетий до Великой Революции. В этот период правительство неохотно, но предпринимало несколько попыток уничтожить Мафию, однако тогдашний дикий капитализм создавал идеальные условия для организованной широкомасштабной преступности и сопутствующей ей коррупции в политических сферах. Мафия существовала до тех пор, пока все ее члены – более 8 000 человек – небыли схвачены и уничтожены во время одной крупной операции, предпринятой Организацией в период зачисток сразу после Революции.)

Все жертвы были из наших «легалов». Очевидно, что имена людей, подозреваемых в членстве в нашей Организации, но пока еще не арестованных, кто-то из ФБР передает кому-то в израильском посольстве, откуда их получают киллеры. Мы провели несколько акций возмездия – в частности, в Новом Орлеане. Через полтора месяца после того, как двое наших «нелегалов» – один из них был известным адвокатом – были убиты, судя по почерку, «мафиози», мы взорвали ночной клуб, служивший местом встреч местной Мафии. Когда в день рождения одного из «теневых боссов» пожар охватил здание, и боссы выбежали на улицу, их встретил беспощадный огонь пулеметов, установленных на крышах домов напротив двух выходов из клуба. В ту ночь было убито больше четырехсот человек, включая примерно шестьдесят членов Мафии. Однако с этой угрозой не покончено, и она жестоко уродует моральный облик наших товарищей, которые постоянно чувствуют ее – то есть тех, кто, сохранив положение законопослушных граждан и действуя под своими именами, не может укрыться от нее, как мы, в подполье. Однако очевидно, что очень скоро мы направим свой удар на источник этой угрозы.

2 АПРЕЛЯ.

Проблема с оборудованием решена – по крайней мере, на время. Пришлось совершить еще один налет, что мне совсем не по душе. На сей раз я нервничал гораздо меньше, чем во время нашего первого с Генри налета (кажется, полжизни прошло с тех пор), но все равно мне было неприятно. Мы с Биллом разделили список необходимых вещей т три части в зависимости от того, где их брать. Примерно две трети всего – химические вещества – невозможно было просто купить, следовательно, их надо было доставать на складе. Кроме того, мне требовалось, по крайней мере, сто наручных часов для таймеров, но они стоили бы нам слишком дорого, если бы мы отправились за ними в магазин. И, наконец, было еще определенное количество электронных и электрических компонентов, несколько железок и вполне доступных химикатов, которые возможно было купить без особых проблем и по сносным ценам.

Большую часть вторника и среды я как раз подбирал последнюю категорию. Проблема с химическими веществами тоже разрешилась в среду. Это оказалось нелегко, так как поставщики химикатов в лаборатории и на предприятия теперь обязаны сообщать обо всех новых клиентах в политическую полицию; и поставщики взрывчатых веществ тоже. Мне удалось этого избежать. Запросив ВПШ, я узнал, что один из наших «легалов» в Силвер-Спрингс держит небольшой магазин электроники и может заказать все, что мне нужно, у своего поставщика. В понедельник я заберу у него мой товар. Теперь часы! Я в точности знал, что мне нужно, и хотел купить одинаковые часы, чтобы стандартизировать таймеры для простоты сборки и четкости в работе, Итак, вчера мы с Кэтрин ограбили склад в северо-восточном районе и добыли двести часов.

Нам потребовалось два дня телефонных переговоров, чтобы отыскать нужные часы. Потом из Филадельфии часы переслали на вашингтонский склад.

Служащему в Вашингтоне я сказал, что часы нужны очень срочно, и я пришлю за ними человека с чеком на 12000$. ответил, что они будут ждать в конторе. И они ждали. Я думал, что со мной поедет Билл, но я всю неделю был привязан к типографии. Зато Кэтрин очень хотелось помочь мне. В этой девушке есть что-то необузданное, хотя по ее виду никогда этого не скажешь. Первым делом Кэтрин занялась гримом, чтобы я стал похож на «Давида Блума» и она тоже – на «свою» фотографию. Грим за гримом, грим за гримом– я уже почти забыл, кто такой Эрл Тернер и как он выглядит!

Потом нам надо было угнать машину; Это заняло всего несколько минут, так как мы действовали уже привычным образом; паркуем пикап на стоянке большого торгового центра, идем на другую сторону, находим незапертый автомобиль и садимся в него. У меня были при себе кусачки, чтобы освободить провода, а уж найти нужные, и соединить их было делом нескольких секунд. Я рассчитывал, что на складе обойдется без насилия, но так не получилось. Представившись менеджеру, мы попросили принести наши часы. Он напомнил о чеке. «Чек при мне, – сказал я. – Вы получите его, как только я удостоверюсь, что часы именно такие, какие были заказаны».

Согласно предварительному плану, я беру часы и тотчас исчезаю за дверью, оставляя менеджера кричать, что ему вздумается. Но когда он вернулся с часами, с ним пришли два крепких парня, причем один из них встал между нами и дверью. Они сами себя обрекли. Открыв пакет и проверив его содержимое, я вынул из кармана пистолет. Кэтрин тоже взяла свой в руки и помахала им парню, чтобы он ушел с дороги. Однако, когда она толкнула дверь, та не поддалась. Кэтрин наставила пистолет на парня, и тот быстро проговорил: «Надо нажать на кнопку, чтобы она открылась».

Тогда я подошел к менеджеру и рявкнул: «Или открывай дверь, или я заплачу тебе за часы горячим свинцом!« Но он проворно выскочил в дверь, что вела из конторы в складские помещения, и захлопнул тяжелую железную дверь, прежде чем я дотянулся до него. В конторе оставалась еще девушка, ей я приказал открыть дверь. Но она даже не пошевелилась и сидела за столом окаменевшая, словно статуя, с открытым от ужаса ртом. Потихоньку впадая в отчаяние, я решил стрелять в замок. Потребовалось четыре выстрела, чтобы дверь открылась, и отчасти я сам виноват, потому что очень перенервничал. Мы побежали к машине, но менеджер опередил нас. Ублюдок хотел проткнуть нам шины. Я ударил его пистолетом по голове, и он упал на гравий. К счастью, только из одной шины вышло немного воздуха, и автомобиль был управляем. Мы с Кэтрин не стали терять даром время и постарались поскорее убраться оттуда. Ну и жизнь.

Только сегодня вечером, когда я собрал и проверил первый таймер, я убедился, что понравившиеся мне часы стоили наших с Кэтрин трудов. Новый таймер работает идеально; он ни разу не дал осечку, и теперь я уверен, что процент неудач сведется к нулю. Наладил я и ультрафиолетовую проверку банкнот для Билла, так что он готов печатать первые зелененькие, как только в понедельник доставят нужные химикаты. Его деньги не будут идеальными, но близкими к идеалу будут обязательно. По крайней мере, они пройдут все стандартные проверки, принятые в банках. Определить, что они фальшивые, можно будет только в лаборатории. Еще я спроектировал три взрывных устройства, которые могут проходить проверку рентгеном, не вызывая подозрений. Одно можно поместить в ручку зонтика – батарейки, таймер и все прочее. Тогда стержень заполняется термитом, если надо что-то поджечь, а ручка служит детонатором. Другой таймер-детонатор помещается в карманный транзисторный приемник (этот можно взорвать также с помощью радиосигнала), а третье взрывное устройство– наручные часы на батарейках с детонатором, вмонтированным в браслет. Естественно, взрывчатые материалы надо приносить и прятать отдельно, но это нетрудно, если использовать гипс в форме какого-нибудь привычного предмета, покрашенного в соответствующий цвет.

Глава XVI

10 АПРЕЛЯ 1993 ГОДА.

В первый раз на этой неделе у меня есть немного свободного времени, и можно чуть-чуть расслабиться. Сейчас я в чикагском мотеле и мне совершенно нечего делать до завтрашнего утра, на которое у меня запланирована экскурсия на «Иванстон Пауэр Проджект». Я здесь с пятницы, со второй половины дня, и у меня две цели: осмотреть «Иванстон» и передать фальшивые деньги одной из наших чикагских ячеек.

Билл запустил печатный станок в понедельник вечером, как только мы получили необходимые ингредиенты для чернил, и не останавливал его до раннего утра пятницы, всего пару раз смененный Кэрол ради нескольких часов сна. Только использовав всю имевшуюся в его распоряжении бумагу, он выключил станок. Мы с Кэтрин помогали ему тем, что резали бумагу и поддерживали рулоны с обеих сторон. От этой работы мы устали до смерти, но Организация срочно требовала денег.

Теперь они есть! Мне и во сне не снилось столько денег. Билл напечатал больше десяти миллионов долларов в десяти– и двадцатидолларовых купюрах – тонна новеньких хрустящих банкнот. Выглядели они что надо. Я сравнил десятидолларовую банкноту Билла с новенькой настоящей десяткой и не заметил никакой разницы, кроме серийных номеров. Билл – настоящий мастер своего дела. У него на каждой банкноте свой серийный номер. Этот проект наглядно демонстрирует, чего можно добиться, если все тщательно спланировать, действовать самоотверженно и много трудиться. Вот и Биллу понадобились полгода на подготовительную работу еще до того, как появился я и помог ему с химикатами и ультрафиолетом. У него все было проверено-перепроверено, прежде чем он включился в свою трех с половиной дневную гонку. Пятьдесят тысяч долларов новенькими двадцатками я привез с собой и вчера передал чикагскому товарищу. Его ячейка «отмывает» фальшивки, чтобы такая же сумма чистых денег попала в распоряжение членов Организации в этом регионе. Это требует большей ловкости и куда больше времени, чем их изготовление. В то время как я летел сюда, Кэтрин направлялась в Бостон с 800 000$ в своем багаже. На этой же неделе мы должны доставить наши деньги в Даллас и Атланту. В аэропорту каждый раз нервничаешь, проходя с опасным грузом проверку, но пока нет ничего, кроме рентгена, можно не бояться. Сейчас как будто особое внимание уделяется взрывчатым веществам. Но что будет, когда наши деньги разлетятся по всей стране?

Пока я летел из Вашингтона, у меня было время кое-что обдумать. Находясь на высоте в 35 000 футов, по-другому смотришь на вещи. Глядя на бескрайние поля, на дороги, на фабрики внизу, начинаешь осознавать, как велика Америка и за какое страшно трудное дело мы взялись. В сущности, наша программа стратегического саботажа ускоряет естественное падение Америки. Мы сносим изъеденные термитами опоры экономики, чтобы вся система рухнула на несколько лет раньше и более трагически, нежели, без нашего вмешательства. Ужасно сознавать, сколь малое влияние оказывают приносимые нами жертвы на естественный ход вещей. Например, наши фальшивки. Нам надо печатать и распространять за год по крайней мере в тысячу раз больше банкнот, чем Билл напечатал на прошлой неделе – как минимум десять триллионов долларов в год – прежде чем национальная экономика что-то почувствует. Американцы тратят в три раза больше только на сигареты. Конечно же, у нас есть два станка на Западном побережье, и мы собираемся установить еще в ближайшем будущем. А если я найду способ вывести из строя «Иванстон Проджект», то одним ударом нанесу убыток примерно в десять триллионов долларов – не считая удар по экономике из-за отсутствия электрической энергии на всех промышленных предприятиях в районе Великих Озер. Но мы делаем кое-что еще, и более важное, чем борьба с Системой. На длинной дистанции это несравнимо важнее. Мы куем ядро нового общества, новой цивилизации, которая восстанет из пепла прежней. В основе нашей новой цивилизации будет совершенно другое мировоззрение, и поэтому мы сможем прийти к ней революционным путем. Другого пути нет у общества, которое основывается на Арийских ценностях и Арийском мировоззрении, оно не может мирно заменить общество, ставшее жертвой духовной развращенности.

Итак, без борьбы не обойтись, даже если оставить в стороне тот факт, что это не наш выбор, что мы были втянуты в нее Системой. Рассматривая события последних двух лет и семи месяцев с этой точки зрения, то есть, имея в виду нашу конструктивную задачу закладывания ядра будущего общества, а не разрушительную войну против Системы, я решил, что наша изначальная стратегия, когда мы наносили удары по лидерам Системы, а не по ее экономике, вовсе не была такой уж плохой для начала, как я стал было думать.

С самого начала это определило характер борьбы как мы VS Система, а не мы VS экономика. Система ответила репрессивными мерами, чтобы защитить себя от наших нападок и таким образом до определенной степени отделила себя от народа. Когда мы были сосредоточены на убийстве конгрессменов, федеральные судьи, агенты тайной полиции, журналисты, обычные люди не чувствовали себя в особой опасности, однако их раздражали меры, которые принимала Система, чтобы защитить себя.

Если бы мы с самого начала стали наносить удары по экономике, Системе ничего не стоило бы обозначить войну как мы VS народ, и журналистам было бы легче убедить народ в необходимости сотрудничать с Системой перед лицом общей опасности, то есть против нас. Выходит, наша первоначальная ошибочная стратегия счастливо сказалась на сегодняшнем притоке новых членов, когда мы делаем все, чтобы жизнь народа стала хуже некуда. И не только Организация стала численно больше в последнее время. Орден тоже за последние сорок восемь из шестидесяти восьми лет своего существования беспрецедентно увеличил число новых членов. Когда я встретился вчера с нашим чикагским товарищем, я подал ему тайный Знак (теперь я всегда так делаю, когда встречаюсь с незнакомыми мне членами Организации) и был приятно удивлен, когда он ответил мне тем же. Он пригласил меня на официальную церемонию приема новых членов на испытательный срок, которая состоялась вчера вечером. Я с радостью принял приглашение и с удивлением насчитал шестьдесят человек, которые присутствовали там, и примерно треть составляли новички. Это в три раза больше общего числа членов Ордена в Вашингтоне. Церемония тронула меня почти так же, как мое собственное вступление в Орден полтора года назад.

14 АПРЕЛЯ.

Проблемы, проблемы, проблемы! Все идет вкривь и вкось с тех пор, как я вернулся из Чикаго. Билл никак не может найти такую бумагу, какую он использовал, и попросил меня что-нибудь придумать. Мы попытались изменить цвет бумаги той же текстуры, что прежняя, но результат оказался неудачным. Придется Биллу продолжить поиски, а я тем временем продолжу свои опыты. Вчера к нам заявилась делегация из местного Совета Гуманитарных Связей. В контору пришли четыре Не и один больной– больной– больной Белый, все с повязками Совета на рукавах. Им понадобилось повесить в витрине большой плакат – того же типа, что теперь можно видеть повсюду, то есть призывающий американцев «помочь в борьбе с расизмом» и сообщать о подозрительных личностях политической полиции, – а также поставить у нас небольшой ящик для пожертвований. В это время в конторе была Кэрол которая, и отослала их к черту. По правде говоря в наших обстоятельствах этого делать не стоило, ведь им ничего не стоило застучать на меня политической полиции, если бы я не услышал, что происходит, и не вмешался. Я поднялся из подвала с надеюсь, убедительным выражением на лице и с вопросом: «Что это тут уже происходит?» С акцентом я постарался, но все же вроде бы не перестарался – я подал им нужный знак, и делегаты Совета его опознали: менеджер типографии принадлежит к национальному меньшинству, к весьма специфическому национальному меньшинству, и вряд ли его можно заподозрить в ненависти к Совету Гуманитарных Связей или их собственным, семи одобренным действиям. Главный ниггер принялся с раздражением жаловаться на грубость Кэрол. Остановив его нетерпеливым взмахом руки, я с притворным ужасом уставился на Кэрол. «Конечно, конечно, – сказал я, – оставляйте тут свой ящик. Вы делаете благое дело. Но для плаката у нас не хватит места. Я даже кузену Эйбу не советовал вешать тут плакат с Обращением Объединенных Е. Пойдемте! Я покажу вам. И я с полным правом повел делегатов к двери, приказав Кэрол возвращаться к работе, наилучшим образом сымитировав Симона Легри. «Да, мистер Блум», – покорно произнесла она. Выйдя на улицу, я преодолел отвращение и, изображая общительность, обнял за плечи возмущавшегося Не, после чего направил его внимание на витрины другой стороны улицы. «Мы имеем немного клиентов, – объяснил я. – А у моего дорогого друга Солли Фейнштейна двери не закрываются» И у него Большая витрина. Он будет счастлив повесить у себя ваш плакат. Вы можете повесить его прямо под вывеской «Ломбард Сола», и он будет у всех на виду. И не забудьте оставить там ящик – два ящика; у него много клиентов». Делегатам как будто понравилось мое дружеское предложение» и они было двинулись через дорогу.

Однако несчастного вида Белый, весь в угрях и с манерами Не, засомневался, повернулся ко мне и сказал: «Может, нам записать фамилию девушки? Она говорила с нами как настоящая расистка». «Не тратьте на нее время. – отмахнулся я от его подозрений. – Она же настоящая шикса. Со всеми так разговаривает. Надо от нее избавляться». Когда я вернулся, Билл, который все слышал, потому что стоял на лестнице в подвал, и Кэрол заходились в конвульсивном смехе. «На самом деле это вовсе не смешно, – заявил я, изображая строгость. – Мне пришлось импровизировать на ходу, и если бы мой вид и акцент не обманули этих недоносков, у нас были бы большие неприятности». Потом я прочитал нотацию Кэрол: «Мы не можем позволить себе роскошь говорить всем получеловекам, что думаем о них. На первом месте должна быть работа, а уж потом мы раз и навсегда поквитаемся с ними. Так что надо забыть о гордости и играть свою роль, сколько понадобится. Только те, на ком нет бремени нашей ответственности, могут позволить себе вызывать подозрения как расисты – и я желаю им много сил».

Однако мне не удалось скрыть улыбку, когда я увидел в витрине ломбарда через дорогу закрывший почти все старые фотоаппараты и бинокли плакат. Солу – то уж, верно, пришлось прикусить язык! Теперь все, кто проходит мимо и видит этот плакат, сделают правильные выводы насчет Совета и насчет тех, кто стоит за этим, призывая ко всеобщему доносительству. Последней неприятностью стало вчерашнее возвращение Кэтрин, заболевшей гриппом. Сегодня утром ей предстояло везти деньги в Даллас, но она совсем не держалась на ногах, и, похоже, ей придется провести в постели несколько дней. Это значат, что помимо завтрашней поездки в Атланту, на мне теперь и Даллас тоже. Целый день в самолетах и аэропортах, а мне отчаянно не хватает времени на «Иванстон».

У нас есть идея ударить по новому ядерному комплексу в Иванстоне не позже, чем через шесть недель, пока туда еще водят туристов. После первого июня, когда его закроют для посетителей, будет намного труднее что-нибудь сделать. «Иванстон Пауэр Проджект» – нечто грандиозное: четыре больших ядерных реактора и самые большие турбины и генераторы в мире. Все это сооружение стоит на цементных сваях, вбитых на милю вглубь озера Мичиган, снабжающего реакторы холодной водой. Электростанция дает 18 000 мегаватт электрической энергии – почти 20 триллионов ватт! Потрясающе!

Энергией, полученной здесь, снабжается весь регион Великих Озер. До того, как два месяца назад была запущена эта электростанция, во всем Среднем Западе был жестокий энергетический голод намного хуже, чем у нас, хотя у нас сейчас тоже не ахти. В некоторых местах предприятия работали всего два дня в неделю, да еще было так много незапланированных отключений энергии, что регион был на грани реального экономического кризиса.

Если нам удастся вывести из строя новую электростанцию, положение в регионе станет еще тяжелее, чем было прежде. Чтобы освещать Чикаго и Милуоки, властям придется воровать энергию у Детройта и Минеаполиса, у которых тоже нет лишней. Этой части страны будет нанесен ощутимый удар. Десять лет понадобилось, чтобы построить Иванстон Пауэр Проджект», так что исправить положение в скором времени не получится. Однако правительство тоже подумало о последствиях потери «Иванстои Пауэр Проджект», и восстанавливают комплекс на совесть. Приблизиться к нему можно только на лодке или на вертолете. Но и здесь включены прожекторы, шныряют катеры, кругом бакены с сетями из кабелей между ними, из-за которых водный путь можно даже не рассматривать. На суше в обе стороны все огорожено, и внутри расположены военные радары и установки противовоздушной обороны, так что взорвать вертолет над электростанцией тоже маловероятно. Мне кажется, что достичь цели можно только старым испытанным способом: протащить тяжелые минометы за ограждения где-нибудь поближе к берегу. Однако, насколько мне известно, в настоящее время у нас их нет. Кстати, жизненно важные центры электростанции расположены в таких массивных зданиях, что вряд ли минометы с ними справились бы. Итак, Революционный Штаб попросил меня съездить на место и придумать что-нибудь неординарное, я это сделал, но остается еще несколько проблемных моментов.

Во время поездки туда в понедельник мне пришло в голову неплохое соображение о сильных и слабых сторонах охраны объекта. Некоторые из слабых сторон поистине удивляют. И самое удивительное то, что правительство разрешает туристические экскурсии, пусть даже временно. Уверен, что причина этого – шумиха, поднятая сумасшедшими борцами против атомной электростанции. Правительству во что бы то ми стало надо доказать общественности, что приняты все меры безопасности. Когда я записался на экскурсию, то нарочно прихватил с собой невесть что, желая посмотреть, как будет реагировать охрана. У меня были с собой портфель-атташе, фотоаппарат, зонтик, да и в карманы я напихал монеты, ключи и авторучки. На пароме, доставляющем туристов на место, проверка весьма поверхностная. Меня всего лишь попросили открыть портфель и бегло его осмотрели. Когда же мы прибыли на место, у меня забрали портфель, фотоаппарат и зонт. Потом пришлось пройти через металлоискатель и вынуть все из карманов. После проверки мне все вернули, ничего внимательно не осмотрев. Что ж, значит, карандаш-взрыватель пронести можно. Но по-настоящему меня заинтересовал один старый господин в нашей группе, у которого не отобрали и даже не осмотрели трость с металлическим набалдашником. Короче говоря, идея такая: поскольку один человек не может пронести достаточно взрывчатки и не может даже эффективно разместить хотя бы малое количество, придется забыть о взрыве. Вместо этого надо сделать весь комплекс радиоактивным, чтобы люди не могли тут работать.

Это не пустая фантазия, так как Организация имеет доступ к радиоактивным материалам. Один из наших легалов – профессор химии во Флоридском университете, и в своей научной деятельности он пользуется такими материалами. Поместив, сколько нужно, этих опасных веществ – например, с годовым периодом полураспада – в трость или костыль, не забыв, естественно, о взрывателе, мы сделаем весь комплекс «Ивамстон Пауэр Проджект» необитаемым. Ничего не будет повреждено, но его все равно придется закрыть. Дезактивация – дело такое трудное и дорогое, что с электростанцией, возможно, будет покончено навсегда. К несчастью, из такой операции живым не выйдешь. Тот, кто возьмется пронести радиоактивное вещество внутрь, сам получит смертельную дозу. Нет никакого способа защититься. Единственное препятствие – датчики радиации, которые есть на всей территории комплекса. Если один из них учует радиоактивное вещество, прежде чем наш товарищ сделает свое дело, операция может быть провалена.

Однако я не заметил датчиков у входа, где охранники осматривают туристов, прежде чем пропустить их внутрь. В огромной зале, где находится генератор, и куда водят туристов, несколько таких датчиков рядом с дверью, в которую туристы выходят – очевидно, чтобы перехватить туриста, который захочет украсть немного радиоактивного топлива и вынести его наружу. Но, кажется, никому в голову не пришло, что кому-то захочется пронести внутрь такое вещество.

Я как будто хорошо запомнил, где находятся датчики, но все же надо посоветоваться с товарищем во Флориде, на каком расстоянии они могут сработать. Если сигнал тревоги сработает, когда наш человек будет внутри, но не рядом с генератором, ему надо будет бежать в машинный зал. Однако все надо тщательно продумать и спланировать, чтобы шансы были максимальные.

План в целом получается устрашающим, но у него есть одно преимущество – психологическое воздействие на людей. Многие становятся едва ли не суеверными из-за ужаса перед радиацией. Вот уж будет праздник для анти-атомного лобби. Такая акция гораздо сильнее подействует на воображение людей, чем уже привычный взрыв или пушечная атака. Многие ужаснутся – и не смогут жить по-старому. Должен признаться, что я рад своему одиннадцатимесячному испытательному сроку, благодаря которому меня не попросят добровольно принять участие именно в этой миссии.

Глава XVII

20 АПРЕЛЯ 1993 ГОДА.

Сегодня прекрасный день, когда можно отдохнуть и ни о чем не думать после, целой недели напряженной работы. Мы с Кэтрин с утра пораньше поехали на машине в горы, и целый день провели, гуляя по лесу. Было прохладно, солнечно, тихо. После ланча мы любили друг друга на маленькой полянке под открытым небом.

О чем только мы ни говорили – счастливые и беззаботные. Единственное, что расстраивало Кэтрин, – большое количество поездок за пределы города, в которые меня отправляла Организация, хотя не прошло еще и месяца, как я вышел из тюрьмы. А у меня не хватало смелости сказать ей, что в ближайшем будущем мы еще меньше времени будем вместе.

Мне и самому об этом стало известно только вчера. Когда, возвратившись из Флориды, я отчитался перед майором Уильямсом, он сказал, что в следующем месяце мне придется много попутешествовать.

В подробности он не посвятил меня, но намекнул, что организация планирует на лето грандиозную акцию в национальном масштабе, и я буду кем-то вроде разъезжающего военного инженера. Однако сегодня мне не хотелось об этом думать, и я от души наслаждался жизнью, свободой и близостью любимой девушки на лоне прекрасной природы. Когда мы возвращались домой, то услыхали по радио новость, которая подвела итог счастливому дню: наши товарищи атаковали израильское посольство в Вашингтоне. Лучшего дня для этого Организация не могла бы выбрать! В течение нескольких месяцев израильский отряд убийц действовал по всей стране, убивая наших людей. Сегодня мы сравняли счет – одним махом.

Мы нанесли удар из тяжелых минометов во время приема, который израильтяне устроили для своих послужных слуг из американского Сената. Там же собралось и довольно много израильских чиновников, так что всего в посольстве было больше трехсот человек, когда наши 4,2-дюймовые минометы засыпали их снарядами. Атака продолжалась минуты две-три, судя по сообщению в новостях, и выпущено было сорок снарядов, оставивших от посольства лишь кучу пепла. Выжило всего несколько человек. Значит, стреляли, по меньшей мере, из двух минометов. Это подтверждает то, что мне было сказано на прошлой неделе о наших новых источниках вооружения. Чудовищный инцидент проник в репортаж о нападении, и его по какой-то странной случайности не вырезал цензор: один из посольских охранников расстрелял группу туристов. Во время нападения, весь объятый пламенем, он выбежал из обваливающегося здания на улицу, не выпуская из рук автомата, и стал стрелять по группе из дюжины туристов, по женщинам и маленьким детям, которые глазели на грозную картину разрушения. Крича от ненависти на своем гортанном языке, он одной очередью уложил девять человек и тяжело ранил еще троих. Естественно, полицейские его не задержали. Ваш день близок, Е, ваш день близок. Сегодня надо было бы лечь пораньше и выспаться перед тяжелым днем, но радость так велика, что я все еще бодрствую. Организация еще раз продемонстрировала, что минометы – лучшее оружие партизана. Сейчас у меня еще больше оптимизма насчет операции в «Иванстон», и я готов к преодолению сопротивления нашего профессора во Флориде. В прошлую субботу, когда я обсуждал свой план с Генри и Эдом Сэндерсом, они убедили меня, что минометы надежнее и что теперь мы отлично обеспечены ими. В итоге я все переделал и вместо трости задействовал 4,2-дюймовый миномет. В трех снарядах вместо фосфора будет радиоактивное вещество. И после обыкновенных снарядов, с помощью которых определится траектория, мы выпустим наши, естественно, точно такой же массы. В этом плане три преимущества по сравнению с первоначальным.

Во-первых, он надежнее; гораздо меньше шансов, что что-то пойдет не так.

Во-вторых, мы можем задействовать в десять раз больше радиоактивных веществ, которые к тому же заразят куда большую территорию, чем в самом лучшем случае при использовании трости.

И, в-третьих, не требуется исполнитель-самоубийца. Можно защитить себя от опасных веществ до самого последнего момента, и команда не получит смертельную дозу радиации. Моей главной заботой было, сможем ли мы доставить вещество внутрь электростанции, чтобы оно не осталось на крыше. Здание такой мощной постройки, что у меня были определенные сомнения даже при условии использования мин замедленного действия. Но Эд Сэндерс убедил меня, что пристрелянные 4,2 дюймовые минометы не дают сбоя и у нас все прекрасно получится, если стрелять со стороны берега, где вся стена машинного зала представляет собой едва ли не одно большое окно в десять этажей в высоту и более двухсот ярдов в ширину. С этим новым планом я отправился на переговоры с Харрисоном, нашим флоридским химиком. Ему я сказал, что его заботой будет радиоактивное вещество в достаточных количествах, которое он же поместит в снаряды, которые я привезу ему. Харрисон запаниковал. Он стал говорить, что обещал Организации поставлять радионуклиды и другие труднодоступные материалы в небольших количествах. У него, мол, нет желания лично заниматься снарядами, и особенно он возмущался тем, что надо доставать так много материалов. Не так уж много людей в стране имеют доступ к радиоактивным веществам, и он испугался, что его могут быстро вычислить. Я попытался его успокоить. Объяснил, что если мы сами попробуем перенаполнить снаряды, не имея защитного оборудования, то наши товарищи непременно получат смертельную дозу радиации. Еще я сказал ему, что он волен выбирать материалы по своему усмотрению, чтобы не навлечь на себя подозрений лишь бы они годились для нашей цели.

Однако он ни на что не соглашался. «Не может быть и речи, – сказал он. – Я рискую карьерой». «Доктор Харрисон. – стоял я на своем, – боюсь, вы не понимаете, что происходит. У нас война. Будущее нашей расы зависит от исхода этой войны. Как член Организации вы обязаны ставить общие интересы выше личных. Вы должны подчиняться дисциплине. Харрисон побледнел и стал что-то мямлить, но я безжалостно продолжал: «Если вы отказываетесь, я готов убить вас прямо сейчас». Естественно, у меня не было при себе оружия, ведь я летел на обычном самолете, но Харрисон об этом не знал. Он сделал пару судорожных глотков, после чего вновь обрел голос и обещал сделать все, что в его силах. Мы опять обсудили цифры и утрясли сроки. Прежде чем уйти, я заверил Харрисона, что если он боится, как бы эта операция не поставила под удар его деятельность в качестве «легала», мы можем после ее завершения перевести его на нелегальное положение. Хотя он все еще нервничал и не находил себе места, но не думаю, что ему пришло в голову обмануть нас. Организация не бросает слов на ветер. Однако ради безопасности мы пошлем к нему другого курьера, когда наступит время перезаряжать снаряда. Для этого не нужно техническое образование. Мне не нравится делать вид, будто я «крутой», и пугать людей; это непривычная роль. Но у меня нет добрых чувств по отношению к таким, как Харрисон, и не сомневаюсь, откажись он сотрудничать, я бы бросился на него и задушил бы его голыми руками. Полагаю, найдется много людей, которые считают, что они очень умные, если отсиживаются в безопасности и предоставляют нам рисковать своими жизнями и делать всю черную работу Они думают, что получат все, если мы выиграем, и ничего не потеряют, если мы проиграем. Так было в других войнах и других революциях, но вряд ли пройдет на сей раз. Мы стоим на том, что люди, наслаждающиеся жизнью в то время, когда под угрозой существование их расы, не заслуживают жизни. Пусть умрут. Когда идет война, нам уж точно наплевать на их благополучие. Чем дальше, тем очевиднее – кто не с нами, тот против нас.

25 АПРЕЛЯ.

По меньшей мере, на неделю лечу в Нью-Йорк. Кое-какие дела требуют моего внимания. Флоридская проблема подождет до моего возвращения, и если так, то мне предстоит поездка, на сей раз на автомобиле, в Чикаго. Е подняли небывалый крик из-за нападения на свое посольство. В средствах массовой информации об этом больше шума, чем было из-за нападения на Капитолий или на штаб-квартиру ФБР. С каждым днем по телевизору все больше пропаганды типа «газовых камер», которая отлично срабатывала в прошлом. Они и вправду рвут на себе волосы и одежды: «Ох, вей, как же мы мучаемся! Как же нас преследуют. Почему ты вновь допустил это? Разве недостаточно шести миллионов?»

Потрясающая наивность! Она до того хорошо удается им, что и я чуть не плачу вместе с ними. Но странным образом больше ни разу не было упомянуто убийство девяти туристов израильским охранником. И правильно, они же не Е! Неожиданная радость для нас, связанная с этой акцией, – громкий скандал между Не и их Е патронами. По чистой случайности нападение на посольство произошло за три дня до назначенного общенационального дня «борьбы за равенство» одного из грандиозных мероприятий Советов Гуманитарных Связей, когда в ряде больших городов должны были одновременно состояться «спонтанные» демонстрации Черных и Белых граждан, объединившихся ради обращения к правительству с требованием снести все остающиеся барьеры между расами и установить «полное равноправие» Черных с Белыми. Однако в прошлый четверг, на следующий день после нападения на посольство, лидеры Советов, естественно – Е – призвали отменить акцию. Они решили, что не могут делить славу с Не, пока не разыграют до конца карту «мученичества». Несколько относительно активных лидеров из Не, которые потратили много времени на предстоявшую акцию, не согласились с такой точкой зрения. Им уже давно было не по душе то, как Е ради собственных интересов манипулировали движением за «равноправие», и последнее заявление стало каплей, переполнившей чашу. Начались взаимные обвинения, и кульминация пришлась на субботу, когда любимый Ни Е, номинальный «председатель» Национальной Ассоциации Совета Гуманитарных Связей, устроив пресс-конференцию, выступил с разоблачениями в адрес своих Е хозяев. Отныне, заявил он, Советы Гуманитарных Связей не признают претензии Е на статус национального меньшинства и рассматривают их как часть Белого большинства, то есть для них нет привилегий в деле преследования и наказания за «расизм». Он все еще выражал свое раздражение, когда случилось то, что должно было случиться, и место «председателя» занял другой громила из Не, но слово не воробей. Банды Черных «делегатов» на улицах подхватили призыв, и туго пришлось представителям самого избранного народа, когда они попадали им в руки! Некоторых до того до допрашивали, что они умерли, и так продолжалось два последних дня. Постепенно самые агрессивные угомонятся, и все пойдет своим чередом, а пока Иззи и Самбро вцепляются друг другу в глотки, выбивают зубы и вырывают волосы и у меня душа радуется.

6 МАЯ.

Приятно опять оказаться дома, хотя бы всего на денек. Но и в Нью-Йорке было неплохо! Там я видел гораздо больше оружия, чем мог предположить. Одна из наших специализированных ячеек в Нью-Йорке добыла оружие всех видов и складировала его. Целью моей поездки было сделать смотр доступным военным новинкам, которые могут оказаться полезными в разработке специальных средств, и дать рекомендации насчет приоритетов в будущих поставках. В аэропорту меня встретила девушка и отвезла на оптовый склад в невероятно вонючем заводском и складском районе Кеинса, возле Ист-Ривер. Повсюду гниющий мусор, газеты, пустые бутылки. Нам пришлось объехать ободранные и ржавеющие останки автомобилей, которые почти перегородили узкую улочку, прежде чем девушка наконец-то въехала на небольшую грязную стоянку за высокой железной оградой. Она постучала в железную дверь с табличкой «только для служащих», и нас почти тотчас впустили в мрачное пыльное помещение, уставленное корзинами для бумаг. Там она познакомила меня с веселым молодым человеком лет двадцати пяти в грязном комбинезоне и со скрепками в руке. Он представился Ричардом и предложил мне кофе из малопривлекательного вида кофеварки на другом конце стойки, расположившейся недалеко от двери. Потом на старом и скрипучем лифте мы поднялись на второй этаж. И я замер с открытым ртом. В огромном, с низким потолком помещении, больше сотни футов в длину и ширину, чего только не было: автоматические винтовки, пулеметы, огнеметы, минометы, тысячи ящиков со снарядами и патронами, со взрывчаткой, детонаторами, ракетами и т.д. Не знаю уж, как выдерживал пол.

В углу четверо мужчин и одна женщина работали, сидя на двух длинных скамейках под флуоресцентными лампами. Один из мужчин стачивал серийные номера с автоматических винтовок, которые он брал со стеллажа, где находилось примерно пятьдесят винтовок. Другие протирали бензином и собирали винтовки, после чего аккуратно складывали их в большой калорифер, с которого была снята крышка. Я увидел поблизости дюжину ящиков, в которых были другие калориферы.

– Так мы храним и перевозим оружие, – пояснил Ричард. – А серийные номера счищаем, чтобы властям труднее было установить, где взято оружие, если что случится. Как только калориферы покинут склад, никто и никогда не проследит их путь отсюда. На ящиках фальшивые ярлыки с нашими кодами, из которых мы узнаем об их содержимом. Наши специфические обогреватели собирают несколько ячеек на Восточном побережье, но развозим мы их по всей стране. Как в сказке, я бродил среди ружейных куч и остановился возле поставленных друг на друга до самого потолка больших зелено-коричневых ящиков.

На всех ящиках была трафаретная надпись: «Миномет, 4,2 дюйм, МЗО, Комплект.» – и ниже: «Масса 700 литров»

– Где вы их достали? – спросил я, вспомнив, как полтора года назад мы переделывали один-единственный старинный миномет.

– Эти пришли на прошлой неделе из Форт-Дикс, – ответил Ричард. – Одна из наших ячеек недалеко от Трентона заплатила 10 000$ сержанту из Не, чтобы он украл грузовик и отдал им груз. Потом они возили их сюда по две штуки за раз в пикапе.

Мы получаем оружие из дюжины арсеналов и баз в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Пенсильвании. Посмотрите, что мы получили в прошлом месяце, – проговорил он, сбрасывая брезент со сложенных рядом цилиндрических предметов. Я наклонился, чтобы присмотреться к ним. Это были трубки около двух футов в длину и пяти дюймов в диаметре, М*329– реактивный снаряд большой взрывной силы. В одном штабеле было не меньше трехсот снарядов. Ричард продолжал: «Прежде новое оружие нам доставалось с военных баз – по одной штуке – с помощью наших товарищей, которые там работают. Но с недавнего времени мы используем персонал Не – и у нас сразу целый грузовик. Правда, не всегда в нем то, что нужно, зато много. Мы установили несколько ложных форпостов, как это делает Мафия, торгующая нелегальным оружием. Наши люди на базах подсказывают нам, к кому из Не надо обращаться. За деньги те хоть всю базу вывезут. Но какую-то часть им приходится отдавать «братьям до духу», которые стоят на воротах. Нам же так проще. Во-первых, Не продают нам оружие, не очень рискуя попасться. Политическая полиция не так пристально следит за ними, как за Белыми, к тому же у Не уже есть сеть баз, с которых крадут для продажи шины, бензин, продукты из гарнизонных магазинов и все прочее, что необходимо для гражданского населения. Это дает возможность нашим товарищам, которые служат на базах, сконцентрировать свое внимание на главной задаче, то есть привлекать в Организацию новых членов из Белого персонала и укреплять наше влияние в армии».

Остаток дня я провел на складе, все осматривая и мысленно каталогизируя увиденное. Уезжая, я взял с собой пару дюжин образцов различных высокоэффективных взрывчатых веществ, взрывателей и всего прочего, чтобы поэкспериментировать с ними. Следовательно, мне пришлось ехать обратно на поезде. Положение в армии нельзя оценивать однозначно. Около сорока процентов Не в самой армии и примерно столько же в других службах, отчего мораль, дисциплина и эффективность на чудовищно низком уровне. Нам это очень облегчает доступ к оружию и возможность вербовать новых членов Организации, особенно среди офицеров, которым не наплевать на унизительное положение армии. Однако на долгой дистанции это же чревато большой опасностью, потому что рано или поздно наступит день, когда мы займемся армией вплотную. А это чревато кровавой бойней из-за большого числа вооруженных Не. В то время, когда мы будем заниматься чисткой и реорганизацией, страна будет практически беззащитной. Что ж, думаю, так и было задумано.

Глава XVIII

23 МАЯ 1993 ГОДА.

Моя последняя ночь в Далласе. Я здесь уже две недели и надеялся завтра утром вернуться в Вашингтон, но сегодня пришел приказ лететь в Денвер. Похоже, там мне придется делать то же, что я делал тут, то есть учить. Только что закончил аварийный курс технологии саботажа для восьми здешних активистов, и «аварийным» я назвал его не зря; в первый раз отдыхаю после самого приезда, и даже голова не настолько устала, чтобы я совсем не мог думать. Мы работали каждый день с восьми утра до восьми вечера, делая недолгие перерывы, чтобы поесть. Я научил их практически всему, что знаю сам. Начали мы с того, как самим собирать детонаторы, таймеры, воспламенители и все прочее. Потом перешли к изучению различных характеристик тех механизмов, которые имеются в армии, и доступны нам, и которые можно приспособить для той или иной цели. Все мои ученики сегодня могут с закрытыми глазами разобрать и собрать взрыватель любого типа, и взрыватель замедленного действия тоже.

После этого мы рассмотрели большое количество предполагаемых объектов и разработали подробные планы разрушения каждого из них. Речь шла о накопителях воды, системе водоснабжения, нефтехранилищах, железнодорожных путях, аэропортах, телестанциях, электрических линиях, электростанциях, железнодорожных развязках, зернохранилищах, складах и разном оборудовании. Наконец мы подобрали подходящий объект и разрушили его – центральную телефонную станцию Далласа. Это было вчера. Сегодня у нас был post mortem* (Вскрытие трупа (лат.). Здесь: обсуждение проведенной операции.) и мы подробно обговорили все детали проведенной операции. В сущности, все прошло на редкость удачно; мои ученики блестяще сдали «выпускной» экзамен. Но и я сделал все возможное, чтобы у них не было досадных промахов. Три полных дня ушло у нас на подготовку. Сначала мы получили подробную информацию от одного из наших тамошних товарищей, который в прошлом работал на телефонной станции оператором. Эта женщина рассказала нам об оборудовании, о расположении комнат, в которых оно находится. С ее помощью мы нарисовали план здания с лестницами, служебным входом, помещением охраны и т.д. Потом мы занялись нашим оборудованием. Я решил, что эта операция требует хирургической точности, а не грубой нахрапистости, для которой в нашем распоряжении было недостаточно взрывчатых веществ. У нас были три пятисотфутовые катушки бикфордова шнура и чуть больше двадцати фунтов динамита.

Я разбил восемь человек на четыре команда – по два человека в каждой. Один из них должен быть с автоматом, другой – с подрывным оборудованием. Три команды отвечали за три этажа, где было телефонное оборудование, и одна команда – за первый этаж. Каждая из трех команд получила по катушке, по пятигаллоновой канистре самодельной, похожей на напалм смеси из бензина и жидкого мыла и по детонатору замедленного действия. Четвертая команда получила двадцатифунтовую сумку с взрывчаткой и самодельную термитную гранату и была послана к трансформатору в подвал. Динамит должен был разрушить трансформатор, а термит – поджечь его. Около десяти часов вечера мы припарковали две машины на темной боковой улочке в двух кварталах от телефонной станции. Каждые две минуты трутовик телефонной компании появлялся на перекрестке прямо перед нами. Наконец случилось то, чего мы ждали: грузовик остановился на красный свет, и рядом не было ни транспорта, ни пешеходов. Мы быстро выехали и перегородили ему дорогу вперед и назад, а двое из наших товарищей распахнули дверцы кабины и под угрозой оружия приказали шоферу перебраться назад.

Потом мы отвели все три машины на боковую улицу, закинули в грузовик все наше оборудование, после чего залезли в него сами. Это заняло всего несколько секунд, но еще полчаса мы вели переговоры с похищенным ремонтником. Получив пару тычков, он ответил на все вопросы, которые еще оставались у нас о размещении телефонного оборудования, а также о системе охраны и численности охранников. Нас приятно удивило то, что ночью на станции остается всего один вооруженный охранник, но у него прямая связь с полицейским участком, расположенным в пяти кварталах от станции, – на случай тревоги. Забрав у ремонтника форму, мы не забыли о магнитной карточке, с помощью которой собирались открыть вход для сотрудников. Потом надежно связали парня проволокой, заткнули ему рот кляпом и поехали на грузовике к телефонной станции.

Форму надел я. Следуя указаниям ремонтника, и подошел к служебному входу, а остальные тем временем оставались в грузовике. Мне потребовалось меньше минуты на то, чтобы отобрать у ничего не ожидавшего охранника винтовку и впустить внутрь моих товарищей. Пока наши четыре команды занимались своим делом, я нашел подходящий шкаф с ведрами и тряпками и, взяв у охранника ключ, запер его там. После этого вся операция заняла меньше пяти минут. Три команды, занимавшиеся телефонным оборудованием, действовали быстро и споро. Пока один, с автоматом, сгонял служащих в кабинет и присматривал за ними, другой занимался оборудованием.

Бикфордов шнур разматывался и укладывался между длинными «ящиками» с электронными панелями. Потом их поливали напалмом, насколько его хватало, из пятигаллоновых канистр, после этого к шнуру крепился детонатор. Едва товарищи сбежали вниз, три оглушительных взрыва потрясли здание без окон. Через мгновение примчалась четвертая команда из подвала.

Не теряя даром время, мы бросились к грузовику. Не успели мы выехать со стоянки, как прогремел взрыв в подвале, так что фасад сначала перекосило, а потом он рухнул на улицу, открыв внутреннюю часть здания, всю в огне и дыму. Судя по заметке в местной вечерней газете, две дюжины сотрудников, остававшихся в здании, сумели спастись – все, кроме охранника, которого я запер и который умер от удушья, Я почувствовал себя виноватым, но что поделать – мы очень торопились. Хотя разрушения были значительными, телефонная компания объявила, что самые необходимые телефонные линии будут восстановлены через сорок восемь часов, а полное восстановление телефонной станции займет не больше двух недель. Нас это не удивило. Мы знали, что телефонная компания может закупить новое оборудование, а бригады ремонтников быстро устранят повреждения. Наше нападение на телефонную станцию имело бы смысл как удар по Системе, если бы было частью более крупной операции. Конечно же, Система и сама это просчитала и, не зная; то это всего лишь учебная акция, приготовилась к худшему. Почти на каждом перекрестке в деловой части города появились танки, а войска и полиция установили так много пропускных пунктов на дорогах, что о нормальном движении оставалось только мечтать. Если бы не это, я поехал бы в Денвер сегодня, а не завтра.

8 ИЮНЯ.

Сегодня получил записку от Кэтрин! Она была в ящике с оборудованием, которое я попросил Организацию прислать мне из дома. Записку я нашел, только разгрузив весь ящик, так что не смог даже послать ответ с курьером. И Кэтрин, и остальные, пишет она, работают по семьдесят-восемьдесят часов в неделю, печатают в основном фальшивые деньги, но еще и пропагандистские листовки в больших количествах. Судя по тому, сколько их требуется, в Вашингтоне как будто намечается новая большая кампания. (Что за кампания, она скоро узнала.) Она думает, что я все еще в Далласе, и пишет, что надеется вскоре приехать в Даллас для передачи денег) и повидаться со мной. У меня даже сердце заныло, так мне захотелось побыть с ней хотя бы пару часов.

Почти никакой надежды вернуться в Вашингтон в ближайшие три недели. Здесь, в Роки-Маунт, то ничего не было, а то все полезло, как грибы. До сих пор Организация не имела в этом районе большого влияния, и все же Революционный Штаб наметил сорок три приоритетных объекта (больше половины – военные), и мы должны спланировать одновременное нападение на каждый, как только будет отдан приказ, очевидно, в начале июля. Но самое главное, тут нет ни одного человека хоть с каким-то опытом, так что приходится начинать обучение с нуля – и у меня сразу двадцать шесть учеников. Они должны подготовить и использовать все возможные средства, чтобы ликвидировать намеченные объекты. К счастью, среди нас есть несколько военных, отлично владеющих партизанской тактикой, так что на мне только техническое обеспечение.

Несмотря на более ограниченный круг обязанностей, чем в Далласе, я работаю тут медленнее, наверно, потому что больше учеников, и они не собраны в одном месте. Одновременно обучать двадцать шесть человек неразумно, поэтому у меня шесть человек здесь, в Денвере, одиннадцать – в Боулдере, университетском городке примерно в двадцати милях от Денвера, и девять – на ферме в южном пригороде.

С каждой группой я встречаюсь раз в три дня, однако задаю много домашней работы.

До сих пор Организация не проводила в Роки-Маунт никаких операций, поэтому жизнь здесь в целом беззаботнее, чем на Восточном побережье.

Правда, на прошлой неделе здесь произошел неприятный эпизод, напомнивший, что и тут идет такая же жестокая и беспощадная война, как везде.

Одного из наших товарищей, строительного рабочего, поймали, когда он пытался украсть несколько брусков динамита. На самом деле он уже довольно долго выносил со стройки динамит, используя для этого коробку для бутербродов.

Охранник передал его шерифу, который немедленно устроил у него дома обыск и нашел не только большую сумку с динамитом, но и оружие – и кое-что из литературы, издаваемой Организацией. Шерифу пришло в голову, что эта неожиданная удача может способствовать его карьерному росту. Если он прекратит деятельность Организации в Роки-Маунт, Система непременно отблагодарит его. Возможно, ему удастся получить место в законодательном органе штата, может быть, даже стать вице-губернатором или занять другой важный административный пост. Итак, шериф со своими подручными принялись избивать нашего товарища, требуя, чтобы он назвал имена других членов Организации. Они обошлись с ним жестоко, но он ничего им не сказал. Тогда они привели его жену и стали избивать ее в его присутствии. Не выдержав, несчастный выхватил револьвер из кобуры одного из мучителей, но выстрелить не успел, потому что его застрелили. Жену передали агентам ФБР, и ее увезли в Вашингтон на допрос. Сказать ей нечего, потому что она ничего не знает, но меня охватывает дрожь, стоит мне подумать о ее судьбе.

Слава шерифа оказалась быстротечной. Вечером того дня, когда был убит наш товарищ, шерифа показывали в теленовостях, и он хвастался своими действиями от имени закона, порядка и равноправия, а потом с важностью заявил, что будет так же безжалостен с другими расистами, которые попадут в его руки. Когда он после передачи приехал домой, то обнаружил на полу в гостиной свою жену с перерезанным горлом. Двумя днями позже было совершено нападение на его машину, и его изрешеченное пулями тело было найдено в ее сгоревших останках.

Страшное дело – убивать женщину, принадлежащую к нашей же Белой расе, но мы ведем войну, в которой отменены все прежние правила. У нас война не на Жизнь, а на смерть с Е, которые настолько уверены в близкой победе, что сняли маску и обращаются с врагами, как со «скотом», в соответствии с требованием своей религии. Наш ответ шерифу должен послужить предостережением приспешникам Е: их жены и дети не будут в безопасности, если они позаимствуют отношение Е к нашим женам и детям.

(Справка для читателя: некоторые книги, содержащие основы Е религии, сохранились до наших дней. Эти книги, Та и То, в самом деле, рассматривают не Е как «скот». Но еще чудовищнее нам кажется отношение Е к женщинам – не Е. Наших девушек они называют не иначе, как словом «шикса», которое восходит к древнему слову, имеющему два значения: «мерзость» и «нечистое мясо».)

21 ИЮНЯ.

Сегодня вечером меня остановили на полицейском блокпосту, когда я возвращался из Боулдера. Никаких затруднений не возникло; всего лишь проверили водительское удостоверение (удостоверение покойного и неоплаканного Дэвида С. Блума, спросили, куда я направляюсь, и мельком оглядели машину. Однако пробка растянулась на несколько миль, и другие водители были вне себя от злости. Один из них сказал мне, что такой блокпост в этих местах он видит впервые. И блокпост, и кое-какие намеки, в последние дни услышанные мной в новостях, навели меня на мысль, что Системе известно о планируемой крупной акции. Остается только надеяться, что здесь не закрутят гайки так, как на Восточном побережье, иначе полетят все наши планы.

С другой стороны, пусть здешние тоже прочувствуют в полной мере любящую заботу Большого Брата. Большинство из них в глаза не видело ни Е, ни Не, и ведет себя так, будто никакой войны и в помине нет. Им кажется, что они далеко от неспокойных районов и могут дальше спокойно жить на своих мирных задворках. Им противна даже мысль о прощании с сытой и довольной жизнью для того, чтобы вырезать из Америки раковую опухоль, которая, несомненно, убьет нас всех, если не будет удалена.

Таков уж Простакус Американус.

Меня беспокоит отсутствие новостей об «Иванстоне». Начиная с последней недели прошлого месяца, я жду известий о проведенной операции. Неужели подвел Харрисон? Или Революционный Штаб принял решение отложить нападение на «Иванстон» в связи с планируемой у нас на будущий месяц акцией? Когда я в последний раз докладывал о своей работе, ни о каком промедлении как будто не было речи. Похоже, проблема с Харрисоном, будь он проклят! Когда я, прежде чем ехать в Даллас, пересчитал возможности снарядов в зависимости от расчетов дальности и точности попадания, представленных мне нашими чикагскими минометчиками еще в Вашингтоне, то решил, что надо загрузить радиоактивными веществами не три, а пять снарядов. Это давало нам примерно 90% уверенности, что один и даже больше снарядов попадет в машинный зал. Наверно, Харрисон заартачился, когда узнал, что от него требуется еще больше, чем прежде. Но если так, почему мне не сообщили об этом?

И еще меня начинает беспокоить то, что я не получил приказа насчет моих действий после окончания работы здесь на будущей неделе. Если я не вернусь в Вашингтон, тогда, боюсь, не смогу вернуться до большой операции, А мне хочется быть с Кэтрин и со всеми нашими, когда все развернется в будущем месяце. Не вижу причин, почему бы мне не быть в Вашингтоне, ведь у меня вряд ли останется время на еще один курс обучения.

Глава XIX

27 ИЮНЯ 1993 ГОДА.

Наконец-то пришел приказ! Во время летних операций мне предстоит быть в Калифорнии. Поначалу я очень расстроился из-за невозможности побывать в Вашингтоне, но чем больше я думаю о сообщении, подученном мной сегодня, тем больше убеждаюсь, что главные акции предстоящих недель будут на Западном побережье. Похоже, я буду в гуще событий, и это прекрасно после затянувшейся учительской деятельности.

Денверский Полевой Штаб пригласил сегодня меня и шесть моих учеников на совещание, уведомив о нем за два часа. Нам почти ничего не сказали, кроме того, что я и еще четыре человека должны быть в Лос-Анджелесе не позже вечера в среду. Еще двоих отправили в Сан-Матео, что недалеко от Сан-Франциско.

Я не стерпел: «Эти товарищи обучены подрывной работе в здешних местах. И их обучали работать в команде. Какой смысл разбивать команды и отправлять их в Калифорнию, если от них больше пользы тут? Без них вся программа, намеченная для Роки-Маунт, ставится под угрозу».

Оба представителя ДПШ заверили меня, что ими движет не пустой каприз и что они понимают мои возражения, но обстоятельства диктуют свои условия. В конце концов, мне удалось вытянуть из них, что они получили срочный приказ из Революционного Штаба немедленно отправить на Западное побережье всех активистов, без которых худо-бедно можно обойтись.

Очевидно, в других штабах получили такие же приказы.

Больше они ничего не сказали, однако по волнению, с которым они отказывались отвечать на мои вопросы о калифорнийских планах Организации, я понял, что, скорее всего, акция назначена на следующую неделю. Только одного мне удалось добиться сегодня: Алберта Мейсона, который должен был ехать в Сан-Матео, но без которого успех здешней акции ставился под вопрос, заменили на другого человека. Но и на это потребовалось много сил. Я настаивал на том, чтобы меня поставили в известность, по какому критерию отбираются люди для Калифорнии. Оказалось – естественно, это не имело отношения ко мне – критериев два: практическое знание рукопашного боя и умение пользоваться винтовкой. Следовательно, требовались снайперы и защитники баррикад, а не эксперты-подрывники. Ала и вправду характеризовали как «эксперта» в стрельбе из винтовки, пока он служил, а он три года командовал отрядом в Юго-Восточной Азии.

(Справка для читателя: Тернер имеет в виду так называемую «Вьетнамскую войну», после которой прошло к тому времени лет двадцать, ни которая сыграла очень важную роль в более поздних победах Организации, когда очередь дошла до столкновения с армейскими частями.)

Но он также был моим лучшим учеником. На него одного я тратил время, рассказывая о новейших видах оружия которое мы намеревались получить в результате нападений на здешние арсеналы. Он один, я уверен, сумеет справиться, например, с новыми лазерными дальномерами М-58 и обучить минометчиков, как ими пользоваться. И он также единственный тут, кому я преподал курс базовой электроники, так что только он справится с управляемыми по радио детонаторами, очень важным элементом нашего плана, касающегося вывода из рабочего состояния здешней дорожной сети и поддержания ее в нерабочем состоянии.

Только когда я привел эти аргументы, представители ДПШ пошли на уступку и оставили Ала, Еще полчаса мы обсуждали список других активистов, прежде чем я отыскал того, кого можно послать в Калифорнию вместо Ала, – его отсутствие не повлияет на здешние акции и он удовлетворяет заданным критериям. У меня сложилось впечатление, что запланированное нами не отменяется и все еще рассматривается как очень важное, однако главная часть летнего наступления на Систему будет на Западном побережье. Мы явно удваиваем численность наших вооруженных людей там, учитывая последние перемещения, однако делаем это так, чтобы большинство акций, запланированных в других регионах, тоже были осуществлены, пусть даже меньшими силами.

Итак, у нас всего сорок восемь часов, чтобы одолеть больше тысячи миль, к тому же, никто не знает, сколько нас ждет блокпостов. За мной приедут через два часа, и еще четыре часа у меня есть, чтобы подальше упрятать свои причиндалы в машине на случай осмотра. А пока я, пожалуй, немного подремлю.

1 ИЮЛЯ.

Уф! Ну и дела тут творятся! Мы приехали вчера около часа ночи, и я тотчас забыл о поездке. Остальные разъехались по ячейкам, и я временно остаюсь при Лос-Анджелеском Северо-Западном Полевом Штабе в местечке под названием Канога парк, что в двадцати милях; к северо-западу от Лос-Анджелеса. Очевидно, что Организация пустила тут более глубокие корни, чем где бы то ни было еще. В Лос-Анджелесе восемь полевых штабов, значит и подпольщиков примерно 500-700 человек.

Мне еще удалось поспать после приезда, а вот остальные как будто вовсе никогда не спят. Курьеры постоянно появляются и исчезают, совещания сменяют друг друга без перерывов. Только вечером мне посчастливилось ухватить одного человека и хоть как-то прояснить для себя ситуацию.

На утро следующего понедельника, то есть четвертое июля, назначено одновременно более шестисот акций на военных и гражданских объектах. Но так получилось, что одного из наших товарищей арестовали в среду, всего за несколько часов до нашего приезда. Похоже, это была чистой вода случайность.

Его остановили на улице для самой обычной проверки документов, и копы что-то заподозрили.

Поскольку этот человек не был членом Ордена, то от него не требовалось самоубийства в случае неизбежного ареста. В последние два дня все были сами не свои в ожидании, не скажет ли он чего под пыткой, так как он знал достаточно, чтобы Система – узнала о назначенных на понедельник акциях. Если узнает, то, даже не имея понятия о предполагаемых объектах, она повсюду усилит охрану – и степень риска взлетит до небес. У Революционного Штаба было два выхода: не дать заговорить арестованному или перепланировать все от начала до конца. Последнее практически невозможно: много всего было тщательно просчитано и синхронизировано, чтобы перенести акции на более ранний срок, их отменить нельзя, иначе придется ждать несколько месяцев – не говоря уж об огромном риске, если учесть количество задействованных людей, которым многое и давно известно.

Итак, вчера было решено пойти по первому пути. Но и это представляет собой большую проблему; мы не можем убить нашего товарища в Лос-Анджелесе не поставив под удар одного из наших наиболее ценных легалов, специального агента лос-анджелесского отделения ФБР. Место пребывания арестованного держалось в большой тайне. Если напасть на это место, то ФБР заподозрит всего полдюжины людей, которые владеют информацией. Как правило, если арестовывали наших людей, то на месте проводили всего лишь поверхностный допрос – чтобы удостовериться в их связях с Организацией. Если такие связи были, то арестованных отправляли в Вашингтон для более тщательного допроса израильскими пыточных дел мастерами. И как раз этого мы никак не могли допустить.

В данном конкретном случае странно было одно – и это два дня держало Революционный Штаб в состоянии мучительной нерешительности – почему ФБР держало нашего товарища тут, вместо того чтобы отправить его в Вашингтон уже в четверг утром, если была установлена его связь с Организацией. Никто этого не знал, даже наш легал. Не исключено, что сработала обычная волокита. Но, возможно, на сей раз, в отличие от обычной практики, решили привезти пыточную команду из Вашингтона сюда.

Что бы там ни было, РШ решил подождать и посмотреть, как будут разворачиваться события. Если арестованного не будут готовить к перелету в Вашингтон или допрашивать его тут в течение ближайших тридцати шести часов, проблема решится сама собой. Какую бы информацию он ни дал Системе потом, она все равно будет получена слишком поздно, чтобы помешать запланированным на понедельник акциям. Однако если перелет или допрос будут неминуемы до второй половины дня в воскресенье, нам придется немедленно совершить налет на тайную тюрьму, даже рискуя потерять единственного легала в местном отделении ФБР, который снабжал нас бесценной информацией. Я же до сих пор не знаю, зачем приехал сюда, и что буду делать, и, боюсь, никто этого не знает. Мне приказано ждать.

Итак, полагаю, нам опять предстоит трудный экзамен, как это уже было в 1991 году. Мне лишь кажется невероятным, что Организация и вправду начнет всеобъемлющую акцию через два дня! Общее число людей, которых мы можем поставить под ружье во всей стране, не превышает полутора тысяч, несмотря на множество новых членов, принятых в Организацию за последние месяцы. Даже если посчитать всех, включая женщин и легалов, нас вряд ли больше пяти тысяч, и около трети сконцентрированы сейчас здесь, в Калифорнии. Нереально – как будто комар задумал убить слона!

Конечно же, в понедельник мы не сокрушим Систему. Да и если бы сокрушили, не знали бы, что делать дальше, ведь Организация еще слишком малочисленна для того, чтобы брать бразды правления в свои руки и перестраивать американское общество.

Нам нужна в сто раз большая инфраструктура, чем мы имеем сейчас, чтобы взяться за эту работу.

В понедельник мы будем заниматься тем, что поднимем конфликт на новый уровень и воспрепятствуем стратегическим планам Системы в борьбе с нами. У нас действительно нет выбора; если Организация хочет выжить и развиваться в сегодняшних тяжелейших условиях, мы должны держать марку – это необходимо с психологической точки зрения.

Опасность стояния на месте заключается в том, что Система опять добьется равновесия, и люди привыкнут к этому. Единственный способ поддерживать сегодняшний приток к нам новых членов – это держать определенную часть населения в психологическом дисбалансе, чтобы люди не были стопроцентно убеждены, будто Система все еще сильна и может в любой момент стереть нас с лица земли, чтобы они знали: мы непобедимы и рано или поздно война коснется и их тоже. В противном случае ублюдки, которым грош цена, постараются отсидеться в тепленьком местечке. Американцы уже доказали, что они способны бесстыже наслаждаться земными благами даже в самых невозможных условиях – пока новые трудности достаточно постепенно входят в их жизнь, давая им привыкнуть. Вот самая большая опасность, которой чревато наше бездействие. Кроме того, политическая полиция понемногу завинчивает гайки. Несмотря на экстраординарные меры безопасности, она найдет способ заслать в Организацию шпионов и погубить нас – если мы дадим ей время. А нам становится все труднее ездить по стране, не попадаясь ей в лапы. Очень скоро начнет действовать новая внутренняя паспортная система, которую мы не дали внедрить год назад; а она вдвое хуже прежней. Не представляю, как мы будем тогда выживать. Впрочем, оглядываясь на прошедшие два года, я тоже удивляюсь, как нам удалось выжить. Сто раз мне приходило в голову, что мы не доживем до следующего месяца.

Причина отчасти в том, что мы никак не можем приписать себе в заслугу неэффективность Системы. Ее представители наделали массу ошибок и не сумели воспользоваться благоприятными обстоятельствами, когда могли легко сломать нас.

Создается впечатление, что только Е лезут из кожи вон, сражаясь с нами, а остальные лишь наблюдают. Спасибо «равным возможностям» – и всем Ни в ФБР и армии – за это! Система стала до того коррумпированной, продажной, что только Е чувствуют себя в ней, как дома, и никто не желает быть ей преданным.

Однако основная причина в том, как мы адаптировались к условиям. Всего за два года Организация научилась совершенно по-новому существовать. Сейчас мы делаем много такого, что совершенно необходимо для нашего выживания, но о чем мы почти совсем не думали два года назад. Взять к примеру нашу систему допроса новых членов Организации; без нее мы бы не продержались так долго, а ведь мы совсем не занимались этим, пока деваться стало некуда. Понятия не имею, что бы с нами сталось без изобретения доктора Кларка. Теперь у нас есть фальшивые документы. А когда мы только уходили в подполье, у нас не было даже четкого представления, как справиться с этой проблемой. Но миновали два года, и у нас есть специальные ячейки, которые только этим и занимаются. Там настоящие профессионалы, однако, им пришлось учиться в ускоренном темпе. И деньги – вот уж была проблема в свое время!

То, что приходилось считать центы, отвратительно действовало на психику; мы казались себе ничтожествами. Насколько мне известно, никто в Организации всерьез не задумывался о финансировании подпольщиков, пока наше положение не стало критическим. И мы научились изготовлять фальшивки. Нам очень повезло, что в Организации нашелся человек с соответствующими знаниями, однако пришлось еще подумать о распространении, чтобы напечатанные фальшивки входили в оборот.

Всего за несколько месяцев со всеми нами произошли очевидные перемены. Когда в кармане достаточно наличных денег (когда можно купить все, что нужно, и не надо грабить, как прежде), это очень облегчает жизнь. Мы стали гораздо мобильнее и защищеннее. До сих пор нам, в общем-то, сопутствовала удача, но и Революционный Штаб, вне всяких сомнений, отлично руководил нами. У нас было хорошее планирование, хорошая стратегия – но, кроме этого, мы доказали, что способны отвечать на вызов и решать проблемы. Мы сохраняли гибкость. Полагаю, история Организации доказывает, что нельзя составить детальный план революции и точно следовать ему. В будущем всегда много неожиданностей. Никогда нельзя быть уверенным в том, как будет развиваться заданная ситуация. И всегда случается что-то совершенно неожиданное – то, что никак невозможно предвидеть. Чтобы не упустить удачу, революционер должен всегда быть наготове: приспособиться к новым обстоятельствам и извлечь пользу из новых возможностей. В этом отношении наш опыт обнадеживает, но я не могу не думать о следующей неделе. Не сомневаюсь, в понедельник мы вытрясем душу из ублюдков.

Тяжело придется экономической машине, если хотя бы половина наших задумок осуществится. Мы заставим Систему напрячь все силы, и пусть население испытает настоящий шок. А что потом? Что нас ждет в следующем месяце и в следующем за ним месяце? Мы все вкладываем в нашу акцию, но продержаться на этом уровне нам удастся не больше нескольких дней. Слишком мы натянули веревку. И всё же инстинкт подсказывает мне, что предстоящая акция задумана не из-за нашего безнадежного положения. В понедельник начнется не единственная, последняя, отчаянная попытка уничтожить Систему. По крайней мере, я на это надеюсь. Если мы выложимся до конца, а потом нам придется опять уйти в подполье после провала – психологически это будет так же убийственно для нас, как благотворно для Системы.

Значит, у Революционного Штаба есть что-то такое в рукаве, о чем мне неизвестно. Уверен, что концентрация наших сил в Калифорнии – ключ к загадке, но я все равно не могу ее разгадать.

Глава ХХ

7 ИЮЛЯ 1993 ГОДА.

Похоже, я пробуду тут до утра, так что могу потратить часок и записать, как все было последние несколько дней. Здесь отлично. Я в пентхаузе, откуда виден почти весь Лос-Анджелес – вот почему мы используем его как командный пост. Но роскошь тут невероятная: атласные простыни, настоящие меховые покрывала на кроватях, позолоченные краны, ручки в ванной комнате, во всех комнатах бары с бурбоном, шотландским виски и водкой, на стенах огромные порнографические фотографии в рамах.

Пентхауз принадлежал некоему Джерри Сигельбауму, агенту местного Объединения Муниципальных Служащих и звезде здешних грязных фото. Похоже, он предпочитал блондинок, хотя на одной из фотографий с ним Не, а на другой – юноша.

Вот уж действительно народный представитель! Надеюсь, его скоро уберут из коридора, а то с понедельника не работает кондиционер и уже чувствуется вонь. Сегодня огромный город выглядит совсем иначе, чем когда я в последний раз видел его вечером. Главные улицы больше не сверкают огнями. И вообще все было бы погружено во тьму, если бы не сотни пожаров в разных частях города. Знаю, что на дорогах тысячи машин, но они ездят с выключенными фарами, чтобы не попасть под обстрел. Последние четыре дня сирены на полицейских машинах и машинах скорой помощи выли практически беспрерывно, и на их фоне слышались выстрелы, взрывы и шум вертолетов. Сегодня остались только выстрелы, да и тех немного. Похоже, битва достигла решительной фазы. В понедельник, в два часа пополуночи, больше пятидесяти наших боевых отрядов ударили одновременно по всему Лос-Анджелесу, и еще сотни отрядов выступили по всему пространству от Канады до Мексики, от одного побережья до другого. Мне пока еще неизвестно, чего мы добились в других местах, потому что Система ввела тотальную цензуру в средствах массовой информации, которые не были взяты нами, а у меня не было возможности поговорить с людьми, которые поддерживают связь с Революционным Штабом. Но в Лос-Анджелесе у нас все на удивление хорошо получилось. После первого же взрыва была отключена подача воды и электричества во всем районе, нарушена работа аэропорта и основных автомагистралей. Мы вывели из строя телефонную станцию и взорвали все склады горючего. Порт представляет собой один большой пожар уже четыре дня кряду.

Мы захватили как Минимум пятнадцать полицейских участков. В основном брали оружие, выводили из строя коммуникационные линии и весь транспорт, не задействованный в патрулировании, и исчезали. Но наверняка наши товарищи все еще удерживают некоторые здания, принадлежащие полиции, и используют их как местные командные посты. Поначалу полицейские и пожарники бегали кругом, напоминая петухов с отрубленными головами, повсюду выли сирены и вспыхивали лампы. Однако в понедельник вечером связи уже почти не было, зато пожаров и других происшествий стало так много, что полицейским и пожарным пришлось действовать выборочно. Во многих местах нашим отрядам удавалось практически без помех выполнить свою задачу. Сейчас, понятно, многие полицейские и пожарные машины, не получив бензина, не могут двинуться с места. А те, у которых бензин есть, предпочли залечь на дно.

Ключом к нейтрализации полиции – и всего остального – была наша работа в армии. Уже во второй половине дня в понедельник всем стало ясно, что в военном ведомстве происходит нечто необычное. Во-первых, помимо войск и танков, охраняющих электростанции, телепередатчики и так далее – как всегда – других военных соединений на нас не бросили. Во-вторых, было очевидно, что на самих армейских базах имели место вооруженные столкновения.

Нам были видны и слышны взрывы, из-за которых черный дым стелился над городом, однако нас никто не атаковал – по крайней мере, в лоб. Бомбили примерно дюжину арсеналов Калифорнийской Национальной Гвардии. Такой же дым шел с юга с гидроаэродрома в Эль-Торо. Позже мы видели несколько воздушных боев над Лос-Анджелесом и слышали, что Кэмп-Пендлтон, большая база военно-морских сил, расположенная в семидесяти милях к юго-востоку от города, была уничтожена тяжелыми бомбардировщиками с базы военно-воздушных сил в Эдвардсе. Короче говоря, случилось нечто невероятное. Но в понедельник же, правда, вечером, я неожиданно столкнулся с Генри, и он немножко просветил меня насчет положения в армии. Милый старина Генри – до чего же я обрадовался, увидев его снова!

Мы встретились в передающем центре, где я помогал нашим связистам налаживать работу после того, как мы его захватили. Этим, кстати, я и занимался все четыре дня: чинил передатчики, устанавливал частоту передач, придумывал замену необходимым запасным частям. Теперь у нас один частотный передатчик и два амплитудных, и оба работают от аварийного генератора. Во всех трех случаях мы отрезали студии от проводов и посадили наших людей в непосредственной близости к передатчикам.

Генри приехал на ревущем джипе. На нем была форма полковника американской армии, и его сопровождали три солдата с автоматами и противотанковыми гранатами. Он привез текст для передачи, предназначенной в первую очередь для армии. Как только я наладил оборудование и подключил микрофоны, мы с Генри отошли в сторонку и поболтали, пока наш диктор читал послание, адресованное Белым солдатам и офицерам, которых призывали поддержать революцию, если они еще этого не сделали, и предостерегали насчет последствий, если они не пожелают внять призыву. Послание было отлично написано и, уверен, произвело большое впечатление на военных и гражданских слушателей.

Генри, как выяснилось, уже год занимался агитацией в воинских частях и набором новых членов в Организацию и с марта, когда его перевели на Западное побережье, сосредоточил свои усилия на этом регионе. Его история была долгой, и кое-что я узнал уже потом, но суть ее такова.

С тех пор как сформировалась Организация, мы работали в армии на двух уровнях. На более низком уровне работа велась полуподпольно – полуоткрыто до 1991 года и нелегально – после 1991 года. Она предполагала пропаганду среди срочнослужащих и сержантов, в основном, с глазу на глаз. Но, сказал Генри, мы также в полной секретности работали на более высоком уровне.

Стратегия Революционного Штаба оказалась успешной, и нам удалось привлечь на свою сторону несколько высокопоставленных военных, а в понедельник мы разыграли этот козырь. Вот почему против нас не была задействована армия, и военные подразделения стреляли и бомбили друг друга все четыре дня. Внутриармейский конфликт разгорелся между частями, которыми командовали симпатизировавшие нам офицеры, с одной стороны, и частями, лояльными Системе (их было намного больше), с другой. Еще один конфликт вскоре затмил первый – Черные VS Белые.

Военные части под командованием верных нам офицеров стали разоружать всех Черных военнослужащих, как только стало известно о начале нашей акции. Предлог, который они использовали, заключался в том, что Не будто бы подняли мятеж в других частях, поэтому они получили приказ свыше разоружить всех Не во избежание худшего. Как правило, Белые военнослужащие верили этому, или хотели верить, и им не приходилось повторять приказ дважды. Тех же, кого либеральные взгляды заставили усомниться в этом, расстреляли на месте. В других частях наши срочнослужащие попросту стреляли в каждого Не в форме, а потом уходили в части, которые были на нашей стороне. Не, что вполне естественно, реагировали так, что рассказ о черном мятеже стал правдой. Даже в лояльных Системе частях были кровопролитные драки между Черными и Белыми.

Именно потому, что в этих частях Черных и Белых почти поровну, сражения были долгими и кровавыми. В результате, несмотря на то, что поначалу симпатизировавших нам военных было всего пять процентов от лояльных Системе подразделений, многие из них оказались парализованными внутренними разборками между Черными и Белыми. И теперь из-за этих разборок все больше Белых идет к нам. И наши передачи тоже этому очень помогли. Мы, конечно же, преувеличивали свои возможности и подсказывали Белым, которые хотели быть с нами, где нас искать. А чтобы наш призыв звучал еще убедительнее – да и напустить тумана на Не связать их по рукам и ногам, – мы запустили фальшивку по одному из передатчиков и стали призывать Не к революции, подсказывать им, чтобы они убивали Белых офицеров и сержантов, прежде чем Белые разоружат их. Из военных нам могли противостоять только военно-воздушные силы – и база в Эль-Торо. Они-то и бомбили военные части, думая, что внизу мы. Судя по словам Генри, поработали они на славу, не хуже нас. Генри хмыкнул, рассказывая мне, что Организация не сумела завербовать достаточно национальных гвардейцев в Калифорнии, чтобы рассчитывать на безопасность с этой стороны, поэтому незадолго до акции в качестве превентивной меры было совершено похищение командира местных гвардейцев, генерала Хауэлла. Когда представители Системы начали его искать, стало очевидно, что они испугались, как бы он не переметнулся на нашу сторону. И у них появились основания для этого после сообщения, что генерал Хауэлл эта спешно покинул свой дом в сопровождении трех неизвестных мужчин через час после полуночи, то есть за час до начала акции. Утвердившись в своих подозрениях, еще в понедельник они приказали лояльным частям разбомбить арсеналы Национальной Гвардии.

И что касается Кэмп-Пендлтон, то мы даже не мечтали приблизиться к нему, но власти сами помогли нам, впав в панику и приказав его бомбить. Там все еще кровавая бойня, но мы берем верх.

Не знаю, с какой базы пришла целая колонна танков, нейтрализовавшая сегодня штаб-квартиру Лос-Анджелесской полиции, но она была для нас божьим даром. Без нее у нас бы ничего не вышло.

С самого начала лос-анджелесские копы были единственной организованной силой, которая противостояла нам. Мелкие полицейские участки в регионе не представляли для нас проблемы. Некоторые мы уничтожили, в других царила тишина, потому что их обитатели решили переждать грянувшие события. А вот десять тысяч полицейских из ЛАПД были очень активными еще несколько часов назад, и борьба с ними далась нам нелегко. За четыре дня с нашей стороны погибли сто бойцов – а это 15-20% наших военных сил в этом регионе.

Не знаю, почему нам не удалось сделать с полицейскими то же, что так хорошо получилось с военными. Возможно, свою роль сыграл недостаток кадров, и работе с армией было отдано предпочтение перед работой с полицейскими. Как бы то ни было, но штаб-квартира полиции почти тотчас стала центром антиреволюционного сопротивления.

К лос-анджелесским копам присоединились некоторые шерифы со своими людьми и дорожная полиция, а штаб-квартиру они превратили в неприступный форт, который не боялся нашего оружия. Более того, нашим товарищам было смертельно опасно подходить к нему хотя бы на пару кварталов. У них было много горючего, больше тысячи машин, отличная связь и гораздо больше людей, чем у нас.

Используя вертолеты для разведки, они засекали наши расположения, занятые нами здания и устраивали против нас рейды, посылая до пятидесяти машин и двести-триста человек. Так как дороги с нашей помощью стали непроезжими, это очень осложняло их работу, однако небесные наблюдатели подсказывали им, где и какие их ждут препятствия.

Нам удавалось защитить жизненно важные объекты, включая радиоцентр, лишь благодаря хорошо замаскированным командам автоматчиков, оборонявшим все подъезды к зданию. К счастью, у копов нашлось лишь несколько бронированных автомобилей, потому что наши товарищи не могли им противостоять. Только сегодня они получили противотанковое оружие.

Если бы лос-анджелесские колы сумели связаться с армейскими частями, лояльными Системе, нам пришел бы конец. К счастью, дюжина М-60, которая перешла к нам, сначала побывала в штаб-квартире.

Им ничего не стоило одолеть блокпосты, которые полицейские поставили вокруг здания, и забросать здание взрывчаткой и гранатами, после чего автоматным огнем уничтожить сотни полицейских машин. Полицейские остались без связи и бензина, да и здание начало гореть сразу в десятках мест. Пришлось им покинуть здание, ну а мы стали поливать автомобильные стоянки и ближайшие улицы огнем из 81 –милиметровых минометов, пока не выгнали их и оттуда. Сейчас там пусто, разве что все горит. Многие копы, по-видимому, разбежались по домам и переоделись в гражданское.

Теперь, когда сопротивление сломлено, все в зависимости от того, насколько эффективно мы сумеем воспользоваться ситуацией, прежде чем до нас доберутся армейские части из других регионов. Не понимаю, почему их до сих пор нет. Пару часов назад мне было приказано сделать утром сообщение группе наших инженеров, перед которыми будет поставлена задача составить план частичного восстановления электросети, подачи воды, дорожного движения, а также подсчета и строгой охраны всех имеющихся запасов бензина и дизельного топлива. Это больше подходит для гражданского инженера, чем для меня.

И еще это кажется мне немного преждевременным, но приятно сознавать, что Революционный Штаб как будто уверен в будущем. Наверно, завтра мне будет больше известно о нашем положении.

10 ИЮЛЯ.

Отлично, отлично, отлично! Действительно, много чего произошло – много хорошего и много плохого, но хорошего пока больше. Армия и полиция как будто в основном под контролем – почти на всем Западном побережье, хотя до сих пор происходит много столкновений в районе Сан-Франциско и других местах. И до сих пор несколько вооруженных групп – копы и военные – рыскают по округе и причиняют некоторое беспокойство. Однако мы обеспечиваем безопасность на здешних базах и военных аэродромах и через день-два покончим с воюющими против нас людьми. Уже получен приказ стрелять без предупреждения во всякого вооруженного человека, если у него на руке нет нашей повязки. Отличный поворот событий, ведь еще несколько дней назад в нас стреляли без предупреждения. После многих лет, когда мы прятались, старались держаться в тени и обмирали от страха, завидев копа, замечательно чувствуешь себя оттого, что можно бить на виду – и иметь оружие.

Большую проблему представляет собой население. Люди в шоке. Собственно, их нельзя винить, и меня еще удивляет, как они все это время – более или менее – выдерживали трудности. В конце концов, они оставались без света и без воды целую неделю. А многие какое-то время и без еды.

Первые два дня – понедельник и вторник – люди вели себя так, как мы ожидали. Сотни тысяч бросились в свои автомобили – и в дорогу. Далеко уехать они, конечно же, не могли, потому что мы взорвали ряд ключевых развязок, зато пробки и заторы получились невообразимые, и таким образом передвижение по дорогам стало окончательно невозможным для полиции.

К середине вторника большая часть Белого населения вернулась в свои дома (по крайней мере, в свои районы), при этом почти все бросили свои машины на дороге и шли обратно пешком. Таким образом, они убедились, во-первых, что уехать из Лос-Анджелеса на машине невозможно из-за непроезжих дорог; во-вторых, что невозможно купить бензин, так как не работали насосы из-за отсутствия электричества; в-третьих, что магазины и учреждения закрылись; в-четвертых, что происходит нечто, в самом деле, значительное. Они засели дома, постоянно слушали радио и боялись. В городе резко снизилось количество совершенных преступлений, и только в Черных районах уже днем в понедельник начались грабежи, драки и пожары, которые становились со временем интенсивнее и захватывали все большую территорию.

Кстати, утром во вторник довольно много грабежей произошло и в Белых районах, в основном, в магазинах. К этому времени некоторые не ели уже сорок восемь часов и шли на преступление от отчаяния, а не из-за любви к преступлениям.

Поскольку до вечера в четверг у нас не было уверенности, что полиция укрощена, мы не предпринимали никаких мер по наведению порядка. Чем больше на улицах голодных и отчаявшихся людей, которые разбивают витрины и крадут еду, ищут питьевую воду и батарейки для радиоприемников, а также вступают в драки с другими людьми, нуждающимися в том же самом, тем меньше у полиции времени для нас. Это было главным, когда мы в самом начале лишали город света, воды и транспорта.

Если бы полицейским надо было воевать только с нами, мы бы не победили. А так им было не под силу сражаться с нами и одновременно со всеобщим хаосом.

Ну а теперь нам надо браться за наведение порядка, и это будет собачья работа. Страх, паника совершенно лишили людей рассудка. Они ведут себя в высшей степени иррационально, и придется пожертвовать многими жизнями, прежде чем положение в городе будет контролироваться нами. Боюсь, голод и переутомление возьмут кое-что на себя, ведь у нас не хватит ни людей, ни техники, чтобы справиться с поставленной задачей. Сегодня я работал с командой, которая отвечает за топливо, и получил возможность собственными глазами увидеть городскую жизнь с ее проблемами.

Меня это потрясло. Мы ехали на большом бензовозе в сопровождении джипов от одной заправочной станции к другой в Пасадене и выкачивали остатки бензина к себе. В городе достаточно горючего для наших нужд, но горожанам придется еще долго ходить пешком. Несколько лет назад тут, в Пасадене, жили почти одни Белые, а теперь это район Не. А в районах Не, едва завидев Черных возле заправочной станции, мы открывали огонь, чтобы держать их на расстоянии. В Белых районах нас окружали толпы голодных, молящих о еде, которую мы, естественно, не давали им. Чертовски здорово, что у них нет оружия, а то от нас мокрого места не осталось бы. Спасибо, сенатор Коэн!

Ууф! Больше нет времени – пора на собрание. Кажется, нам расскажут о положении в стране.

Глава ХХI

11 ИЮЛЯ 1993 ГОДА.

Сумасшедший день! Наконец-то получили немного электроэнергии с северных гидроэлектростанций. Ее придется строго распределять, и я весь день занимался тем, что делил город на секторы, а потом подбирал команды, которые будут включать и выключать ток. Потом, если все пойдет успешно, мы сможем подключать другие секторы. Вчера вечером я узнал, почему Вашингтон не рискнул прислать сюда армейские части из других регионов: потому что тут Ванденберг с ракетными установками!

В первые сорок восемь часов после начала акции на прошлой неделе Система была в такой панике, а военное положение до такой степени неустойчивым, что о передвижении войск нельзя было даже подумать. Хотя мы располагали немногими людьми и не могли бы захватить и удержать никакую другую территорию, кроме Западного побережья, нам удалось добиться огромных разрушений, беспорядка и смятения практически повсюду.

Наши товарищи в армейских частях по всей стране получили приказ делать все, чтобы парализовать свои части. Это включало взрывы, поджоги, разрушения, но самое главное – убийства. Если в воинских частях было большое количество не-Белых, наши товарищи убивали первых попавшихся им под руку Не, выкрикивая лозунги типа «Власть Белым!«, чтобы спровоцировать на беспорядки других Не. Ну, а за этим следовало то, что очень успешно мы воплотили в жизнь тут: захват средств связи и внушение Не, будто бы им необходимо повернуть оружие против Белых офицеров.

В некоторых частях с помощью захваченных средств связи передавались послания, которые создавали впечатление, будто они перешли на нашу сторону.

Но больше всего мы преуспели в создании хаоса среди населения. Электростанции, средства связи, дамбы, ключевые дорожные развязки, цистерны с горючим, нефтепроводы и все остальное, что можно было взорвать или сжечь, подверглось нападениям в понедельник утром, когда началась широкомасштабная акция по всей стране с целью ввергнуть население в панику и хотя бы временно связать Системе руки насущными проблемами. Узнал я также, что в понедельник утром было предпринято нападение и на «Иванстон Проджект», и мне тем более было приятно слышать о его полном успехе.

Итак, в результате к тому времени, когда Система опомнилась и убедилась в лояльности армейских частей, которые могла бы бросить против нас, мы уже разобрались с Ванденбергом и выставили свой ультиматум: как только мы заметим передвижение войск, сразу же выпускаем ядерные снаряды на Нью-Йорк и Тель-Авив. Вот почему в эти дни нас никто не трогал!

Теперь я понимаю стратегический план Революционного Штаба, из-за незнания которого долго не мог отогнать от себя неприятные мысли. С самого начала РШ осознавал, что с нашими силами нам не удастся нанести Системе широкомасштабный удар и достаточно продолжительное время удерживать свои позиции, чтобы свалить ее. Конечно, мы могли и дальше вести партизанскую войну с экономическим саботажем и психологическим давлением, но время в конечном итоге было на стороне Системы. Нам было необходимо совершить нечто по-настоящему значительное, чтобы увеличить свои ряды, а иначе полиция с ее растущей мощью полностью парализовала бы нашу деятельность.

И мы это совершили. У нас ожидается большой приток новых членов; только в Лос-Анджелесе под нашим контролем двенадцать миллионов людей. Каково вообще население в регионе – пока неясно из-за ненормального положения в северной части Калифорнии. Сегодня под контролем Организации часть Калифорнии от мексиканской границы до стопятидесятимильной отметки к северо-западу от Лос-Анджелеса и от побережья внутрь суши миль на пятьдесят, а где-то и на сто. Сюда входят Сан-Диего, Лос-Анджелес и все ВВБ Ванденберга. Горы и пустыня служат отличной природной границей на востоке. В другой прибрежной полосе, которая доходит почти до Орегона и включает в себя Сан-Франциско и Сакраменто, кажется, верх взяли военные силы, настроенные против Системы, но, насколько я понимаю.

Организация еще не укрепилась там. Орегон и Вашингтон, похоже, все еще под контролем Системы, хотя слухи ходили всякие.

В других местах беспорядки, продолжаются нападений наших товарищей на те или иные объекты, однако пока еще Системе не грозит крах. Самой большой проблемой правительства как будто стало доверие или недоверие к своим вооруженным силам. В результате в некоторых регионах воинские части остаются на своих базах, хотя без них совершенно невозможно восстанавливать порядок. В самых неблагополучных районах с населением, бунтующим в первую очередь из-за отсутствия еды, правительство использует специальные воинские подразделения, состоящие полностью из не-Белых солдат. Несколько таких подразделений переброшено в пограничный с калифорнийским анклавом район. Самый близкий пункт дислокации – Барстоу – примерно в ста милях от нас. У нас есть Белые беженцы оттуда, которые приносят неутешительные вести: массовое насилие со стороны Черных военных, которые получили власть над Белым населением. Жутко слышать о подобном, однако, действия Не нам на пользу. И прекрасно, что мы вынудили Систему показать свое недоверие к Белому населению и свою зависимость от не-Белых элементов. Однако самое главное для нас то, что правительство не пытается ввести на нашу территорию войска. Пока ядерная угроза удерживает его от каких-либо действий, хотя вряд ли такое положение может сохраняться вечно. Новее же это дает нам шанс взять под контроль местное население.

В городе хаос! Пожаров становится все больше, беспорядки усиливаются. Нам не хватает людей, даже с учетом симпатизирующих нам военных, чтобы обеспечить порядок, пока мы восстанавливаем жизненно важные объекты и налаживаем снабжение продуктами.

В нашем распоряжении около сорока тысяч вооруженных людей, причем две трети из них в городе, а одна треть распределена по всей территории от Сан-Диего до Ванденберга. Ситуация не совсем однозначная, потому что членов Организации здесь в двадцать раз меньше– что не так плохо, как я считал прежде, но все-таки довольно плохо! Большинство этих людей не имеет отношения к Организации и даже не сознает, что получает приказы от нас. Пока они заняты день и ночь, у них нет времени на вопросы. Члены Организации прикомандированы к каждой воинской части, они есть среди солдат и офицеров, и Генри, с которым мы вчера опять ненадолго встретились, похоже, считает, что они у нас в руках. Будем надеяться!

У меня была возможность поболтать с солдатами, которые помогали нам брать под контроль горючее и проводить ремонтные работы. Как мне показалось, на них произвели впечатление три вещи: то, что правительство в Вашингтоне полностью утратило контроль над положением дел тут; то, что Не в армии и на гражданке опасны и ненадежны; то, что с оружием и едой они сейчас устроены куда лучше, чем гражданское население. Однако идейности от них ждать не приходится!

Некоторые более или менее на нашей стороне, другим Система так хорошо промыла мозги, что они все еще не пришли в себя, и третьи – ни то ни се. При нас они держатся, потому что нет никакой другой власти. Система даже не наладила радиосвязь, чтобы напомнить о присяге нашим военным – возможно, чтобы не показать остальной стране, какую победу мы тут одержали. Официальная версия Системы в настоящий момент – ситуация в принципе под контролем и «расистские гангстеры» в Калифорнии (то есть мы) скоро будут схвачены и ликвидированы. Но, поскольку мы день и ночь вещаем на их воинские части, побуждаем их к восстанию и расписываем здешнюю обстановку в более радостном цвете, чем она есть на самом деле, то Система проигрывает нам в пропаганде. Вместо того чтобы опровергать наши притязания, Система тушит нас, поступая очень недальновидно.

14 ИЮЛЯ.

Первая большая партия продовольствия прибыла в город сегодня – конвой из шестидесяти трейлеров, нагруженных свежей продукцией из долины Сан-Иоахим; Они разгрузились на тридцати пунктах раздачи еды, которые мы успели: подготовить в Белых секторах, но это все равно, что наперстком наполнять океан. Нам нужно, по крайней мере, в пять раз больше продовольствия на каждый день, чтобы поддержать жизнь в Белом населении. На городских складах есть большие запасы непортящейся еды, хотя все магазины стоят пустые. Как только мы немножко организуемся и сможем проверить склады, тогда будем добавлять то, что там есть, к свежим продуктам. А пока на складах случаются неприглядные вещи, и нам пришлось расстрелять несколько человек, которые не понимали слова «нет». Еще хуже в Не районах и районах со смешанным населением. Два последних дня я занимался тем, что направлял спасательные команды в районы, где воинские части заканчивали чистки. Задача этих частей – добровольно или силой переселять Не в специально отведенные места до тех пор, пока не появится возможность выселить их совсем. Делается все очень просто. Выбранное заранее место должно иметь выезд на дорогу, ведущую на восток, и удобные для охраны выходы, возле которых занимают позицию танки и автоматчики. После того как выбрано место, начинается поиск в ближайшем окружении. Его ведут пехотинцы, перед которыми едут грузовики с радиоустановками, постоянно передающими: «Все Не должны немедленно собраться для получения продуктов и воды в начальной школе имени Мартина Лютера Кинга на 7-й улице. Не, обнаруженный севернее 43-й улицы после часа ночи, будет расстрелян без предупреждения. Все Не должны немедленно…»

Поначалу некоторые Не пытались сопротивляться, не веря угрозам «хрюков».

(Справка для читателя: «хрюк» – одно из многих уничижительных прозвищ Белых, которыми пользовались Не в последние три десятилетия до Великой Революции. Его происхождение неизвестно.)

Очень скоро, однако, они поняли свою ошибку, и весть об этом быстро разнеслась повсюду. Большинство Не двигалось в сторону определенных им местожительств, на квартал или два квартала опережая медлительную пехоту, которая наскоро осматривала каждое здание. Не, которые оставались там, грубо выталкивали на улицу, а если они пытались сопротивляться, расстреливали на месте. Время от времени раздававшиеся звуки выстрелов отлично исполняли роль погонщиков.

До сих пор было не больше полудюжины случаев, когда Не, украв оружие, пытались забаррикадироваться в зданиях и стреляли в наших людей. Тогда пехота шла дальше и вызывала танк, который расстреливал занятое здание. Еще раз хочется добрым словом помянуть Систему, много лет назад разоружившую гражданское население.

Если бы у Не было больше оружия, мы бы с ними не справились, ведь их больше, чем нас. Мои спасательные команды идут сразу за пехотой. Наша задача – найти и сохранить все ценное: бензин и другие горючие материалы, консервированные продукты, лекарства, транспорт, оборудование и т.д. Не подчистили почти всю еду в своих районах и бессмысленно переломали многое из того, что мы искали, но нам досталось много другого, в частности, как раз сегодня – сорок тонн сушеной рыбы на местной фабричке, выпускавшей корм для домашних животных. На вкус она не очень, зато мы обеспечены минимальным количеством протеина, необходимого на неделю для ста тысяч человек. А вчера нам попались тридцать тысяч галлонов хлорки для очистки воды. Еще в одной больнице и двух клиниках отыскались лекарства, которые оставались нетронутыми, хотя бунтовавшие Не рыскали повсюду. Обнаружили мы и чудовищное свидетельство того, как Не решали продуктовую проблему, то есть каннибализма. Уже во вторник на прошлой неделе они построили баррикаду на одной из главных улиц, чтобы останавливать автомобили с несчастными Белыми, которых тащили в ближайший Не ресторан, разрубали, варили и съедали. Потом Не объединились в охотничьи отряды и стали совершать нападения на Белые районы. В подвале, одного из домов, где жили Не, мы обнаружили неописуемо жуткую картину, свидетельствовавшую об удачной охоте.

Мы с моей командой обратили внимание на суматоху возле одного из домов, когда закончили проверку соседнего разграбленного склада и вышли на улицу. Сбившиеся в кучу, солдаты возле входа выглядели растерянными. Один солдат едва успел выбежать из дома, как его вырвало. Потом другой солдат с мрачным выражением лица вышел на улицу, ведя за руку Белую девочку. Ей было на вид лет десять – худенькая, грязная и как будто невменяемая. Я вошел в дом, и меня сразу обдало жуткой вонью. Закрыв нос и рот платком, что плохо помогало, я зажег фонарик и стал спускаться в подвал, пропустив наверх еще двух солдат. Один из них нес на руках ребенка лет четырех, молча глядевшего куда-то перед собой, к счастью, живого, но слишком слабого, чтобы идти самостоятельно.

Подвал, освещенный двумя керосиновыми лампами, висевшими на мокрых трубах, был превращен в бойню Черными владельцами квартир. Пол был скользким от крови. В бочках гнили человеческие внутренности и отрезанные головы. Четыре маленьких ноги качались над моей головой на проволоке. На деревянном разделочном столе под керосиновой лампой я увидел то, чего мне не забыть никогда: разрубленное на куски, с недостающими частями тело девочки-подростка. Голубые невидящие глаза смотрели в потолок, золотистые волосы были в крови, видимо, пролившейся из раны на шее.

Не знаю, как я выбрался из дома на улицу, к свету. Никакими силами меня нельзя было заставить еще раз спуститься в кошмарный подвал, но я послал туда двух человек с фотоаппаратами из моей команды, чтобы они сделали побольше снимков. Эти снимки будут полезны для агитации в армии. От одного из солдат мне стало известно, что найдены останки как минимум тридцати детишек, исключительно Белых, и два живых ребенка были привязаны к трубе в углу. На заднем дворе был устроен самодельный гриль, возле которого возвышалась большая куча маленьких косточек – тщательно обглоданных. Все это мы тоже сфотографировали. Я работал, в основном, в Не кварталах, но от наших товарищей слышал довольно много неприглядных историй о кварталах, где жили Белые и Чикано (Презрительная кличка латиноамериканцев). Правда, ни Белые, ни Чикано каннибализмом не занимались (в этом отношении Не особая раса), но что касается убийств из-за еды, их было немало. Когда Не банды захватывали районы Белых и вламывались в дома Белых, то вели себя со звериной жестокостью, особенно в кварталах побогаче, где дома стоят на довольно большом расстоянии друг от друга.

Положительным же было то, что в некоторых по преимуществу Белых районах, где жили в основном представители среднего и рабочего классов, Белые объединялись в отряды, чтобы защитить себя от Не и Чикано. Это внушает надежду, но удивляет, если учесть, как здешние идиоты голосовали на всех последних выборах. Неужели многолетнее Е промывание мозгов оказалось бессильным перед Белыми массами?

Если честно, то боюсь, оно все же не прошло бесследно для многих. В районах, например, со смешанным населением Белые очень пострадали в последние десять дней, но даже пальцем не пошевелили, чтобы помочь себе. Без оружия, правда, самозащита зависит от количества защищающихся – и еще от воли к жизни. Хотя всего в нескольких смешанных районах Белых было меньше, у них уже нет осознания своей принадлежности к особой расе, нет чувства общности, которое все еще есть у Не и Чикано.

Важно и то, что многие убеждены, будто самозащита – это «расизм», и они больше боялись стать «расистами» (даже подумать так о себе), чем умереть. Даже когда Черные банды забирали их детей и на их глазах насиловали их женщин, они не оказывали значительного сопротивления. Вот что отвратительно!

Мне трудно жалеть Белых, которые даже не попытались защитить себя, и еще труднее понять, почему мы должны рисковать собой и даже умирать ради спасения слюнтяев от участи, которую они заслужили. И все-таки как раз в смешанных районах у нас больше всего проблем, и риска тоже!

Нам не хочется стрелять в толпу, если есть опасность попасть в Белых так же, как в не-Белых, и ублюдки сразу все поняли, а теперь этим пользуются. В некоторых кварталах нас встречает такое сопротивление, что почти невозможно добиться цели и отделить Белых от не-Белых. Еще одна почти неразрешимая проблема заключается в том, что в этом регионе много людей, которых неизвестно к кому причислять – к Белым или не-Белым. Процесс ассимиляции здесь зашел так далеко, что не знаешь, где провести черту, до того много смуглых и кудрявых особей любого роста и объема мельтешится кругом.

Тем не менее, черту проводить надо – и, не теряя времени! У нас нет возможности накормить всех, и если мы не хотим массовой смертности среди Белых, то должны как можно скорее переселить их в те зоны, где есть электричество, вода, еда и все остальное, необходимое для жизни. А всех других нам надо тем или иным способом изгнать с нашей территории. Чем дольше мы медлим, тем более неуправляемым будет население.

В сущности, мы неплохо справились с концентрацией Не в специально выделенных для них местах. Около восьмидесяти процентов находятся в четырех небольших анклавах, и, насколько я понимаю, первый большой конвой сегодня вечером уже отправится на восток. Остальных мы так напугали, что они не смеют высунуть нос из дома. Нам не до них, и, насколько мне известно, мы еще не начинали массовых арестов или других акций против Е и других враждебных элементов. Сначала надо разобраться с Не!

Глава XXII

19 ИЮЛЯ 1993 ГОДА.

В последние пять дней я был свидетелем, скорее всего, самого массового переселения людей в истории: я имею в виду эвакуацию Не, метисов и «лодочников» из южной Калифорнии.

Мы отправляем их на восток больше, чем по миллиону в день, а им нет конца.

Однако сегодня на собрании я узнал, что завтра как будто последний день такой массовой эвакуации. Потом будем переправлять за пределы нашей территории. Всего по несколько тысяч за раз, тем временем продолжая обследовать нетронутые нами районы и заканчивая процесс разделения рас. На меня и моих людей возложена обязанность обеспечить транспортом тех, кто не может идти на собственных ногах. Поначалу нам приходилось использовать большие грузовики и трейлеры, способные перевезти пару сотен людей за один раз, а потом стали брать все, что оказывалось поблизости, для эвакуации Не и Чикано. составляя колонны из шести тысяч машин.

В первое время мы старались проследить, чтобы горючего во всех машинах было ровно столько, сколько надо на дорогу в один конец, до вражеской территории, но на это уходило слишком много времени, и мы стали исходить из того, что горючего должно хватить на поездку. Вчера нам стало не хватать грузовиков, поэтому сегодня мы весь день ездили на легковых автомобилях.

Свои триста человек я разбил на тридцать отрядов.

Каждый отряд подбирал для себя примерно по пятьдесят молодых добровольцев из Не (обещая их накормить), которые заявляли, что умеют заводить машину.

После этого наши отряды начали перегонять любые припаркованные машины от «фольксвагенов» до «кадиллаков», которые удавалось завести, и в которых была хотя бы четверть бака бензина, на места Погрузки. Там наши добровольные угонщики машин из Не сажали беременную Не или старого калеку за руль и набивали салон таким количеством хромых, больных, увечных не-Белых, сколько автомобиль мог увезти (иногда клали их друг на друга на крышу и на крылья), и отправляли в путь. А сами возвращались за следующей партией машин. Меня поразило, до чего грубо наши Черные добровольцы обращаются со своими соплеменниками. Некоторые старики, которые не могли постоять за себя, были на краю смерти от истощения и обезвоживания, тем не менее, добровольцы пинали их и битком набивали в машины, так что мне становилось не по себе, когда я видел это. Сегодня, не успел переполненный «кадиллак» двинуться с места, как древний Не, не удержавшись, упал с его крыши и так ударился головой о землю, что его череп раскололся, как яйцо, а Не разразились хохотом, словно ничего смешнее не видели в жизни.

У нас опасная работа. Мы ужесточили все правила безопасности, но рисковали сверх всякой меры.

Сотни раз Не могли перебить нас, потому что нас очень мало и нам часто приходится работать в окружении Черных, не имея надежного тыла на случай опасности.

У меня нет достаточно людей, чтобы исправно выполнять свою работу, к тому же нам приходится работать по восемнадцать часов практически без перерывов, пока мы не свалимся с ног. Хорошо, что завтра последний день, потому что у моих людей силы уже на исходе – а может быть, и удача тоже! Пока что мы потрудились на славу! Нам удалось перевезти около полумиллиона не-Белых, которые не могли идти сами. Теперь за каждого из них отвечает Система – а их надо накормить, одеть и куда-то поселить, да еще обеспечить им медицинскую помощь.

Вместе с семью миллионами здоровых Не и Чикано, которых мы тоже выслали, они доставят немало хлопот властям!

Эта эвакуация – тоже одна из форм войны: демографическая. Мы изгоняем не-Белых с нашей территории на вражескую и тем самым достигаем еще двух, дальних целей – перегружаем уже подорванную экономику Системы и создаем невыносимые условия жизни для Белых на приграничных землях. Даже после того, как переселенцев расселят по стране, они на двадцать пять процентов увеличат не-Белое население вне Калифорнии. А «братство» в таких объемах будет трудно переварить даже самым идеологически обработанным Белым либералам. Примерно час назад по дороге на собрание я посмотрел с высоты на главную дорогу, по которой осуществляется эвакуация не-Белого населения из Лос-Анджелеса. Солнце уже зашло, однако еще не стемнело, и меня привело в ужас зрелище чудовищного потока, движущегося на восток. На сколько хватало глаз, растянулась мерзкая людская река. Попозже мы включим освещение, и эвакуация будет продолжаться всю ночь. Утром, думаю, количество идущих самостоятельно сократится, и тогда опять возобновится движение транспорта. Уже в самом начале мы обнаружили, что, если перегонять людей днем, они мрут, как мухи.

Зрелище черной движущейся людской массы пробудило во мне всепоглощающее чувство радости оттого, что она движется прочь, вон с нашей территории. Но стоило мне надумать, что я мог бы оказаться на другом конце пути, и вся эта масса приближалась бы ко мне, и меня охватила дрожь. Будь у властей выбор, они повернули бы Ни обратно, загородив им дорогу при помощи автоматов. Но границу охраняют в основном не-Белые войска, которым не дашь приказ стрелять в не-Белых переселенцев. С тех пор, как мы начали эвакуацию Не и Чикано, власти так и не нашли способа остановить ее. Они попались в ловушку собственной пропаганды, объявляющей всех этих существ «равными», имеющими «человеческое достоинство» и т.д., вот и приходится соответственно обращаться с ними. Да, сэр, у нас полный порядок, зато в других местах становится Чернее с каждым днем!

Доказательством этого является поток Белых беженцев с востока в наши места. Десять дней назад их было около ста человек в день, а теперь стало несколько тысяч. Наши пограничники пропустили за все время около двадцати пяти тысяч Белых на нашу территорию.

Большинство из них бежит от Черных солдат и выселенных нами Не и Чикано, которые наводнили приграничную зону. Если им легче бежать на запад, а не на восток, пусть бегут на запад.

Однако около десяти процентов беженцев не из приграничной зоны. Это Белые добровольцы, которые сочли для себя необходимым присоединиться к нам. Некоторые добирались с самого Восточного побережья – целыми семьями и поодиночке, приняв решение, едва стало очевидно, что у нас здесь и в самом деле революция.

24 ИЮЛЯ.

Ну и дела! Кажется, я становлюсь на все руки мастером. Только что вернулся в штаб из поездки на большую электростанцию недалеко от Санта-Барбары. Там случались сбои, лишавшие нас электричества чуть ли не каждый день, вот мне и пришлось сначала выяснить причину этого, а потом устранить ее с помощью ремонтной бригады. Мне будет намного легче, когда мы наведем тут порядок, и те люди, которые занимались подобными делами, вернутся к своим обязанностям.

Однако не будем забегать вперед. Сначала порядок и еда. Порядка пока еще нет, зато еды как будто ввозится в город достаточно, чтобы люди не голодали. Теперь, после того как я побывал в Санта-Барбаре, у меня есть некоторое представление о том, как нам это удается. За пределами Лос-Анджелеса я видел сотни отрядов, состоящих из Белых подростков, которые работали в садах, с песнями маршировали по дорогам, неся на плечах корзины с фруктами. Все они были загоревшими, счастливыми и здоровыми. Ничего похожего на голодный и неспокойный город!

Я попросил шофера остановиться, когда мы встретили отряд из примерно двадцати совсем юных девушек в грубых рабочих рукавицах, шортах и майках. За старшую у них была веснушчатая девчушка лет пятнадцати с косичками, которая радостно сообщила, что их отряд называется лос-анджелесская Продуктовая Бригада № 128, Они только что отработали пять часов на сборе фруктов и теперь шли на обеденный перерыв в свой палаточный лагерь. Что ж, подумал я тогда, это еще не бригада, но все же организационная работа среди гражданского населения идет куда успешнее, чем я полагал. Девчушка, естественно, была слишком юна для членства в Организации и, как скоро выяснилось, совершенно невежественна в вопросах политики. Одно она знала твердо – в городе плохо, – поэтому, когда милая дама с повязкой на рукаве заговорила с ней и с ее родителями в пункте раздачи еды и сказала, что подростков, которые добровольно отправляются на сельские работы, будут хорошо кормить и содержать в нормальных условиях, все согласились с тем, что надо ехать. Это было неделю назад, а вчера она была назначена старшей в группе девочек. Я спросил, что она думает о своей работе. И она ответила, что работа тяжелая, но она знает, как важно для нее и остальных девочек собрать побольше фруктов, чтобы их родители и друзья, остававшиеся в городе, не голодали. Взрослые, которые были в их лагере, объяснили им, какая на них лежит ответственность. Рассказывали ли им о необходимости революции? Нет, ей ничего об этом неизвестно, разве что рабочие из Чикано покинули ферму и теперь Белым приходится делать их работу. Но это, наверно, неплохо, как ей кажется. Кроме этого, всех девочек учили, как работать на ферме, да еще вечером, когда они собирались вокруг костра, то разучивали рабочие песни и слушали лекции по гигиене.

Неплохое начало для двенадцати-пятнадцатилетних подростков. Для настоящего образования еще будет время. Лишь бы взрослые не подвели!

Жаловались девочки только на еду, хотя ее было много. Мы им давали лишь фрукты и овощи; не было ни мяса, ни молока, даже хлеба и того не было. Очевидно, у товарищей, которые организовывают продуктовые бригады, тоже хватает проблем. В обмен на дюжину яблок мы отдали девочкам ящик консервированных сардин и несколько коробок с крекерами, которые были у нас в машине, и обе стороны расстались, довольные друг другом. В горах севернее Лос-Анджелеса мы увидели длинную колонну, строго охраняемую солдатами и членами Организации. Неторопливо обгоняя ее, я внимательно вглядывался в арестованных, стараясь понять, кто они такие. Очевидно, что они не принадлежали ни к Не, ни к Чикано, но лишь немногие могли назвать себя Белыми. У многих был Е тип лица, а у других черты лица или волосы выдавали их Не происхождение. Потом колонна, растянувшаяся на несколько миль, свернула на малоприметную тропу рейнджеров, исчезавшую в каменном каньоне.

В ней было не меньше пятидесяти тысяч мужчин и женщин, по крайней мере, в той ее части, мимо которой я проехал. Вернувшись в штаб, я спросил о странной колонне.

Определенного ответа мне никто не дал, хотя все сходились на том, что это были Е и люди смешанного происхождения, но слишком светлые, чтобы их эвакуировать на восток. И я вспомнил то, что удивило меня несколько дней назад, – как отделяли очень светлых Не – неотличимых от Белых, октеронов и квартеронов Азиатского и Африканского происхождения, от остальных, когда всех сгоняли в одно место перед отправкой на восток, теперь я, кажется, понял. С помощью явно выраженных не-Белых мы хотим усилить расистское давление на Белых вне Калифорнии, где нам совсем не нужны почти Белые помеси – кстати, всегда есть опасность, что они потом «назовутся» Белыми. Лучше разобраться с ними сейчас, пока они в наших руках. Скорее всего, поход в каньон к северу от Лос-Анджелеса был путешествием в один конец!

Очевидно, что у нас еще много работы. Мы очистили Не районы, и районы Чикано, и, конечно же, Е кварталы, но остались районы, включая почти половину города, где власть не в наших руках и где царит настоящий хаос. Тамошние Е ведут пропаганду среди реакционно настроенных Белых и с каждым днем становятся все бесстыдней.

Кое-где вообще не прекращаются демонстрации и бунты, а Е используют листовки и другие средства, чтобы пожар разгорелся и в других местах. С пятницы снайперы убили уже четырех наших товарищей.

Надо что-то делать, и побыстрее!

25 ИЮЛЯ.

Сегодняшний день приятно не похож на другие: я только и делал, что интервьюировал добровольцев, которые пришли на нашу территорию после Четвертого июля, чтобы отобрать человек сто для отряда специального назначения, который будет вести постоянные инженерные и ремонтные работы, до сих пор находившиеся исключительно в моем ведении и ведении моей команды.

Я беседовал с людьми, уже прошедшими первичный отбор, получившими специальное образование и работавшими инженерами или менеджерами в промышленности. Передо мной прошли примерно триста мужчин, а еще с ними около сотни жен и дети, а это показатель реального вливания свежей крови в наш регион. Не знаю, сколько у нас сейчас таких людей, но знаю, что Организация в несколько раз увеличила свою численность в Калифорнии за последние три недели – а ведь мы принимаем совсем немногих в свои ряды. Большинство или вошло в рабочие бригады, в основном сельскохозяйственные, или, если говорить о мужчинах призывного возраста, получило форму и винтовки, добытые нами в арсенале Национальной Гвардии. Таким образом, мы постепенно увеличиваем надежность, если не профессионализм нашей армии. Многие из «новичков» почти или совсем не имеют представления о воинской службе, к тому же, пока у нас нет возможности дать им идеологическую подготовку, которую получают все новые члены Организации, и все-таки они, как правило, больше симпатизируют нам, чем солдаты. Поэтому мы стараемся как можно быстрее интегрировать их в регулярные воинские части.

Я расспрашивал людей, с которыми беседовал сегодня, об их житье-бытье и семейном положении, а не только о профессиональных знаниях и навыках.

Почти всех поселили в недавно освободившихся домах в бывшем Черном пригороде Лос-Анджелеса с южной стороны. Организация устроила там в маленьком особнячке штаб-квартиру, и в этом особнячке я сегодня работал. Мне почти не пришлось выслушивать жалобы, хотя все до одного упоминали о жуткой вони в домах, в которых их поселили. Некоторые дома до того провоняли, что в них нельзя было находиться. Однако люди с энтузиазмом взялись за работу и дезинфицировали, скребли, красили с таким упорством, что уже через пару дней перемены были налицо. Я устроил инспекционную поездку, и до чего же приятно было увидеть милых Белых детишек, тихо игравших там, где прежде властвовала орда юных вопящих Не. Примерно две дюжины родителей еще работали возле домов, приводя в порядок территорию. Они собрали небольшую кучу мусора: пивные банки, пачки от сигарет, пустые картонные коробки, разбитую мебель, испорченные приборы. Две женщины размечали довольно большой участок пустоши, огораживали его и копали землю под будущий общий огород. На окнах, прежде знавших лишь рваную бумагу, теперь висели яркие занавески – думаю, сшитые их собственными руками из покрашенных простыней. На подоконниках, где всегда стояли лишь пустые бутылки, теперь красовались горшки с цветами. Большинство из теперешних жителей домов приехали сюда едва ли не с пустыми руками, бросив все и рискнув своими жизнями ради того, чтобы быть с нами. Стыдно, что у нас нет возможности сделать для них больше, однако, это те люди, которые сами умеют о себе позаботиться.

Одного из первых добровольцев я отобрал сегодня утром, чтобы он нашел где-нибудь подходящий грузовик для перевозки мусора, а также для ежедневного снабжения нас едой из ближайшего центра, где распределяют продукты, а это примерно в шести милях от нас. Он должен отвечать за рабочее состояние грузовика и за бензин, который ему придется доставать самому, пока у нас не появится время для налаживания новой системы распределения топлива. Ему около шестидесяти лет, и прежде он был владельцем фабрики по производству синтетических материалов в Индиане, но здесь он счастлив быть и мусорщиком!

К тому времени, когда положение в городе нормализуется, жителей в нашей части Калифорнии станет немного меньше половины по сравнению с тем, что было месяц назад. Для новоприбывших у нас более чем достаточно жилья, и мы, наверно, снесем часть жилых и нежилых домов в Лос-Анджелесе, посадим деревья и устроим тут парковую зону. Но это в будущем, а ближайшая цель – временно устроить прибывших к нам людей в местах, которые надежно отделены от тех, где еще остаются очаги напряженности.

Но даже то малое, чего мы уже достигли, наполняет меня гордостью и счастьем. Это же чудо – гулять по улицам, которые всего несколько недель назад были заполнены Не, вечно болтавшимися на перекрестках и перед подъездами домов, и видеть только Белые лица – чистые, счастливые, улыбающиеся лица людей, уверенных в своем будущем! Мы готовы на любые жертвы, лишь бы победно завершить революцию и обеспечить достойное будущее и им, и девочкам из лос-анджелесской Продуктовой Бригады № 128, и миллионам других людей в нашей стране!

Глава XXIII

1 АВГУСТА 1993 ГОДА.

Сегодняшний день был Днем Веревки – мрачный, кровавый день, но неизбежный. Вечером же в первый раз за много недель мирно и спокойно во всей южной Калифорнии. Зато ночь наполнена ужасом, он исходит от десятков тысяч фонарных столбов и деревьев, на которых покачиваются жуткие трупы. На освещенных местах их видно повсюду. Даже светофоры на перекрестках не остались незадействованными, и на каждом углу, который я сегодня вечером проходил мимо по дороге в нашу штаб-квартиру, тоже было по трупу, по четыре на каждом перекрестке. На единственной эстакаде всего в миле отсюда висят тридцать трупов, и у каждого на груди плакат со словами: «Я предал мою расу». Два или три – в профессорских мантиях, и все, по-видимому, из университетского кампуса. В кварталах, где мы пока еще не восстановили электроснабжение, трупы менее заметны, но ощущение витающего в воздухе ужаса там даже сильнее, чем в освещенных местах. После собрания мне пришлось пройти два неосвещенных квартала между штаб-квартирой и моим домом, и как раз посередине мне привиделся человек, якобы стоявший напротив меня.

Он молчал, и его лицо скрывала тень от кроны большого дерева, нависавшей над тротуаром. Пока я приближался к нему, но он не сделал ни одного движения, хотя загораживал мне дорогу.

Опасаясь нападения, я вынул пистолет из кобуры. Когда же я был уже на расстоянии десятка шагов, человек, который как будто смотрел в другую сторону, начал медленно поворачиваться. Что-то неописуемо страшное было в этом, и я застыл на месте, пока он продолжал медленно поворачиваться. Легкий ветерок зашумел в листьях над нашими головами, и неожиданно лунный луч, найдя лазейку между ветками, упал прямо на молчавшего человека передо мной. Первое, что мне бросилось в глаза, был плакат, на котором большими печатными буквами было написано: «Я осквернила мою расу». Над плакатом я увидел распухшее багровое лицо молодой женщины с выкатившимися глазами и открытым ртом. И, наконец, мне удалось разглядеть натянутую тонкую веревку, исчезавшую в листве. Очевидно, веревка немного соскользнула вниз или ветка согнулась, отчего труп касался тротуара, и складывалось впечатление, будто он, как живой человек, стоит на своих ногах.

Меня передернуло, и я поспешил уйти. Сегодня вечером таких женских трупов в городе можно насчитать много тысяч, и у всех одинаковые плакаты на груди. Это Белые женщины, которые были замужем за Не, Е и другими не-Белыми мужчинами или просто жили с ними.

Мужчин с плакатами «Я осквернил свою расу», тоже хватает, но женщин в семь-восемь раз больше. С другой стороны, около девяноста процентов трупов с плакатами «Я предал свою расу» – мужские, так что в результате число тех и других примерно одинаковое.

Те, что с плакатами «Я предал свою расу», политики, адвокаты, бизнесмены, телевизионщики, репортеры, судьи, университетские преподаватели, школьные учителя, «общественные деятели», чиновники, священники и все прочие, кто из карьерных, статусных или каких-либо еще соображений помогал в осуществлении расовой программы Системы. Система заплатила им тридцать сребреников. Сегодня мы тоже им заплатили.

Все началось в три часа ночи. Вчера было особенно много беспорядков, спровоцированных Е, которые, вооружившись мегафонами, подстегивали толпу на наших товарищей и подстрекали ее забрасывать солдат камнями и бутылками. В толпе кричали: «Покончить с расизмом!« и «Вечное равенство!« и другие пропагандистские лозунги, которым этих людей научили Е. Мне припомнились массовые демонстрации времен Вьетнамской войны. Что-что, а это Е умеют.

Но к трем часам ночи толпе надоела эта оргия насилия и зла, и все разбрелись по своим постелям – все кроме особенно твердолобых, которые включили на всю мощь репродукторы с вражеским вещанием – от концертов рок – музыкантов до призывов к «братству».

Отряды наших солдат, которые заранее сверили часы, одновременно и неожиданно появились сразу в тысяче кварталов, в пятидесяти районах, и у каждого начальника отряда был длинный список с фамилиями и адресами. Музыка тотчас стихла, и вместо нее послышался шум проломленных дверей, когда в них ударили крепкими ботинками.