Генерал удержал сына.

– Не твоя война? Ублюдок! Может, это не твоя страна?

– Моя единственная страна – это горы, – с трудом проговорил Агустин.

– Дайте я снесу ему башку, отец… то есть генерал.

Миранда с неудовольствием перевел взгляд на сына и заметил, что тот что-то вертит в руке.

– Рядовой, что у тебя там?

– Это… просто фотография, которую я нашел.

Миранда протянул руку. Хуан отдал карточку. Генерал внимательно изучил ее и не спеша присел на корточки перед пленником:

– Кстати, свинопас. Где твоя дочь?

– Не знаю.

– Хлоя, так ведь? В поселке мне сказали, что ты держишь ее под замком. И что она красотка.

– Ради всего святого, она всего лишь девчушка.

– А я всего лишь мужчина, – рассмеялся генерал. – Где она?

– Не знаю.

– Убейте его, отец. То есть генерал.

– Заткнись уже, идиот!

Миранда приблизился к Агустину почти вплотную:

– Ох уж эти дети, правда? Потерпеть не могут. Тебе тоже непросто со своей? Да, знаю, с женщинами все по-другому. Все гораздо сложнее, но в итоге нужно всего лишь подыскать им хорошего мужчину, и тогда уже можно не беспокоиться, правда? Если хочешь, я могу попросить своего сына, чтобы он ее научил кое-чему. Он не семи пядей, но уж оприходовать-то ее сумеет, правда? Наверняка ей нравится, когда с ней обращаются, как со зверьком, а? Наверняка она рада будет раздвинуть ноги перед моими солдатами…

Пока он говорил, Хуан облизывался, положив руку на ширинку. Агустин с ненавистью посмотрел на Миранду:

– Нужно быть либо идиотом, либо психом, чтобы назначить тебя командиром. Ты настоящее дерьмо.

Остальные солдаты, десять человек, вернулись, обыскав амбар и окрестности. Они ничего не нашли.

– Я же говорил, – отметил Агустин, – я никого не прячу.

Миранда вздохнул с неудовольствием, доставая из кобуры пистолет:

– И почему из-за ублюдков вроде тебя мне приходится делать то, что я не люблю?

Бах! Звук выстрела донесся до ушей Хлои, которая застыла в своем укрытии, увидев, как отец рухнул на пол.

Бах! Бах! Бах! Три выстрела в упор, кровь забрызгала сапоги генерала.

Хлоя почувствовала, как сдавило грудь, руки судорожно тряслись. Вот так вдруг меняется жизнь одного человека? Вот так вдруг обрывается жизнь другого? До слуха Хлои донеслось нечто, что вывело ее из оцепенения. Нечто, что вернуло огонь в ее похолодевшее сердце. Через весь луг до нее донеслись отвратительные отзвуки гадкого смеха Хуана. Она уже слышала его и на этот раз не собиралась спасаться бегством.

Хлоя высунулась из-за камня и увидела, как Хуан плюнул в безжизненное тело отца и еще раз пнул напоследок. Взгляд у нее стал острым, исполнившись гнева. А взгляд Хлои обладал способностью направить пулю туда, куда он устремлен. Она смахнула слезы и прицелилась.

Под навесом Миранда убрал еще дымящийся пистолет в кобуру и приказал сыну молчать. Он тоже не выносил его смеха.

– Отец, а правда, что ты сказал о его дочери? Можно мне будет с ней поразвлечься? Правда? Приказать, чтобы ее нашли? Я могу спросить в посел…

Миранда услышал пронзительный свист, и в следующий миг в лицо ему брызнула кровь сына. В горах прокатился грохот, и через мгновение тело Хуана повалилось к ногам его отца. Миранда растерянно смотрел, как сын зажимает пальцами сонную артерию в бесполезной попытке удержать жизнь. В глазах генерала были тоска и замешательство, но с губ не сорвалось ни звука.

– Там, там! – крикнул один из солдат, пригнувшись. – За камнем!

Хлою обнаружили раньше, чем она рассчитывала. Она спряталась, пули ударялись о камень, откалывая от него кусочки. Хлоя собралась с духом, сделала пару глубоких вдохов.

– Это кролики, просто кролики… – бормотала она.

Когда выстрелы смолкли, она на мгновение высунулась. Хлоя управлялась с винтовкой гораздо лучше, чем солдаты. Двумя выстрелами она сразила тех двоих, что стояли ближе, и еще двумя заставила остальных спрятаться в надежде спастись.

Хлоя уже решила выбежать, когда встретилась взглядом с генералом Мирандой – он один остался стоять, не таясь, и смотрел на нее таким же яростным взглядом, как она на него.

Миранда достал пистолет и несколько раз выстрелил в Хлою, скачками несшуюся к следующему камню. Все напрасно, Хлоя была слишком далеко для такого короткого ствола. А вот у Хлои… Она могла быстро со всем этим покончить. Она отложила бегство и прицелилась в Миранду, а солдаты взяли на прицел ее.

Началась безумная перестрелка. Пули свистели совсем рядом. Одна угодила в камень, за которым укрылась Хлоя, и осколок отскочил ей в лоб. Было больно, Хлоя знала, что рано или поздно в нее попадут, но не хотела думать об этом, пока могла достать пулей грудь негодяя.

Хлоя выжидала удобный момент. У нее не было права на ошибку. Хлоя прицелилась с необычайным спокойствием; из носа текла струйка крови. Генерал Миранда бежал на нее, паля из пистолета. Хлоя выдохнула, сосредоточилась и выстрелила. Генерал упал в высокие луговые травы, солдаты растерянно переглянулись.

Воспользовавшись замешательством, Хлоя подхватила своих кроликов и помчалась вниз по склону, пули свистели вокруг. У нее был еще шанс спастись. Никто из солдат не знал горы так, как она. Они убили ее отца. Отец… “Ты должна выжить сегодня, чтобы сражаться завтра, – твердила про себя Хлоя, по щекам текли слезы. – Ты должна выжить сегодня, чтобы убить их всех”.



Миранда поднялся. Лицо перекошено от гнева, из раны на левом плече хлещет кровь. Он был один, весь его отряд отправился в погоню за девушкой. “Женщина со снайперской винтовкой? – думал он. – Неужели такое бывает?” Она попала его сыну в шею с первого выстрела, с расстояния более ста метров, не говоря уж о тех двоих. Он доковылял до тела Хуана. Смерть не стерла испуганное выражение из его пустых глаз. Миранда испустил душераздирающий крик, раскатившийся эхом по горам. Затем без сил рухнул на колени подле тела. Окровавленные пальцы сына сжимали фотокарточку, найденную в доме Агустина. Миранда взял ее и всмотрелся. Это была она. Снайпером была она. Его взгляд скользнул от безжизненного тела сына к безжизненному телу Агустина.

– Я устрою на твою дочь охоту, как на дикого зверя. Слышишь меня, свинопас? Потом я спущу с нее шкуру и провезу по всем деревням до самой столицы. Клянусь, что я не успокоюсь, пока не сделаю этого.



Солдаты гнались по пятам за Хлоей. Ей не удалось сбить их со следа. Понимая, что не сможет убежать, что падает с ног от усталости, она сжалась в комок за стволом дерева и стала ждать. С трудом переводя дыхание, но стараясь не выдать себя, бесшумно перехватила винтовку и убедилась, что та заряжена.

Несколько минут – и она услышала своих преследователей, их тяжелое, хриплое дыхание.

Хлоя осторожно выглянула – семеро солдат рассыпались цепью, прочесывая лес. Они приближались к ее дереву, и Хлоя все яснее понимала, что надежда остаться в живых невелика. Но перед смертью она заберет с собой стольких, скольких сможет.

Их разделяло метров двадцать. Четырнадцать, тринадцать, двенадцать… Пора. Она готова была выскочить из укрытия, когда чья-то рука крепко схватила ее, зажав рот. Дернувшись, Хлоя увидела мужчину, чье лицо было наполовину скрыто шарфом; жестом он призывал к молчанию. Его глаза внушали доверие. Хлоя кивнула, и мужчина отпустил ее, подмигнув. А затем засвистел щеглом на весь лес.

Почти тут же раздались крики, выстрелы, еще выстрелы, потом лес снова затих. Хлоя осторожно высунулась и увидела, что все солдаты лежат на земле. А вокруг стоят шесть человек решительного вида. Все закутаны до бровей, все вооружены.

– Все хорошо? – спросил тот, что в шарфе.

Хлоя растерянно кивнула. Похоже, это тронуло ее спасителя:

– Не бойся, мы тебе не враги.

– Кто вы?..

– Меня зовут Паскуаль. А это Невидимки.

Невидимки, обшарив тела солдат и забрав все необходимое, подошли к Паскуалю и Хлое. Один из них буркнул:

– Надо уходить. Это люди Генерала Границы.

– Вот дерьмо, – бросил другой.

– Он мертв, – вмешалась Хлоя.

– Кто? Генерал?

Хлоя кивнула, послышались смешки. Паскуаль посмотрел на нее с интересом:

– Правда мертв?

– Я так думаю…

– Ты видела, как он умер?

– Я… я выстрелила в него. Он упал, и… и… я не уверена.

– Не волнуйся, – покровительственно сказал Паскуаль.

– Послушай, детка, – сказал третий, – какого черта за тобой гнались солдаты?

Хлоя опустила голову. Она еще не осознала случившееся. Похоже, один Паскуаль понимал, что произошло.

– У нас еще будет время на вопросы, – сказал он. – Сначала нужно отвести ее в надежное место. Опасно ходить одной по этим горам.

– Я не хочу в надежное место! Я хочу воевать!

– Черт, вот это девчонка! – рассмеялся кто-то, у кого на лице волос было больше, чем на голове.

– Я не девчонка! – вскинулась Хлоя.

– В любом случае решать будет Тео, – примиряюще сказал Паскуаль.

– Никто не будет решать за меня. А тем более кто-то, кого я не знаю.

– Послушай, беляночка… – Какой-то толстячок сделал шаг вперед, но Хлоя его остановила:

– Я тебе не беляночка. – И действительно, Хлоя больше походила на загнанного зверька, чем на растерянную девушку.

– Черт, хорошо хоть, что успели ей жизнь спасти.

– Не обращай внимания. Со временем ты их полюбишь, – шутливо сказал Паскуаль.

Но Хлоя по-прежнему чувствовала себя в опасности. Кто эти люди? Можно ли им доверять? Что можно предпринять? Паскуаль был старше нее, но ненамного. Ему было лет двадцать. Он говорил тоном бывалого человека, и остальные, хотя были старше, слушали его.

Отряд возобновил путь под гору. Хлоя колебалась. Паскуаль вернулся на несколько шагов и со спокойной улыбкой протянул ей руку:

– Пойдем?

И Хлоя пошла.



Через три дня с лишком дошли до тропы, прятавшейся в высокой траве. Казалось, она никуда не ведет, теряясь в густом лесу, но через несколько часов они вышли на поляну и увидели небольшую деревню, едва заметную на северном склоне горы. Дома были того же цвета, что и скалы, и благодаря буйной растительности сливались с пейзажем. Это было идеальное укрытие.

– Дом, милый дом, – сказал один из ветеранов отряда. Он не расставался с красным шейным платком, и все звали его Ред[14].

Все три дня пути Хлоя больше молчала. С ней обращались как с маленькой беспомощной девочкой, и она не возражала, постепенно изучая своих спутников. Паскуаль – с волевым подбородком и ласковым взглядом – был самым ладным. Он почти не отходил от нее. Он один пытался расспросить ее и был предупредителен и добр. Не спускал с нее глаз и Зануда, тоже молодой, но куда менее приятный. Он казался каким-то потерянным и робко отводил глаза, если она ловила его взгляд. Меньше всего ей нравился человек по имени Мус. Когда обсуждали маршрут, опасности, следы и знаки, он пытался верховодить. Но не был настоящим лидером, только хвастался своим огромным мачете, который непрерывно точил и чаще держал в руках, чем в ножнах. Мус отобрал у Хлои винтовку, потому что не доверял женщинам с оружием, чем насмешил Парижа и Версту, которые, как она поняла, были отрядными шутами: один толстый, другой глупый.

Они спустились по склону и вошли в деревню. На улицах было полно женщин и детей, немного стариков и очень мало мужчин. Все были одеты похоже: ткани тусклых цветов – серые, зеленые или коричневые, благодаря которым люди сливались с ландшафтом и были незаметны. Дети крутились вокруг Хлои, словно она была новой достопримечательностью. Мысль о том, что все эти люди живут здесь в безопасности, успокаивала после трех дней напряжения: перед глазами был образ отца, истекающего кровью под навесом.

– Добро пожаловать в Эдем, – приветствовал их, судя по всему, сам Тео.

Он стоял в центре небольшой площади, опираясь на костыли. Длинные спутанные волосы были повязаны узкой лентой, чтобы не лезли в глаза, смотревшие с глубокой печалью, хотя губы его улыбались.

– Меня зовут Тео, я забочусь обо всех этих людях.

– Я…

– Не говори свое имя. Неважно, как ты жила раньше. Здесь все начинают с нуля. (Хлоя кивнула, слегка испуганная столь необычной манерой знакомства.) Не бойся, ты еще успеешь понять, кто ты и чего хочешь.

– Я хочу воевать, – решительно сказала Хлоя.

Тео всмотрелся в нее, пытаясь понять, с кем имеет дело, но внимание Хлои привлекла женщина за сорок, которая была бы очень красива, если бы у нее не было обожжено и парализовано пол-лица. Услышав заявление Хлои, она улыбнулась с гордостью.

– Так, значит, ты хочешь воевать, – продолжил Тео. – Но ты должна знать, что большинство женщин остаются в деревне, чтобы помогать в других делах. Здесь много работы.

– Очень хорошо. Но я не большинство женщин. Я хочу воевать.

– Это не так просто… – Тео умолк, когда женщина с обожженным лицом что-то шепнула ему на ухо. – Я не могу запретить тебе воевать с этой мятежной сволочью. Но я не дам тебе совершить самоубийство. Ты умеешь стрелять?

– Да, – с гордостью ответила Хлоя, не обращая внимания на собравшихся, которые с любопытством перешептывались у нее за спиной.

– Хорошо. Докажи. – Тео знаком приказал мальчишке поставить стеклянную бутылку на край источника.

Хлое велели встать метрах в десяти и дали пистолет.

– Отойдите все! – крикнул какой-то шутник.

Хлоя неловко взвесила пистолет в руке. Прицелилась было, но не могла унять дрожь. Обращаться с пистолетом она не умела. Наконец выстрелила. Бутылка стояла целая и невредимая. Зная, что шансов на успех у нее нет, Хлоя опустила руку.

– Дай мне мою винтовку, – обратилась она к Мусу, который, похоже, наслаждался зрелищем.

– Это не игрушка, детка.

– Отдай, – повторила Хлоя.

– Мус, отдай, – вмешался Паскуаль.

Но тот и с места не сдвинулся.

– Твоя винтовка? – недоверчиво спросил Тео.

– Не знаю чья, но была у нее, когда мы ее встретили, – вставил Ред.

– Точно не ее. Это, черт возьми, снайперская винтовка, – подтвердил Мус.

– Это Мосин-Наган, – добавила женщина, взяв винтовку из рук Муса и завороженно разглядывая. – М91/30, правильно? – заговорщицки спросила она у Хлои.

– Именно так, – надменно ответила Хлоя.

– И ты умеешь с ней обращаться? – В тоне вопроса не было и тени насмешки. Скорее в нем сквозило восхищение.

Хлоя уверенно кивнула.

– Тогда это ее винтовка, – подытожила женщина.

Она могла отдать ее прямо Хлое, но протянула Мусу и взглядом приказала самому вернуть оружие владелице.

Мус вручил винтовку Хлое, проговорив с издевкой:

– Осторожно, эта штука для взрослых. Папочка знает, что ты ее стащила?

Хлоя не поддалась на провокацию. Сноровисто проверив винтовку, она убедилась, что та заряжена и откалибрована. Мус подошел к источнику и заменил бутылку на небольшую фляжку, которую достал из кармана.

– Ладно тебе, Мус, не будь заразой, – упрекнул его Ред.

– Я просто хочу, чтобы было интересно.

– Это же моя фляжка! – обеспокоенно крикнул Зануда.

– Ставлю что хочешь, ничего с ней не случится.

– Тогда поставь свою голову, – предложил Паскуаль.

– Нет, он прав, – пресекла спор Хлоя. – Так гораздо интереснее.

Она развернулась и пошла прочь.

– Куда это она направилась? – удивился толстяк Париж.

Но Хлоя не ответила – она шла, шла и шла.

– Она уходит? – растерялся Ред.

– Нет, – заверила женщина.

Хлоя остановилась метрах в пятидесяти от цели. Столпившиеся вокруг люди расступились. Фляжка была еле видна.

– С такого расстояния невозможно попасть, – сказал кто-то.

– Только людей насмешит.

– Если повезет, промажет и влепит пулю в Мусу, – добавил Париж, глядя на Муса, стоявшего рядом с фляжкой.

Хлоя опустила прицел своей трехлинейки и приготовилась. Ее палец погладил спусковой крючок и легонько постучал по нему, словно отмечая ритм биения сердца. Хлоя выдохнула весь воздух из легких и с силой нажала. Выстрел прогремел среди домов, и пуля вылетела по идеальной траектории, финалом которой была не дурацкая фляжка на краю источника, а бутылка в руках у Муса: она разлетелась вдребезги.

Люди хором вскрикнули и замерли, лишь осколки стекла раскатывались по земле.

Собравшиеся недоверчиво смотрели на Хлою, шедшую меж них с дымящейся винтовкой, как по коридору. Она же следила только за выражением лица Муса. Тот покраснел от ярости.

– Чтоб тебя, чертова девка! – крикнул он, и только трое мужчин да суровый окрик Тео смогли удержать его.

Хлоя спокойно, без тени испуга, подошла к Мусу настолько, насколько позволяли окружающие.

– Скажешь еще что-нибудь о моем отце – на месте бутылки будет твоя тупая башка.

– Ах ты дрянь! – вопил Мус, когда его оттаскивали прочь.

Хлоя отметила особое удовлетворение на лицах женщины с ожогом и Паскуаля, который начинал чувствовать к ней расположение. Хлоя взяла фляжку и бросила Зануде. Тео подошел с суровым видом.

– Не знаю, откуда ты взялась, но мы тут друг в друга не стреляем, ясно?

– Да, сеньор.

– И я тебе не сеньор, черт побери. Я уже сказал, меня зовут Тео.

– Ясно, Тео.

– Хорошо… И еще: тебе придется извиниться. Это приказ. Хоть он и придурок, он лучший наш следопыт.

– Был лучший, – ответила Хлоя.

– Ну и ну, – пробормотал Тео, уходя и поднимая своими костылями облака пыли.

– Не волнуйся, он остынет, – успокоила женщина, внимательно наблюдавшая сцену у Хлои из-за спины. – Но Тео прав. Лучше тебе извиниться, если не хочешь нажить новых врагов.

– Хорошо.

– Ну и вот… Молодец. Добро пожаловать в ряды Невидимок.

– Спасибо… сеньора.

– И не будь слишком сурова к новым поклонникам, – посоветовала та, уходя. Хлоя осталась в центре небольшого кружка.

– Где ты научилась так стрелять? – спросил Паскуаль.

– Папа научил.

– Да уж, вот как надо стрелять, беляночка, – вырвалось у Парижа.

– Я же говорила, не надо меня так называть.

– А как надо? Может, Соколиный Глаз?

– Ты проголодалась? Пить хочешь? – любезно предложил Зануда.

– Нет, спасибо. А кто эта женщина? – спросила Хлоя.

– Вдова, – ответил Паскуаль.

– Вдова?

– Говорят, она первая нашла это место и построила убежище, – пояснил Верста.

– И спасла жизнь Тео, – добавил Париж.

– По правде сказать, никто о ней ничего не знает, кроме Тео. Но говорят разное…

– Разное?

– Про знаменитую шпионку, которую якобы убили мятежники.

– Это она?

– Никто не знает. И все боятся спросить.

– Почему?

– Потому что правило номер один в Эдеме, – провозгласил Зануда, – не спрашивать о прошлом.

– Единственное, что имеет значение, – продолжил Паскуаль, – это что мы здесь в безопасности. Все остальное чепуха.

– Ну что ж, беляночка, пойдем выпьем чего-нибудь за твое здоровье и посмеемся над Мусом, – предложил Париж.

– Я сказала не называть меня беляночкой.

– Тогда Золотая Пуля?

Все с удовольствием рассмеялись, и Хлоя впервые присоединилась к компании. Да, она потеряла все, но теперь с надеждой подумала, что, может быть, и нашла кое-что. Казалось, в таком месте можно остаться. Люди были доброжелательны, помогали друг другу, здесь были женщины, дети… Казалось, им удалось построить нормальную жизнь посреди хаоса. Сможет ли она вести нормальную жизнь? А главное, захочет ли?

10. Рассказ из шести слов

Барселона, 12 января 1939 года
За две недели до входа франкистской армии


Тот день, без сомнения, был самым длинным в моей жизни. А жизнь с юмором, достойным отъявленного циника, распорядилась так, чтобы он выпал после бессонной ночи, в которую я обежал все закоулки города. От моря до горы Тибидабо, от Безоса до Льобрегата[15] – в поисках моего единственного друга. Полито исчез, и отчасти по моей вине.

Я сходил с ума. От него не было вестей несколько дней кряду. Я искал всюду, облазил все тайные укрытия, расспрашивал всех подряд. Его знакомые указывали кто на одно место, кто на другое, но я уже побывал везде и даже следа не нашел. Я хотел найти женщину, продававшую детские ботиночки, – может, она что-то знает, хотя Полито о ней больше не рассказывал. Но и той не было на месте. Только ее мокрая грязная картонка валялась на тротуаре.

Мы с Полито повздорили. Вру. Это я его ударил и до сих пор не могу забыть, как грустно он смотрел на меня, вставая.

Я был тогда слишком зол, чтобы попросить прощения, а он слишком горд, чтобы простить. Он испарился. Я потерял единственного друга. Гораздо больше чем друга. Напарника, товарища, брата…

А вдруг я и правда обречен на одиночество? А вдруг я и правда всегда все порчу? Я отказывался признать, что это моя вина. Зачем он нарушил свое слово?

В моем районе его тоже никто не видел, хотя здесь его уже хорошо знали. Став моим импресарио, Полито переселился ко мне. Квартира была просторная, и было бы странно мне жить в ней одному, а ему по-прежнему ночевать под трибунами стадиона на проспекте Лес-Кортс. Так что мы стали неразлучны.

Мне было хорошо с Полито. Единственная трудность состояла в том, что если ему что-нибудь взбредало в голову, его невозможно было переубедить. В этом отношении он напоминал мне живущую в горах девушку, которую я не мог забыть.

Полито чрезвычайно легко увлекался всем подряд. Случалось ему и падать духом, а кому нет? Но от его безудержного оптимизма не было никакого вреда. Я и сам не был пессимистом, но по сравнению с Полито любой бы выглядел бледно. Думаю, дело было в его андалусийском[16] происхождении, кто знает.

Вечерами мы иногда болтали, пока не уснем, а иногда каждый читал свою книгу. Полито научили читать монахини. Он успел пожить в добром десятке приютов, но когда ноги его вытянулись, не нашлось монашки, которая смогла бы за ним угнаться. Он жил в Севилье, в Мадриде и Валенсии, не считая многочисленных городков, которые уж и не припомню, если я вообще когда-нибудь их запоминал. Я понял, что его выговор – это андалусийский акцент, стершийся почти до полной неразличимости. Он убегал от бед и от войны, пока несколько лет назад не очутился в Барселоне. Он не знал своих родителей, и, хотя не придавал этому значения, мне было жаль человека, у которого никогда не было семьи. Полито настаивал, что родом он ниоткуда, но я всегда считал, что отовсюду.

Благодаря его энергии мы залатали дыру в стене, и ветер уже не свистел ночами среди балок. Теперь свистел только Полито. Я терпеть не мог эту проклятую мелодию и целыми днями требовал прекратить, тогда он выдумывал какое-нибудь дурацкое оправдание, и в конце концов ему всегда удавалось меня насмешить.

Мы обставили свое жилище разными предметами, найденными тут и там. Со временем оно стало похоже на настоящий дом. Наш дом. Сотворенный по образу и подобию нас обоих. Более-менее…

Мой район превратился в его. Ему нравилась эта часть города, нравились люди, и не знаю, каков он был раньше, если даже теперь, когда остальные и улыбаться-то перестали, он светился счастьем. Полито покорил всех, и соседи уже здоровалось скорее с ним, чем со мной.

Он был хуже консьержки: знал всех по именам, улавливал все слухи. Всегда пересказывал мне сплетни и новости, хотя я не просил. У него был талант разговорить любого, но потом он обращался за советом ко мне. Он настолько же уверенно держался на людях, насколько неуверенно наедине.

Я тоже поддался его чарам и рассказал о Хлое. И о нашем с матерью бегстве и ее смерти. Об отце и необходимости ехать в Уругвай. Но хотя мы жили вместе, обедали вместе, ужинали вместе и работали вместе, я не рассказал ему о коробке-копилке, спрятанной в недрах шкафа. Это был не вопрос доверия, скорее… Ладно, пожалуй, это и правда был вопрос доверия, но не по отношению к нему лично. Я не хотел снова оказаться в дурацком положении и приучил себя к мысли, что разочарование неизбежно, если от кого-то ждешь слишком многого. Мне было ясно, что больше я никогда и никому не доверюсь слепо. Но я был молод, и мне еще предстояло узнать, что “никогда” – это очень долго, а “никто” – это слишком многие.

Первое, что я сделал, когда понял, что Полито не вернется, – проверил копилку. Открыл и убедился, что никто ее не трогал. Монеты были на месте, включая медальон Хлои, – с тех пор как он снова попал ко мне, я не носил его на шее, опасаясь встречи с ростовщиком или его приспешниками. Мне стало стыдно, что я усомнился в друге, но это же не я шарил по чужим карманам. Меня раздирали противоречивые чувства. Я ненавидел Полито за то, что он нарушил слово, и в то же время тосковал по нему. Может, не стоило так резко реагировать, но по его вине я потерял работу в таверне Хуанчо и снова оказался на улице. А все из-за чего? Из-за горсти песет, которые он вытащил у нескольких посетителей! Этот паразит чистил чужие карманы, пока я услаждал публику своей игрой на гитаре. Я превратился в сообщника, сам того не ведая. И ведь это благодаря именно мне в таверне Хуанчо было больше посетителей, чем когда-либо.

Нас вышвырнули обоих, и мы правильно сделали, что быстро унесли ноги, пока нас не линчевали. На улице мы поссорились. Полито хотел отшутиться, как обычно, но я вышел из себя и ударил его. С тех пор прошло четыре дня и четыре ночи.

Я был подавлен, измотан, зол. Зол на себя, на него и на всех. А еще мне было грустно… Почему я всегда всех ищу? Почему никто не ищет меня? Я хотел найти Хлою, но сначала отца, а первым делом – выяснить, где Полито. Не проще ли было бы, если бы они сами ко мне пришли?



Я искал всю ночь. Если сначала я беспокоился за нашу дружбу, то теперь – за его жизнь. Может, он попал в беду. Полито не просто был безрассуден, он был настоящий мастер влипать в истории. Обессилев как морально, так и физически, я дошел до угла гостиницы “Мажестик”. Светало, было очень холодно, но мне не хотелось домой.

Я прислонился спиной к стене и скользнул вниз, как любил делать Полито. Взял гитару и стал играть сам для себя. Даже кепку на тротуар не положил. Я играл тихонько, словно дарил последнюю колыбельную городу, который никогда не проснется и навсегда останется таким же тихим и молчаливым.

Я не пел. Не хотелось. Мои холодные пальцы словно сами по себе перебирали струны.

Через полчаса солнечные лучи пробились между домами и легли на вращающуюся дверь отеля. Я знал, что до моего угла они доберутся только к полудню. Солнце мне тоже нужно было искать самому? Да, разумеется. Потому что иногда ты сталкиваешься с чем-то таким, что повинуется универсальному закону, предлагающему тебе два пути: приспособиться или погибнуть. С чем-то неизменным, таким как солнце или время. Как дружба или любовь…

Мне не разрешали играть у входа, но было очень рано, на дворе январь, а главное, солнце светило и для меня тоже. Я встал и перешел улицу, как перекати-поле, которое несет по пустыне. Сел у нижней ступеньки и почувствовал, как солнечные лучи проникают сквозь одежду. Я вспомнил тот день, когда наконец вышел из пещеры и Хлоя отвела меня к огромному камню посреди луга. Ощущения были почти те же, если не размыкать глаз. Если бы она была рядом. Я видел бы ее улыбку, тонул в ее зеленых глазах и чувствовал, как ее волосы щекочут мне нос.

Я сыграл несколько старых песен и стал импровизировать. При мне всегда был блокнот и карандаш, чтобы записывать слова. Мне нравилось творить с нуля. Я гораздо больше боялся концов, чем начал, и так и не знаю, к лучшему это или к худшему. Наконец я запел. Сначала бормотал себе под нос, но потом музыка завладела мной, солнце согрело – рождался новый день, в котором было возможно все. Даже найти Полито.

Город еще спал, когда какой-то человек подошел ко мне неровными шагами. Я вносил кое-какие изменения в свои записи. Видавшие виды ботинки остановились передо мной. Я снова взял гитару и заиграл, надеясь, что упадет монетка-другая. Мне нужно было что-нибудь отправить в желудок, хотя бы для того только, чтобы его обмануть.

– Hey, kid. Do you like coffee?[17]

Еще не подняв глаз, я почувствовал сильный запах спиртного, от которого внутри все скрутило. Передо мной стоял усатый мужчина, высокий и крепкий; похоже, он провел веселую ночь. Я не знал, что ответить, потому что не понял вопроса. Он заказывает песню? Спрашивает дорогу? Кажется, он наконец сообразил, что находится в Испании и я не говорю на его языке.

– Кофе. Ты хочешь?

Хочу ли я кофе? Да я в тот момент был готов на все ради чего-нибудь потеплее собственной замерзшей задницы.

– Кофе? Да, конечно.

– Ok, kid[18]. Ты мне рассказываешь свою историю, а я угощаю тебя кофе.

– Свою историю? – растерянно переспросил я. – Зачем?

– Я очень люблю истории.

– Тогда два кофе. (Тот поднял бровь.) Я очень люблю кофе, – пояснил я.

После этих кратких и плодотворных переговоров он пригласил меня следовать за собой. Я взял гитару, блокнот и последовал за ним по пятам.

Мы вошли в “Мажестик”, и я остолбенел. Я много раз видел его снаружи и пытался представить себе, каков он внутри, но увиденное превосходило все ожидания. Вокруг была необычайная роскошь, приятно пахло и было очень чисто.

– Good morning[19], – сказал сонный администратор за стойкой. Но стоило ему увидеть меня, как он вытаращил глаза: – Эй, ты! Выметайся, бездельник.

Американец сказал ему что-то, по-видимому, очень резкое, потому что тот сжался и немедленно извинился.

– Ты можешь оставить гитару здесь. Он охранять.

Улыбнувшись до ушей, я протянул гитару администратору. Ответная улыбка была натянутой, но гитару он взял и спрятал за сияющей стойкой. Я поспешил за незнакомцем по ковру, который превосходил размерами мою квартиру.

Ресторан “Мажестика” был великолепен. Какой-то человек со скучающим видом играл на фортепиано, и мне стало интересно, сколько ему платят за то, чтобы вот так сидеть на табурете, которого моя задница недостойна, со всей этой едой вокруг, в тепле роскошного зала. Похоже, он не понимал, как ему везет.

Мы подошли к столу, за которым завтракали трое мужчин. Один из них, как ни странно, показался мне знакомым, хотя было невероятно, чтобы мы раньше встречались. Остальные двое были постарше – может, им было около сорока, как и приведшему меня человеку. Они жарко спорили, но мой несуществующий английский не позволял понять о чем. Когда мы сели, один из них прикрыл нос рукой. Сначала я подумал, что это из-за меня: я уже несколько дней не мылся и всю ночь шастал по улицам, разыскивая Полито. Наверное, от меня не слишком приятно пахло, но, по-видимому, еще менее приятно пахло от моего спутника. Единственное, что я понял, это слово виски и его раскатистый смех.

– Это мои товарищи – Герберт Мэтьюз из “Нью-Йорк таймс”, Джеффри Кокс из “Ньюс кроникл” и Роберт Капа, фотограф журнала “Лайф”.

Роберт Капа… Где я слышал это имя? И не случайно ведь он сразу показался мне знакомым. Роберт Капа… Эр Капа? Черт! Конечно! Это он. Мы украли у него фотоаппарат. Точнее, это Полито украл у него фотоаппарат, а я только дал гитарой по голове. Он этого не знал, но, думаю, обрадовался бы, узнав, что вскоре ту же самую гитару в щепы разбили о мою спину.

– Ребята, а это… – Мой спутник посмотрел на меня в замешательстве, сообразив, что понятия не имеет, как меня зовут.

– Гомер, – вежливо подсказал я.

– Гомер? Как греческий поэт? – Снова раздались раскаты смеха. – Ну и как вам такое?

Мэтьюз и Кокс улыбнулись, но Капа смотрел подозрительно.

– Прости, мы встречались? – решился уточнить он.

– Не думаю. – Я сглотнул и с беспокойством отметил, что ответ его не удовлетворил, потому что он продолжал всматриваться в мое лицо.

– Точно? А то мне кажется, что…

– Чего изволите? – Явившийся из ниоткуда официант мгновенно удостоился звания моего ангела-хранителя.

Мой спутник крепко хлопнул в ладоши и заказал два полных завтрака. Ангел исчез так же незаметно, как и появился, а Капа все не сводил с меня глаз. Полный завтрак в “Мажестике” стоил того, чтобы рискнуть и посидеть с ними еще немного.

– Все! Вспомнил! – воскликнул он вдруг. – Это ты! Играешь на гитаре на улице, так ведь?

Вот черт, у меня еще дрожали коленки. Я постарался незаметно принять непринужденную позу и кивнул.

– Я же говорил, что где-то тебя видел! Мне нравится, как ты играешь.

– Спасибо, – ответил я с облегчением.

– Видишь? – вмешался мой спутник. – Теперь нас, настоящих деятелей искусства, за этим столом по крайней мере двое!

Никто не засмеялся его остроте, хотя мне она понравилась. Вдруг все легонько подпрыгнули на стульях от крика, раздавшегося у меня за спиной:

– You bastard![20]

Я обернулся и увидел красивую женщину с вызывающим взглядом и идеальными скулами.

– Гомер, это сеньорита Геллхорн. С утра она обычно не в духе.

– I’ve been waiting all night, asshole![21]

– Она говорит, что ждала всю ночь, – перевел он невозмутимо.

– Придурок, – сказала Геллхорн, дополняя перевод.

Они ругались так же естественно, как другие здороваются, а потом она как ни в чем не бывало села рядом со мной.

Завтрак принесли очень быстро, я набросился на него и жадно ел, пока Геллхорн не призвала меня не торопиться. Она была права. Радоваться мелочам… Я снова забыл об этом. Я выпил три чашки кофе с молоком. А поскольку уговор дороже денег, то рассказал им свою историю, как и обещал. Все внимательно слушали, словно жаждали узнать подробности чужой жизни, чужие приключения… Временами они выражали сочувствие, временами улыбались и обменивались заговорщицкими взглядами.

Естественно, я опустил рассказ о своей встрече с Капой, но в остальном канва моей жизни была перед ними: смерть матери, Хлоя и пещера сокровищ, Томеу, Полито, мой отец, Уругвай, таверна Хуанчо, копилка.

– Вот и все, – закончил я рассказ, делая последний глоток кофе.

– Одиссея Гомера, – сказал Мэтьюз.

– Твоему отцу не было никакого смысла бросать вас и уезжать в Уругвай, – заметила Геллхорн.

– Почему нет? – спросил мой веселый друг. – Должен признать, я тоже подумываю о бегстве, особенно когда ты занудствуешь.

– Это не повод для шуток, – упрекнула она.

– Это не шутка. Кому из нас хоть раз не хотелось исчезнуть.

– Мне вот прямо сейчас хочется, – недовольно возвысил голос Кокс.

– Ну ладно, ладно, не будем. Предлагаю игру, – сказал мой друг, снова перехватывая нить разговора.

– Ты пьян, – засвидетельствовала Геллхорн.

– Это нас немного уравнивает. – Он изобразил барабанную дробь на белой скатерти и объявил: – Рассказ из шести слов!

– О нет, опять… – почти хором отозвались все, присовокупив каждый свое крепкое словцо.

Мой друг подмигнул мне, не удостоив остальных вниманием, поскольку уже выдирал листки из своего блокнота.

– Разве можно написать рассказ из шести слов. – Я засмеялся, ощущая приятную полноту в желудке и в целом удовольствие от жизни.

– Конечно, можно. Лучшие истории как раз те, которые можно свести к хорошему заголовку. Смотри и учись.

– Я не буду играть?

Он раздал четыре листка, пропустив меня и объясняя это тем, что я плохо знаю правила. Судя по названию игры, правила казались довольно очевидными, ну да ладно.

– Не волнуйся, Гомер, всегда побеждает его эго, – утешила меня Геллхорн.

– Знаешь, почему я всегда выигрываю? Потому что только я понимаю главное: в этой игре несказанное важнее сказанного. – Он произнес “не” с особенным удовольствием.

Хотя поначалу, при раздаче бумаги, все ворчали, теперь они сосредоточенно напрягали свои великолепные мозги. В воцарившемся за столом молчании я отметил, что пианист по-прежнему изводит нас своими тоскливыми безжизненными мелодиями. Почему он не выстрелит себе в висок и не избавится от этой пытки?

Мой друг закончил первым. За ним Капа, Кокс и Мэтьюз. Листок Геллхорн остался чистым.

– Кто начнет? – нетерпеливо спросил затейщик.

– “Одинокие ночи всегда были самыми лучшими”, – с вызовом продекламировала Геллхорн. – Да, шесть слов. Сам сосчитаешь или помочь?

– Ты что-то хочешь мне сказать? – Он весело улыбнулся.