Инчунь действительно была плодородным полем. Забеременела в первую же ночь, когда легла ко мне. И забеременела не просто одним ребенком, а двойняшками. Весной следующего года родила от меня мальчика и девочку в родах, которые обычно называют рождением дракона и феникса. Поэтому мальчика назвали Симэнь Цзиньлун, то есть Золотой Дракон, а девочку – Симэнь Баофэн, то есть Драгоценный Феникс. Баба-повитуха говорила, что никогда раньше не видела женщину, столь пригодной для рождения детей. Мол, благодаря широкому тазу и упругому родовому каналу толстенькие младенцы высыпались из ее лона так же легко, как и тыквы из конопляного мешка. Большинство женщин во время первых родов плачет и кричит, а вот моя  Инчунь, как ни странно, ни разу не вскрикнула. По словам бабы-повитухи, ее лицо от начала до конца озаряла таинственная улыбка, – казалось, будто она развлекается. И поэтому баба-повитуха находилась в постоянном напряжении – опасалась, что из лона роженицы появится чудовище.



Рождение Цзиньлуна и Баофэн принесло в наш дом радость. Но чтобы не испугать младенцев и их мать, я велел старому Чжану и его помощнику Лань Ляну купить десять связок фейерверков, количеством в восемьсот штук, и повесить их подальше от дома на южной стороне сельской оборонительной стены, и поджечь. Когда до меня донеслись взрывы фейерверков, я от радости чуть с ума не сошел. А так как я имел странную привычку – любое радостное событие мне хотелось отметить трудом, то, пока трещали фейерверки, я, хлопнув ладонями и засучив рукава, заскочил в хлев и выгреб оттуда десять телег навоза, накопившегося за зиму. Но тут прибежал ко мне сельский мастер «фэншуя» Ма Чжибо, склонный к хитрым мистификациям с духами и демонами, и таинственным тоном произнес: «Меньши – так обычно называли меня люди, – уважаемый брат, в твоем доме роженица, а поэтому тебе не следует разрушать стены и раскапывать землю под новое строительство, а тем более выгребать навоз и прочищать колодец, потому как, если наткнешся на Бога Года, живущего в земле, то накличешь беду на своих детей!».



От таких слов Ма Чжибо я почувствовал на душе холодок, но выпущенную из лука стрелу нельзя вернуть назад. И также любое начатое дело надо довести до конца, а не оставлять на полпути. Поэтому и я уже не был способен выгрузить навоз обратно в наполовину очищенный хлев. Я ответил: «Когда-то люди говорили, что человек, живущий счастливым и удачливым в течение десяти лет, не должен бояться ни богов, ни нечистой силы». Я, Симэнь Нао, был честным в мыслях и делах, поэтому не испытываю страха перед злыми демонами. Так что же произойдет, если я наткнусь на Бога Года? И, в конце концов, это же просто только предостережение Ма Чжибо». Рассуждая так, я выгреб лопатой из кучи навоза странную штуку – то ли кусок застывшего клея, то ли кусок замерзшего жира – прозрачный и одновременно темный, хрупкий и в то же время гибкий. Я отбросил его к стене, чтобы внимательнее разглядеть. Неужели это и есть легендарный Бог Года? И тут я увидел, как лицо Ма Чжибо вдруг побледнело, а его козлиная бородка затряслась. Сложив руки ладонями перед собой, он, пятясь задом к двери, то и дело стал кланяться, потом повернулся и быстро удрал. Я насмешливо сказал: «Если это Бог Года, то его не стоит уважать и бояться! Божество года, Боже! Если произнесу твое имя трижды, а ты не успеешь убежать, то не упрекай меня за грубость!».

« Боже Года, Боже Года, Боже!» – прокричал я трижды, закрыв глаза, а когда открыл их, то увидел, что ничего не изменилось – просто под стеной, рядом с конскими кизяками, ютилась и сама неподвижная мертвая штука. И тогда я размахнулся лопатой и моментально ее уполовинил. Внутри она была такой же, как и снаружи, – похожей на клей или на замерзшее вещество, подобное соку, сочащегося из надреза в стволе персикового дерева. Я подхватил ее лопатой и швырнул через стену загона, где она будет лежать вместе с конскими и ослиными кизяками и, надеюсь, превратится в перегной, благодаря которому в июле кукурузные початки вырастут и будут похожи размерами на слоновьи бивни, а метелки проса в августе – на собачьи хвосты.



Что же касается Мо Яня, то еще молодым в своем рассказе «Бог Года» он написал:

... Я налил воды в большую прозрачную, с широким горлом, бутыль, добавил немного черного чая, коричневого сахара и поставил ее в теплое место за печкой. Через десять дней в ней начал расти какой-то желеподобный гриб. Как только крестьяне услышали об этом, то тут же прибежали посмотреть на него собственными глазами. Ма Цунмин, сын Ма Чжибо, нервозно сказал: «Беда! Это же Бог! Такой же, как тот, который землевладелец Симэнь Нао выкопал в том году». Как современный молодой человек, я верил в науку, а не в духов и демонов, а потому прогнал Ма Цунмина и вынул всё из бутыли, порезал на мелкие кусочки и потушил в горшке. От его непривычного запаха у меня аж слюна потекла изо рта. Я отведал этого блюда, похожего на студень из мяса или соевых бобов, и убедился, что оно очень вкусное и питательное... Съев Бога Года, я за три месяца подрос на десять сантиметров...



Ну и Мо Янь! Еще молодым сумел такое придумать!



Взрывы фейерверков развеяли беспочвенные слухи о том, что якобы Симэнь Нао не способен стать отцом, и люди принялись покупать подарки, чтобы в течение последующих девяти дней поздравлять меня с радостным событием. Но еще не успела забыться эта новость, как за одну ночь во всех селах и городках волости Северо-Восточная Гаоми разошлась новая весть о том, что Симэнь Нао наткнулся на Бога Года, когда вычищал хлев от навоза, И не просто разошлась, а обросла яркими, колоритными подробностями – мол, будто Бог Года, в виде большого мускулистого яйца со всеми семью лицевыми отверстиями, катался туда-сюда по хлеву, пока я не разрубил его лопатой, и в тот же миг из него вспыхнул луч света, который сразу же поднялся в небо. Поэтому, мол, оскорбленный Бог в течение следующих ста дней, наверняка, нашлет на людей ужасное кровопролитие.



Я знал, что на высокое дерево налетает ветер, а состоятельный человек вызывает зависть. Много людей надеялось, что Симэнь Нао споткнется и счастливая судьба отвернется от него. В душе я немного беспокоился, но не терял силы духа. Потому как, если бы боги хотели меня наказать, то зачем послали мне двух очаровательных детей – Цзиньлуна и Баофэн?

........................................



Как только Инчунь меня увидела, ее лицо засияло радостью. А когда с трудом нагнулась надо мной, то я на мгновение представил себе, что в ее животе мальчик с синей родинкой на левой щеке, наверное, потомок Лань Ляня. В моей душе вспыхнуло пламя гнева и унижения, похожее на язык ядовитой змеи. Я был готов убивать и проклинать. Хотел изрубить Лань Ляня на мелкие кусочки. Лань Лянь, ты – неблагодарная тварь, исчадие бессовестного человека! Сначала я постоянно был тебе «приемным отцом», а потом ты стал называть меня «папой». Ну что ж, если я – твой отец, то Инчунь – твоя мачеха, но ты принял ее за жену и прижил с ней ребенка. Ты разрушил прежние правила человеческих отношений и заслужил того, чтобы тебя поразил Бог Грома! Ты заслужил, чтобы с тебя содрали кожу, а внутренности набили травой и превратили в животное, когда попадешь в ад.



Однако на небе и в аду нет справедливости, потому как, совсем  наоборот, в животное превратили меня, Симэнь Нао, который за всю свою жизнь не совершил ничего плохого.



А ты, Инчунь, сколько сладких слов нашептывала мне в душу, особенно в бессонницу? Сколько торжественных клятв в любви ко мне ты дала? И еще не остыли мои кости, как ты забралась в постель к моему работнику. Как может дальше жить такая, как ты, не знающая стыда, развратная женщина? Тебе нужно немедленно укоротить себе жизнь. Я подарю тебе для этого несколько метров белого шелка. Хотя, нет, ты его не достойна! Тебе следовало бы повеситься на окровавленной веревке, используемой для связывания свиньи, приготовленной на убой, перекинув её через балку, загаженную испражнениями крыс и мочой летучих мышей! Советую тебе отравиться, проглотив пятьдесят граммов мышьяка. Или побежать за село и броситься в колодец, в котором топят бродячих собак! В этом мире тебя стоит посадить на деревянного осла и провезти по селу на смех людям, а в аду швырнуть в змеиную яму, предназначенную для наказания распутниц! А потом пустить тебя в круговорот перевоплощений, из которого никогда, даже через десятки тысяч лет, не будет тебе возвращения в человеческое состояние. О-хо-хо!..



Но, к сожалению, в животное превратили меня, Симэнь Нао, честного и порядочного человека, а не мою первую любовницу.



Через силу Инчунь присела на корточки возле меня и старательно вытерла с моего тела липкую жидкость мягким синим полотенцем, от прикосновения которого на мокрой шерсти я почувствовал настоящее удовольствие. Ее движения были такими, что казалось, будто она ухаживает за собственным ребенком. «Какой миленький ослик! Какое красивое создание! Какой он действительно красивый! А какие у него синие-синие-синие глазки... И ушки с пушком...» – повторяла она, а полотенце в ее руках вытирало меня то здесь, то там. Я увидел, что она, как и прежде, относится ко мне хорошо, и в ее душе возрождается любовь. Тронутый ее ласковостью, я почувствовал, как ядовитый огонь злобы во мне медленно угасает, а воспоминания о моем пребывании на земле как человека удаляются и бледнеют. Я обсох и перестал дрожать. Мои кости окрепли, а ноги набрались силы. Физическая сила вместе с желанием побудила меня к ее использованию. «О, это ослик!» – сказала она, вытирая мои половые органы. Меня охватила буря стыда. За одно мгновение перед моими глазами с несравненной четкостью всплыли картины наших любовных утех, когда я был человеком. Чьим сыном я был теперь? Сыном ослицы, что стоит и трясется всем телом? Гнев и возбуждение заставило меня подняться на ноги. Я стоял на четырех ногах, как хлипкий деревянный стул на слишком высоких ножках.



– Он встал! Он встал! – радостно потирая ладони, сказал Лань Лянь.



Он протянул руки и помог Инчунь подняться. Теплый взгляд его глаз, казалось, свидетельствовал о его нежном отношении к ней. И это вдруг напомнило мне одну давнюю историю, когда кто-то намекнул, чтобы я остерегался любовных проделок молодого работника. Возможно, уже тогда они имели сомнительные отношения?



Стоя в свете восходящего солнца того первого дня нового года, я беспрестанно переставлял по земле копыта, чтобы не упасть. Потом я сделал первый шаг как осел и тем самым начал незнакомое, полное страданий и унижений, путешествие. Еще один шаг – и я зашатался, а кожа на моем животе напряглась. Я увидел огромное солнце и голубое-голубое небо, в котором кружили голуби. Увидел, как Лань Лянь, поддерживая Инчунь, отводил её обратно в дом. Увидел, как двое детей, мальчик и девочка, в новеньких теплых куртках, в обуви, похожей на голову тигра, в шапках из заячьего меха, вбегали во двор через главные ворота. Переступать через высокий порог дома им, коротконогим, было тяжеловато. Им было три-четыре года. О-хо-хо!.. Я знал, что это мои дети – мальчик по имени Цзиньлун и девочка Баофэн. «Детки мои, как сильно мне вас не хватает! Ваш отец возлагал на вас большие надежды, чтобы вы, как дракон и феникс прославили своих предков, но неожиданно вы стали детьми другого человека, а ваш отец превратился в осла», – рассуждал я. Сердце от жалости разрывалось, голова закружилась, ноги затряслись – и я упал. Не хочу быть ослом, хочу вернуть себе человеческий облик, снова стать Симэнь Нао и расквитаться с теми людьми, что меня расстреляли! И именно тогда, когда я упал, ослица, что меня родила, рухнула на землю, словно прогнившая стена.



Она была мертва, ее ноги коченели, словно деревяшки, а незрячие глаза остались открытыми и словно переполнились несправедливостью. Но я ничуть не горевал, так как только воспользовался ее телом, чтобы родиться. Все это произошло по хитрому замыслу Янь-вана, властителя преисподней, или по несчастливому стечению обстоятельств. Я не выпил ни капли ее молока, и даже наоборот – от вида её разбухшего вымени меня тошнило.



Я вырос на жиденькой каше из гаоляна. Ее варила для меня Инчунь, поэтому я благодарен ей за тщательный уход. Она кормила меня, пользуясь большой деревянной ложкой, которую я изрядно обгрыз, пока не стал взрослым ослом. Когда Инчунь кормила меня кашей, я видел, как раздувалась и трепетала ее грудь, переполненная синеватым молоком. Я знал его вкус, потому что пил его. Оно замечательное, как и ее грудь. Она выкормила двоих детей, но имела больше молока, чем они могли выпить. Бывают женщины с таким токсичным молоком, что может убить младенца. Кормя меня, она приговаривала: «Несчастный ослик, твоя мама умерла, как только ты появился на свет». И тогда я видел, как ее яркие глаза увлажнялись слезами, и понимал, что она мне действительно сочувствует. Ее дети, Цзиньлун и Баофэн, из любопытства допытывались: «Мама, почему мама ослика умерла?». Она отвечала: «Потому что ее век кончился, Янь-ван позвал ее к себе». – «Мама, – спрашивали дети, – а Янь-ван не позовет тебя к себе? Если позовет, то мы останемся без матери, как маленький ослик. Осиротеет и маленький Цзефан». – «Мама никогда никуда не пойдет, потому как Янь-ван в долгу перед нами. Он не посмеет нас тревожить».



Из дома донесся плач Цзефана.





– А ты знаешь, кто такой Лань Цзефан? – неожиданно спросил меня Лань Цянсуй, рассказчик этой истории – совсем юный, но с острым зрением, невысокий, чуть больше метра, но неудержимо-разговорчивый, как горный поток.



– Конечно, знаю. Потому как Лань Цзефан – это я. Лань Лянь – мой отец, Инчунь – моя мать. А если ты так спрашиваешь, значит, ты когда-то и был нашим ослом?



– Да, это так. Я был когда-то вашим ослом. Я родился утром первого января 1950 года, а ты – вечером того же дня. Поэтому мы оба – дети новой эпохи.







Глава 3.

Хун Тайюэ теряет терпение и грубо ругает Лань Ляня.

Осел устраивает скандал, обгрызая кору абрикосового дерева

Хотя быть в шкуре осла очень не хотелось, я никак не мог вырваться из его тела. Обиженная душа Симэнь Нао напоминала раскаленную лаву, неудержимым потоком разливающуюся в ослиных внутренностях. Ослиные привычки и предпочтения не удавалось окончательно подавить, поэтому я раздваивался между ослиной и человеческой сущностью. Сознание осла и человеческая память смешивались воедино, но вопреки моим неоднократным попыткам разделить их, результат был всегда один и тот же – еще более тесное их слияние. Я то страдал как человек с человеческой памятью, то радовался своей ослиной жизни как осёл. О-хо-хо!.. Разве ты, Лань Цзефан, сын Лань Ляня, понимаешь, что я имею в виду? К примеру, вот это: как только я представлял себе твоих отца и мать, а моих бывших работника и любовницу вместе, в постели за любовными развлечениями, так сразу же  от отчаяния начинал биться головой о ворота хлева и обгрызать зубами края плетеной кормушки. Но, наткнувшись в ней мордой на свежезаваренные черные бобы и измельченную рисовую солому, невольно хватал, пережевывал и глотал их, от чего получал чисто ослиное наслаждение.



За короткое время, словно за один миг, я стал наполовину взрослым ослом, и вскоре должны были кончиться дни, когда я мог свободно, как мне заблагорассудится, бегать по двору усадьбы Симэнь Нао. Мне накинут на голову уздечку и привяжут к кормушке. А тем временем Цзиньлун и Баофэн, уже с фамилией Лань, подросли на пять сантиметров, и ты, Лань Цзефан, родившийся в тот же день, месяц и год, как и я, уже начинал учиться ходить. Ходил по двору вразвалочку, словно утенок. К тому же  в один из  дождливый дней, в другой семье восточного крыла дома, родились еще две девочки. А это свидетельствовало о том, что усадьба Симэнь Нао не обветшала силой, потому как в ней, как и раньше, появлялись на свет двойняшки. Первую девочку назвали Хучжу, а ее сестренку – Хецзо. Их родители были Хуан Тун и Цюсян, вторая любовница Симэнь Нао. После земельной реформы западное крыло дома отдали твоему отцу, моему хозяину, где с самого начала поселилась моя первая любовница Инчунь. Когда же восточное крыло передали Хуан Туну, то Цюсян, которая там жила, перешла к нему, так сказать, в придачу к жилью и стала его женой. В  главной же части дома с пятью  большими комнатами теперь находилась  сельское  управление, в которой ежедневно  собирались какие-то люди и решались общественные дела.



В тот день я грыз большое абрикосовое дерево во дворе усадьбы. Его шершавая кора обжигала огнем мои чувствительные губы, но я не бросал этого занятия, потому что мне хотелось узнать, что скрывается под корой дерева. Увидев меня, Хун Тайюэ, сельский председатель и секретарь сельской парторганизации, закричал, надрывая голос, и швырнул в меня острый камень. Булыжник резко просвистел в воздухе и попал мне в ногу. Ты думаешь, это была просто боль? О-хо-хо!.. Я подумал, что всё, несчастный осел-сирота умрёт от боли. Заметив на ноге кровь, я невольно задрожал и поковылял как можно дальше от абрикосового дерева от восточного крыла дома к западному. Прямо под южной оградой, напротив главной части дома, стоял навес – несколько столбов, завешенные тростниковыми циновками и открытые утреннему солнцу. Там было моё укрытие на случай непогоды и где я прятался, когда чего-то боялся. Однако в тот раз я не смог воспользоваться навесом, потому что мой хозяин именно тогда вычищал его от ночных испражнений. Когда я прихромал к нему, он заметил, что моя нога залита кровью. Я даже думаю, что он видел, как Хун Тайюэ швырнул камень и попал в меня. Ведь пролетая сквозь бесцветный воздух, камень свистел так, будто кто-то рвал драгоценный шелк или сатин, и заставил сердце осла затрепетать от страха. Мой хозяин стоял перед навесом, словно огромная пагода, залитая водопадом солнечного света, с синей щекой на одном половинке лица и красной – на другой, с носом, похожим на демаркационную линию, разделяющую две территории – оккупированную врагом и уже освобожденную. Теперь такое сравнение уже совсем устарело, но тогда оно было вполне современным. «Мой бедный ослик!.. – с болью воскликнул хозяин, а потом гневно спросил: – Уважаемый Хун, почему ты покалечил моего осла?». Он перешагнул через меня и ловко, словно пантера, преградил дорогу Хуну.



Хун Тайюэ был самым большим начальником в селе Симэнь. Благодаря своему славному прошлому, в то время, когда другие партийные кадры сдали своё личное оружие на склад, он носил пистолет при себе. Красно-коричневая кожаная кобура, висевшая сбоку, отражая солнечный свет, демонстрировала вокруг революционный дух и предупреждала всех плохих людей: «Не делайте ничего безрассудного! Откажитесь от злых намерений и не смейте оказывать сопротивления!». На нем была серая военная фуражка с широкими краями, белая полотняная рубашка с пуговицами сверху донизу, опоясанная широким кожаным ремнем, серая куртка с подкладкой и серые просторные брюки. Ноги в обуви из зеленого габардина на толстой подошве были без обмоток. Он походил на члена вооруженной рабочей бригады военного времени. Тогда, во время войны, я был Симэнь Нао, а не ослом. Был самым богатым в селе прогрессивным землевладельцем, имел жену и двух любовниц, двести му плодородной земли, несколько ослов и лошадей, а ты, Хун Тайюэ, кем тогда был? Обычным отбросом общества, нищим, который зарабатывает себе на пропитание тем, что ходит повсюду и бренчит девятью медными кольцами, нанизанными на отполированную до блеска желтую бедренную кость быка. В сельские базарные дни ты, босой, лысый, с вымазанным чумазым лицом, с втянутым животом, голой спиной и котомкой на шее, приходил на площадь, выложенную белыми булыжниками, перед рестораном «Инбиньлоу» и, сверкая по сторонам черными глазами, тряс свою погремушку, и с ужимками пел свои песенки. Никто на свете не мог бы добыть с помощью кости столько разнообразных звуков. Дзинь-динь-динь, динь-динь-динь, динь-дзинь-динь-динь, дзинь-динь, динь-дзинь, динь-динь, динь-динь-дзинь-динь-дзинь-дзинь-динь... Кость, сверкая на солнце, танцевала в твоих руках и становилась центром внимания всей торговой площади. Ты притягивал к себе зевак и быстро превращал рынок в место развлечения. Нищий Хун Тайюэ, брякая кольцами на кости, выводил слова усталым высоким голосом, похожим на куриное кудахтанье и утиное кряканье, но, меняя ритм мелодии, пел достаточно занимательно:



Когда солнце восходит – западная стена сияет,

а восточная её сторона в тени утопает.

Когда огонь у печи лежанку согревает,

никто никого спать на ней не уговаривает.

Тот, кто дует на горячую кашу, легко ее съедает,

а доброе дело всегда зло побеждает.

А кто не верит словам моим,

пусть у своей матери узнает...



Впоследствии неожиданно выяснилось, что талантливый нищий на самом деле был опытным подпольщиком и членом ячейки коммунистической партии в волости Северо-Восточная Гаоми. Он передавал секретную информацию о Восьмой армии и беспощадно уничтожал предателей – таких, как У Сангуи. После того, как я добровольно передал всё свое имущество народной власти, он, пронизывая меня своим колючим взглядом, торжественно, с отрешенным выражением лица, заявил: «Симэнь Нао, на первой стадии земельной реформы с помощью мелких услуг и мнимого благородства тебе удалось обмануть народные массы, но теперь-то ты похож одновременно и на вареного краба, который уже не может схватить свою добычу, и на черепаху, попавшую в глиняный кувшин и не способную выбраться из него. Ты присваивал народное богатство, нещадно эксплуатируя людей, грабил мужчин и издевался над женщинами, наказывал крестьян по любому поводу. Ты виновен в ужасных преступлениях,  и только твоя смерть потушит справедливый человеческий гнев. Если мы не уберем тебя, как черный камень с дороги, если не срубим тебя, как большое дерево, земельная реформа в волости Северо-Восточное Гаоми прекратится, а обедневшие крестьяне, стар и млад, никогда не смогут встать на собственные ноги. В соответствии с полномочиями окружной комиссии и по распоряжению уездной власти необходимо немедленно арестовать местного деспота-землевладельца Симэнь Нао, вывести за село на мост – и расстрелять!».



Оглушительный взрыв, вспышка огня – и мозг Симэнь Нао разбрызгался на мосту по круглым камням, величиной с тыкву, распространив вокруг себя отталкивающий запах. Вспомнив об этом, я опять расстроился. Я тогда не смог оправдаться, потому что они не позволили мне сказать хоть что-то в свою защиту. Боритесь с землевладельцами, разбивайте их собачьи головы, вырывайте самую высокую сорную траву и выдергивайте самые длинные волоски! Если вы хотите кого-то осудить, основание всегда найдётся. «Мы сможем сделать так, что ты умрешь убежденным в своих преступлениях», – так говорил Хун Тайюэ, однако он не дал мне ни одного шанса для защиты. Хун Тайюэ, твоим словам нельзя верить, ты нарушил обещание.



Он  подбоченясь стоял в дверях напротив Лань Ляня, олицетворяя саму власть, от макушки головы до ступней ног. И хотя в моем недавнем воспоминании он, с погремушкой в руках, подобострастно кланялся передо мной, я, раненый осел, боялся его. Каких-то  два метра отделяли моего хозяина от Хуна Тайюэ. Мой хозяин родился в нищете, был пролетарием до мозга костей, но за его сомнительные отношения со мной, как приёмного сына с названным отцом Симэнь Нао, власть относилась к нему с подозрением. Хотя, конечно, в конце концов, он повысил уровень своего классового самосознания, встал в авангард борьбы против меня и тем самым восстановил свое доброе имя бедного крестьянина. А потому и получил долю усадьбы, землю и жену.



Некоторое время оба мужчины стояли невозмутимо напротив друг друга. Первым заговорил мой хозяин:



– Кто дал тебе право калечить моего  осла?



– Если ты снова позволишь ему грызть дерево, я тут же застрелю его! – грубо отрубил Хун Тайюэ, похлопывая кобуру на боку.



– Это же животное, не надо с ним обращаться так жестоко!



– А я вот думаю, что люди, которые пьют воду, но забывают об источнике, забывают и откуда они родом. Они хуже животных!



– Что ты имеешь в виду?



– Лань Лянь, выслушай внимательно все, что я скажу. – Хун Тайюэ сделал шаг вперед и направил вытянутый палец, словно дуло пистолета в грудь моего хозяина. – После победы земельной реформы я советовал тебе не жениться на Инчунь. Хоть она и из бедного рода, у неё, допускаю, не было другого выбора, как отдаться на милость Симэнь Нао. И, кроме того, я полностью одобряю правительственную политику, что повторный брак вдов – похвальное дело. Но ты, как представитель обедневшего класса, должен был бы взять себе в жены вдову Су из западной окраины села. После смерти мужа она осталась без дома и без единого клочка земли, поэтому была вынуждена зарабатывать на жизнь попрошайничеством. Но хотя ее лицо рябое, всё в оспинах, она принадлежит к пролетариату, то есть, к нам с тобой, и могла бы поддержать твоё звание преданного революционера. Однако ты не прислушался к моему совету и почему-то захотел жениться на Инчунь. Учитывая то, что у нас существует свобода брака, я не стал нарушать государственное постановление и смирился с твоим выбором. Но, как я и догадывался, уже через три года твой революционный пыл полностью выветрился. Ты – политически отсталый эгоист, хочешь разбогатеть и жить роскошнее, чем твой бывший хозяин Симэнь Нао. Ты настолько развратился, что рано или поздно станешь подлым врагом народа! Если, конечно, не одумаешься!



Какое-то время мой хозяин, словно окаменев, смотрел ошарашенно на Хун Тайюэ, а потом, переведя дыхание, спросил:



– Уважаемый Хун, поскольку вдова Су имеет столько привлекательных качеств, то почему ты не берешь ее себе в жены?



От этих мягких и невинных слов Хун Тайюэ на минутку остолбенел и потерял дар речи, а когда наконец пришел в себя, то, не отвечая конкретно на вопрос, властным тоном сказал:



– Лань Лянь, я пришел сюда не для того, чтобы играться с тобой. Я представляю партию, правительство и бедноту села Симэнь. Даю тебе последний шанс спастись. Надеюсь, что ты остановишься на краю пропасти и вернешься на правильную дорогу и повернешься лицом к нам. Мы готовы простить тебе твою слабость и позорную историю добровольного рабства в роли слуги Симэнь Нао, а также не изменим твоего классового статуса наемного сельхозработника из-за твоего брака с Инчунь. Статус наемного работника – это вывеска в золотой рамочке, и ты не должен дать ей заржаветь и запылиться. Я  официально довожу до твоего сведения, что хотел бы, чтобы ты присоединился к кооперативу, приведя с собой своего непослушного и скандального осла, тачку, плуг и другой инвентарь, которые получил во время земельной реформы, вместе с женой, детьми, включая приёмных Цзиньлун и Баофэн, детей твоего бывшего хозяина, а не оставался единоличником. Перестань добиваться самостоятельности, потому что, как говорят люди, даже упрямый краб переплывает через реку по течению, а умный человек шагает в ногу со временем. Не будь таким глупым и не валяйся камнем на дороге новой жизни. Мы убедили и уговорили сотни тысяч людей, похожих на тебя. Я, Хун Тайюэ, позволяю коту спать между моих ног, но не допущу, чтобы ты хозяйничал единолично у меня перед глазами! Ты понял всё, что я сказал?



Хун Тайюэ закалил свою глотку во время своих мошеннических выступлений на базаре под звуки медных колец, нанизанных на кость. Было бы просто абсурдом, если бы человек с таким пронзительным голосом и красноречием не стал начальником. Почти завороженный его речью, я наблюдал, как он высокомерно поучал моего хозяина, и хотя он сам был на полголовы меньше ростом, мне он казался гораздо выше хозяина. Его упоминание о Цзиньлуне и Баофэн несказанно испугало меня, потому как Симэнь Нао, спрятавшийся в теле осла, беспокоился о судьбе своих кровных потомков, оставленных на произвол судьбы в бурном, беспокойном мире. Ведь Лань Лянь мог быть не только их защитником, но и, увы, мог принести большое несчастье.



И именно в этот момент моя бывшая любовница Инчунь – я отчаянно пытался забыть, что когда-то она спала в моей постели и родила мне мальчика и девочку – вышла из западного крыла дома. Перед тем, как появиться на улице, она, наверное, глянула в половинку разбитого зеркала, висевшего на стене, и привела в порядок свою внешность. На ней была синяя кофта из легкой хлопчато-бумажной ткани, просторные черные брюки, синий фартук с белыми цветами на нем и такого же цвета платок. Все было подобрано умело и со вкусом. Ее похудевшее лицо освещало солнце, а лоб, глаза, рот и нос вызвали в моей памяти непрерывный ряд воспоминаний. Она была хорошенькой женщиной, настоящей жемчужиной, которой хотелось любоваться. Лань Лянь, у тебя, поганец, хороший вкус! Ты ни за что на свете не взял бы в жены рябую вдовушку из западной окраины села.



Инчунь подошла к Хун Тайюэ, низко поклонилась и сказала:



– Уважаемый брат Хун, вы – великий человек, не обращайте внимания на такие мелочи. Вам не стоит опускаться до уровня этого упрямца.



Я увидел, что застывшее лицо Хун Тайюэ моментально размякло. Как человек, который слезает с осла, когда дорога резко круто идет вниз, он, воспользовавшись возможностью, сказал:



– Инчунь, я хорошо знаком с историей вашей семьи. Вы оба можете вести себя неблагоразумно в трудную минуту, но не забывайте про детей, у которых впереди долгая жизнь, подумайте об их интересах. Через лет восемь-десять, оглянувшись назад, ты, Лянь Ляню, поймешь, что мои слова, сказанные сегодня, – были неоценимым советом для тебя, твоей жены и детей.



– Уважаемый брат Хун, я понимаю ваше доброе намерение, – ответила Инчунь, дергая Лань Ляня за руку. – Немедленно проси прощения у уважаемого брата Хуна. Пойдем домой и поговорим о вступлении в кооператив.



– Не о чем говорить! – ответил Лань Лянь. – Если даже братья делят между собой семейную собственность, то что хорошего в том, чтобы совсем чужие люди вместе ели из одного котла?



– Ты действительно упрямый и тебя ничем не проймешь, – вздохнул возмущенный Хун Тайюэ. – Хорошо. Ты можешь оставаться единоличником, не вступая в наше общество. Но подожди, сам убедишься, кто сильнее – наш кооператив или ты. Пока что я уговариваю тебя, убеждаю с добрыми намерениями, но рано или поздно наступит день, когда ты упадешь перед нами на колени и будешь проситься вступить в члены кооператива. И этот день, будь уверен, уже совсем недалеко!



– Я никогда так не поступлю! И не упаду перед вами на колени! – сказал Лань Лянь, нахмурившись. – В правительственном постановлении написано: «Вступление в кооператив – добровольно, а выход свободный». Ты не можешь заставить меня!



– Ты – вонючее собачье  дерьмо! – взорвался Хун Тайюэ.



– Уважаемый брат Хун, пожалуйста...



– Перестань называть меня «братом»! – сказал Хун Тайюэ пренебрежительно и словно с отвращением к Инчунь. – Я – партийный секретарь, сельский председатель и по совместительству сотрудник сельской службы общественной безопасности!



– Партийный секретарь, сельский председатель, сотрудник сельской службы общественной безопасности...– робко повторила Инчунь. – Мы идем домой, чтобы посоветоваться...– она толкнула Лань Ляня и, всхлипывая, проговорила: – Ты упрямый, как осел, в твоей голове не мозг, а камень, иди сейчас же домой...



– Никуда я не уйду, пока не скажу всего до конца, – сопротивлялся Лань Лянь. – Сельский председатель, ты покалечил моего осла, а потому должен оплатить его лечение.



– Да, я оплачу, но пулей! – Хун Тайюэ похлопал рукой кобуру пистолета и издевательски захохотал. – О, Лань Лянь, о, мой Лань Лянь, ну ты даешь! – а затем, еще повысив голос, воскликнул: – А скажи-ка мне, кому принадлежит абрикосовое дерево?



– Оно принадлежит мне! – отозвался Хуан Тун, начальник сельской милиции. Он стоял в дверях восточного крыла дома и следил за жарким спором. Подбежав к Хун Тайюэ, он добавил:



– Партийный секретарь, сельский председатель, сотрудник сельской службы общественной безопасности, это дерево передали мне во время земельной реформы. Но после передачи оно ни разу не плодоносило, поэтому я приготовился его немедленно срубить! Как и Симэнь Нао, оно считает нас, сельских бедняков, своими врагами.



– Не говори глупостей! – холодно возразил Хун Тайюэ. – Ты болтаешь невесть что. Если хочешь стать на мою сторону, то не выдумывай небылиц. Это дерево не дает плодов, потому что ты за ним плохо ухаживаешь. А Симэнь Нао здесь не при чём. Хотя дерево сейчас принадлежит тебе, рано или поздно оно станет собственностью кооператива. Коллективизация – это ликвидация системы частной собственности и эксплуатации человека человеком. Это общая тенденция и во всём мире, и в нашей стране. Вот почему тебе надо заботиться о дереве. Поэтому, если ты снова позволишь ослу грызть его кору, то я спущу с тебя шкуру!



Хуан Тун беспрестанно кивал и натянуто улыбался. Его прищуренные глаза вспыхивали, в искривленном рту показались желтые зубы и посиневшие дёсны. Вот тогда то и появилась его жена Цюсян, бывшая вторая любовница Симэнь Нао, неся в двух корзинах, подвешенных на коромысле, своих близнецов – Хучжу и Хецзо. Аккуратно уложенные волосы на голове она намазала маслом душистого османтуса и напудрила лицо. На ней была кофта, украшенная по краям цветным узором, а на ногах – обувь из зеленого сатина с вышитыми на нем оранжевыми цветами. Что и говорить, отчаянно смелая женщина, как и тогда, когда была моей любовницей, такая же приодетая, нарумяненная и принаряженная, льстивая, с игривым взглядом и гибким телом, совсем не похожая на женщину-труженицу. Я знал ее хорошо, как свои пять пальцев. У неё не было доброго сердца. Она была острая на язык, с переменчивым нравом, пригодная только для постели, а не для душевной близости. Я знал, что у нее очень высокие запросы, поэтому если бы я не сдерживал её порывы, моя жена Бай и первая любовница Инчунь погибли бы от ее рук. Как раз перед тем как меня словно собаку расстреляли, она, догадавшись, куда ветер дует, набросилась на меня – мол, я её насиловал и подавлял, а Бай ежедневно над ней издевалась. Дошло до того, что она расстегнула кофту перед толпой мужчин, присутствующих на общественном собрании, когда со мной сводили счёты, и, завывая на все голоса, показала шрамы на груди. Смотрите, вот здесь Симэнь Бай прижгла меня курительной трубкой, а вот здесь деспот Симэнь Нао колол шилом. Будто хорошая актриса она знала, каким способом завоевывать людские сердца и внимание. А ведь я, Симэнь Нао, забрал ее к себе из сострадания. В то время она была еще подростком с косичками, сопровождала своего слепого отца на улицах и пением зарабатывала на пропитание. К сожалению, однажды отец умер  прямо на дороге, и ей пришлось торговать своим телом, чтобы его похоронить. Она стала у нас служанкой. Если бы я, Симэнь Нао, не спас тебя, неблагодарную, то ты замерзла бы на обочине дороги или попала бы как проститутка в публичный дом. Так вот, эта потаскуха, подвывая, обвиняла меня настолько правдоподобно, что женщины перед помостом сцены пролили столько слез, что их рукава аж поблёскивали. Прозвучали лозунги, гнев посреди людской толпы вспыхнул,  и моя судьба была решена. Я знал, что умру от рук этой шлюхи. Она рыдала, всхлипывала, но то и дело украдкой поглядывала на меня своими узкими глазками. И если бы два здоровенных милиционера не связали мне руки за спиной, то я, не смотря ни на что, бросился бы к ней и опять врезал бы ей хорошую оплеуху – одну, вторую, третью. Ведь, признаюсь, она действительно получила от меня три пощечины за то, что сеяла разлад в доме. Она тогда упала на колени, обхватила мои ноги руками и вся в слезах умоляюще глядела на меня. В ее взгляде было столько очарования, столько скорби, столько нежности, что сердце мое вдруг успокоилось, а член возбудился. Ну что можно поделать с такой женщиной, даже если она ссорит всех и не хочет работать? После трех пощечин она, словно пьяная, заворожила меня своей лестью. – Мой господин, мой господин, мой старший брат, убей меня, четвертуй, и все равно моя душа будет тянуться к тебе...

... и тут она выхватила из-за пазухи ножницы и бросившись ко мне попыталась воткнуть их мне в голову, но милиционеры помешали ей и стащили с помоста. А я то до этого момента все еще думал, что она затеяла эту сцену для собственной защиты! И я не мог поверить, что она способна настолько люто ненавидеть меня, того, с кем так нежно обнималась в постели...



Цюсян подняла на коромысле Хучжу и Хецзо в своих корзинах и, бросив на Хун Тайюэ игривый взгляд, направилась к выходу усадьбы на рынок. Ее маленькое личико походило на черный цветок древесного пиона.



– Хуан Тун, – сказал Хун Тайюэ, – ты должен держать её под контролем. Должен переучить, чтобы она избавилась от привычек наложницы бывшего землевладельца. Надо, чтобы она трудилась в поле, а не слонялась по базару.



– Ты слышала? – Хуан Тун преградил ей дорогу. – Партийный секретарь о тебе говорит!



– Про меня? А что такое? Если не разрешается ходить на рынок, то почему бы тогда вообще его не закрыть? А если ты боишься, что твоя женщина будет соблазнять других мужчин, то возьми бутылку кислоты и облей её лицо, чтобы оно стало рябым.



Слушая, как Цюсян тарахтит своим маленьким ротиком, Хуан Тайюэ почувствовал себя изрядно смущенным.



– Тебе, негоднице, хочется, чтобы тебя отлупцевали?! – возмущенно воскликнул Хуан Тун.



– Ты что, смеешь меня бить? Если решишься тронуть меня хоть пальцем, я буду защищаться до последней капли крови!



Хуан Тун смачно дал ей пощечину. На одно мгновение все онемели. Я ожидал, что Цюсян поднимет шум и будет кататься по земле, угрожая самоубийством, как она обычно делала, но мое ожидание оказалось напрасным. Она вообще не стала сопротивляться, а просто бросила на землю коромысло с детьми, закрыла лицо ладонями и зарыдала, перепугав Хучжу и Хецзо, которые тоже заревели во весь голос. Издали их лоснящиеся лохматые головки походили на обезьяньи.



Хуан Тайюэ, спровоцировавший семейную войну, моментально превратился в миротворца и попытался уладить отношения между  Хуан Туном и его женой. Затем, даже не глядя на них, он направился к центральной части дома, некогда принадлежавший Симэнь Нао.  Теперь же деревянная вывеска, прибитая к стене, небрежно написанными иероглифами извещала, что это – «Партийный комитет села Симэнь».



Мой хозяин, обхватив меня за шею, принялся растирать мне уши, а его жена Инчунь соляным раствором промыла рану на ноге и перевязала ее куском белого полотна. В этот печальный и в то же время приятный миг я уже не был Симэнь Нао, а был ослом, который должен был повзрослеть и вместе с хозяином пройти через радости и горести так, как сказано в песне, которую Мо Янь написал для своей новой пьесы «Записки о черном осле»:



Душа человеческая, а тело осла,

Прошлое издали всплывает, как облачко.

Шестикратное перевоплощение всего живого – мученье,

Ибо всем жадность не дает покоя.

А прошлое забыть так  хочется,

Чтобы  в счастье прожить дни и ночи осла.



Глава 4.

Под громкие звуки гонгов и барабанов народные массы вступают в кооператив.

Подкованный осел с четырьмя белоснежными копытами оставляет следы на снегу.

Первое октября 1954 года, на которое приходится Национальный праздник Китая, было также днем основания сельскохозяйственного кооператива в волости Северо-Восточная Гаоми. В тот же день родился и уже упоминавшийся Мо Янь.



Рано утром отец Мо Яня прибежал в наш двор. Увидев моего хозяина, он остановился, и, ничего не говоря, стал плакать, вытирая слезы рукавом пиджака. В то время мой хозяин с женой завтракали, но с появлением гостя отложили чашки в сторону и спросили: «Что случилось, дядя?». Всхлипывая, отец Мо Яня ответил: «Родился... родился сын». «Говорите, что ваша жена родила сына?» – спросила хозяйка. «Да», – ответил отец Мо Яня. – «Так чего же ты плачешь? – спросил хозяин. – Ты должен бы радоваться». Отец Мо Яня, даже не мигнув глазами, ответил: «А кто сказал, что я не радуюсь? Если бы не радовался, то я бы не плакал». Хозяин, засмеявшись, сказал: «Это правда, ты плачешь от радости. Отчего тебе плакать, как не от радости? Принеси-ка вина, – обратился он к жене, – будем праздновать!». – «Только не сегодня, – отказался отец Мо Яня. – Сначала мне надо разнести людям счастливое известие, а вот через несколько дней пропустим рюмку-две. Инчунь, – отец Мо Яня низко поклонился, – ребенок смог родиться только благодаря вашей мази из оленьей плаценты. Роженица сказала, что через месяц приедет с младенцем к вам, чтобы в знак благодарности поклониться до самой земли. Она также сказала, что хотела бы, чтобы новорожденный сын был вашим названным сыном, потому что вы излучаете вокруг себя счастье, и, даже если откажете, она все равно будет молить вас на коленях». Улыбаясь, хозяйка ответила: «Что и говорить, вы – интересные люди. Ладно, я удовлетворю её просьбу, чтобы ей не пришлось становиться передо мной на колени».



Вот поэтому, Цзефан, Мо Янь является не просто твоим товарищем, а названным братом.



Как только отец твоего приёмного брата Мо Яня ушел, на дворе усадьбы Симэнь Нао, или, правильнее сказать, сельского управления, засуетились. Прежде всего  Хун Тайюэ и Хуан Тун приклеили на главных воротах два плаката с иероглифами. Потом пришли музыканты и, усевшись на землю, стали ждать. Некоторые из них показались мне знакомыми с давних времен. Память Симэнь Нао забурлила от воспоминаний, но, на счастье, пришел хозяин с кормом и прервал их. Сквозь приоткрытый тростниковый занавес навеса я мог за едой наблюдать, что происходит вокруг. Чуть позже через какое-то время прибежал подросток с красным бумажным флажком в руке и во все горло закричал:



– Приехал! Приехал! Сельский председатель приказал начинать играть!



Музыканты повскакали на ноги, и моментально застучали барабаны, зазвенели гонги, а за ними затрубили и трубы, приветствуя высокого гостя. Я увидел, как Хуан Тун, забегал вокруг и закричал:



– Дайте дорогу! Дайте дорогу! Председатель округа идёт!



Под руководством Хун Тайюэ, председателя кооператива, председатель округа Чэнь в сопровождении нескольких вооруженных охранников прошел через ворота усадьбы. Начальник был очень худой, со впалыми глазами. Старый военный мундир болтался на нём, как на вешалке. За ним во двор хлынули крестьяне, члены кооператива, ведя за собой украшенный красными шелковыми лентами тягловый скот и неся на плечах сельскохозяйственные орудия. За короткое время двор наполнился шумом, скотиной и суетящимися людьми. Глава округа стоял на табуретке под абрикосовым деревом и приветствовал людей непрерывными взмахами руки, на что они всякий раз отвечали радостными возгласами. Даже животным передалось праздничное настроение: лошади ржали, ослы ревели, коровы мычали, словно доливая масла в пламя всеобщей радости. Именно в эту величественную минуту, но еще перед тем, как глава округа произнес свою речь, мой хозяин потащил меня, или точнее, Лань Лянь потянул своего осла к воротам, через толпу у всех на виду.



Оказавшись за воротами, мы сразу направились на юг, Проходя через спортивную площадку начальной школы, увидели, как сельские классово-чуждые враждебные элементы переносили камни и землю под присмотром двух милиционеров, вооруженных винтовками с красными кисточками. Они расширяли и приподнимали земельную насыпь возле  спортивной площадки, на которой происходили театральные представления и проводились массовые собрания, где подвергли суровому осуждению и меня, Симэнь Нао. Глубоко в моей памяти сохранились образы всех тех людей. Вон тот худой старец Ю Уфу, с трудом переставляющий дугой согнутые ноги, в течение трех месяцев был председателем десяти домохозяйств во времена марионеточного правительства. А вон тот человек, который несет на коромысле две корзины земли, Чжан Дачжуан, перешел на сторону врага, взяв с собой винтовку, когда «Корпус возвращения Родины» начал мстить населению освобожденных районов. На протяжении пяти лет он служил кучером в нашем доме. Моя жена, Симэнь Бай, устроила его брак с Бай Сусу, своей племянницей. Когда меня распинали на общем собрании, мне также говорили, что я, якобы, переспал с ней перед тем, как выдать за Чжан Дачжуана. Это была явная ложь и вранье, но когда племянницу вызвали свидетельствовать, она, закрыв лицо воротником кофты, только исступленно рыдала и тем самым, превратив ложь в правду, послала меня на тот свет. А вон тот парень с изможденным вытянутым лицом и косматыми бровями, несущий только что срубленное бревно софоры, У Юань, – один из богатых крестьян и мой близкий друг. Он – хороший музыкант, играет на двухструнной скрипке «цзинху» и на духовом инструменте «сона». Когда горячая пора в селе заканчивалась, он любил вместе с группой музыкантов играть на улицах не ради заработка, а для собственного удовольствия. А вот еще один юнец с жиденькой бородкой, стоящий почти не шевелясь на насыпи с мотыгой в руке и делающий вид, что занят работой; это – Тянь Гуи, бывший владелец очень успешного магазина спиртных напитков, большой скряга. Он хранил в своей кладовой множество мешков пшеницы, а жену и детей кормил отрубями и гнилыми овощами. А кто там еще?.. Вон та женщина с миниатюрными ножками, несущая неполную корзину земли и через несколько шагов останавливающаяся, чтобы передохнуть, – это моя бывшая жена Симэнь Бай. Перед ней стоит с сигаретой во рту и кнутом в руке Ян Ци, начальник сельской службы общественной безопасности. Он строго кричит: «Симэнь Бай, чего это ты бездельничаешь, как госпожа?». Женщина от испуга чуть не падает, и тяжелая корзина с землей сваливается на её хрупкую ножку. Она пронзительно вскрикивает, а затем тихо плачет от боли, всхлипывая, словно маленькая девочка. Когда Ян Ци поднял руку и размахнулся – я вырвал уздечку из рук хозяина и мигом бросился к нему, – кнут со свистом пролетел почти вплотную с носом Симэнь Бай, не причинив ей вреда, а только показав этим сноровку надзирателя. Этот подворовывающий негодяй, мастер жрать-пить, посещать публичный дом и играть в карты, растранжирил все имущество, которое нажил его отец, и довел мать до такой нищеты, что она повесилась на балке чердака, а сам он стал бедным-пребедным крестьянином и передовым революционером. Я собирался заехать ему кулаком в морду, хотя, не имея кулаков, можно бы было просто двинуть его задними ногами или укусить своими большими ослиными зубами. Рано или поздно я, осел из рода Симэнь, укушу тебя, подонок с жиденькой бородкой, сигаретой во рту и кнутом в руке.



Мой хозяин вовремя схватил и дернул меня за веревку, чем спас наглого Ян Ци от большего несчастья. Но я всё равно поднял вверх задние ноги и ударил, почувствовав, что попал во что-то мягкое – живот Ян Ци. После того, как я стал ослом, у меня был гораздо более широкий угол зрения, чем у Симэнь Нао. Теперь я мог видеть, что происходит даже позади меня. И я заметил, как сукин сын Ян Ци шлепнулся задом на землю, а его маленькое лицо побледнело. Он долго приходил в себя, а когда очухался, то стал звать маму. Сволочь, твоя мать повесилась из-за тебя! Так что зря ее зовешь!



Хозяин отпустил уздечку и поспешил помочь Ян Ци встать на ноги. А тот, наклонившись, поднял кнут, чтобы ударить меня по голове, но хозяин схватил его за запястье и не дал ему этого сделать. «Ян Ци, уважай мое право собственности на этого осла! – сказал хозяин. – «Лань Лянь, пошел ты ко всем чертям! Ты, приёмный сын Симэнь Нао, стал классово-чуждым элементом! Я и тебя прибью!» – кричал Ян Ци, но хозяин все сильнее и сильнее сжимал его запястье, пока постоянный завсегдатай публичного дома, взвизгнув от боли, не бросил плеть на землю. Толкнув его, хозяин сказал: «Тебе повезло, что мой осел не подкован!».



Обернувшись, мой хозяин потащил меня за собой через южные ворота в оборонительной стене села, на которой под легким ветерком покачивались пожелтевшие стебли травы. Тот день, когда был основан кооператив, и был днем моего совершеннолетия. «Ослик, – сказал хозяин, – я собираюсь тебя подковать, чтобы ты чувствовал себя защищенным и обутым, чтобы камни или любые другие острые предметы на дороге не ранили твои копыта. Как только тебя подкуют, ты станешь взрослым и будешь обязан помогать мне в работе». Что же, разве это не судьба каждого осла помогать своему хозяину? Я высоко поднял голову и заревел впервые так громко и выразительно, что хозяин приятно удивился.



Местный кузнец, мастер кузнечного дела, также подковывал лошадей и ослов. У него было черное лицо, красный нос, выразительные надбровные кости вместо бровей, опухшие веки без ресниц и три глубокие морщины, заполненные угольной сажей. Под ручейками пота на лице подмастерья я увидел совершенно белую кожу. Парень так сильно обливался потом, что я забеспокоился: а вдруг его организм очень быстро потеряет всю свою влагу? Что же касается мастера, то он был настолько высушенным, что, казалось, вода давно испарилась из него за много лет пребывания перед горячим горном. Юноша левой рукой раздувал огонь кузнечным мехом, а правой орудовал щипцами. Когда раскаленный добела кусок железа оказывался на наковальне, мастер и подмастерье по очереди принимались колотить по нему то большим молотом, то постукивать малым молотком – дин-дон, дин-дон! – так что искры разлетались вокруг, буханье сотрясало стены кузницы, а я стоял словно завороженный.



Я подумал, что такой симпатичный, белолицый юноша должен был бы выступать на сцене, завоевывая сердца девушек разговорами о нежных чувствах и обещаниями жениться, а то, что он кует железо в кузнице, – просто какая-то ошибка и неправильное стечение обстоятельств. Я не думал, что у такого красивого, как Пань Ань, парня будет столько силы, чтобы свободно и легко орудовать, как бы частью своего тела, восемнадцатифунтовым молотом, неподвластным даже сильному, как бугай, кузнецу. Из раскаленного куска железа, лежавшего на наковальне, в руках мастера и подмастерья могла, по их желанию, словно из глины, получиться любая форма. Выковав из куска железа величиной с подушку кухонный секач, самое главное орудие в крестьянском доме, они сели немного передохнуть.



Воспользовавшись такой возможностью, мой хозяин подошел к кузнецу и сказал: «Мастер Дзинь, не были бы вы так добры, чтобы подковать моего осла?».



Кузнец, затянувшись сигаретой, выпустил дым через нос и уши. Его подмастерье принялся глотать воду из большой фарфоровой чашки грубой работы. Выпитая вода, казалось, немедленно превращалась в пот, потому что я почувствовал особый запах тела красивого юноши, трудолюбивого и чистого душой.



«Это хороший осел с белыми копытами», – вздыхая, оценил меня кузнец.



Стоя за стеной кузницы, у широкой дороги, что вела к уездному городку, я склонил голову в сторону и впервые увидел свои белоснежные копыта.

В памяти забурлили воспоминания о том, что конь с четырьмя белыми копытами, производящий такое впечатление, будто стоит в снегу, – прекрасный скакун, но кузнец словно вылил мне на голову ушат холодной воды, когда сказал: «Жаль только, что это осел, а не конь...»

– «И от коня теперь уже мало пользы, – возразил подмастерье и поставил чашку. – Вон, смотри, в государственную ферму недавно привезли два трактора «Красный Восток» мощностью по сто лошадиных сил. Они обвязали железным тросом большой тополь – такой, что двое мужчин еле обхватывали его руками, – и прицепили к одному из тех тракторов, нажали на педаль газа и мгновенно вырвали его со всеми корнями, перегородив всю дорогу».

– «Всё-то ты знаешь!» – заворчал кузнец и сразу же обратился к моему хозяину: «Уважаемый Лань, хотя это и осел, но он, как вижу, достоин наивысшей похвалы. Правда, может случиться так, что какому-то высокому начальнику надоест ездить на хорошем коне и он вдруг захочет пересесть верхом на осла, так что в этом случае тебе повезет и осел решит твою судьбу».



Подмастерье сначала хихикнул, потом громко расхохотался, а потом неожиданно замолчал, как будто смех с внезапным появлением и исчезновением эмоций на его лице был его личным делом, и никого другого это не касалось. Кузнец явно был ошарашен странным смехом парня и некоторое время смотрел на него недоуменными глазами.

«Дзинь Бянь, у нас еще есть подковы?» – спросил он через минуту.

Будто заранее зная вопрос, подмастерье сказал: «У нас их много, но все для лошадей. Можно положить их в горнило, раскалить и переделать для осла».



Так они и поступили. За короткое время, требуемое для выкуривания одной сигареты, они перековали четыре лошадиные подковы в подковы для осла. Потом парень поставил тяжелый табурет позади меня, чтобы кузнец мог приподнять мои ноги и острым широким резаком выровнять края копыт.

Справившись с этим, кузнец отступил несколько шагов назад и, оценив меня, взволнованно произнес:

«Да, это действительно хороший осел! Такого я не видел ни разу за всю свою жизнь!»



– «Каким бы хорошим он не был, ему не сравнится с комбайном, который привезли на госферму из СССР. Этот красный комбайн за одно мгновение скашивает десять полос пшеницы. Спереди захватывает стебли, а сзади выбрасывает струю зерна – за пять минут один мешок!» – сказал подмастерье восторженно.



Кузнец глубоко вздохнул. «Дзинь Бянь, – сказал он, – кажется, я не смогу тебя долго здесь задерживать. Но даже если ты завтра уйдешь от меня, нам всё равно сегодня надо подковать осла».



Дзинь Бянь приблизился ко мне и поднял левой рукой одну мою ногу, держа в правой руке молоток, а во рту – пять гвоздей. Потом, приложив подкову к копыту, он уверенными двумя ударами на гвоздь забил поочередно все гвозди. Один остался. На работу потратил не больше двадцати минут. После этого, бросив молоток на землю, он ушел в кузницу.



«Лань Лянь, – сказал кузнец, – немного прогуляй его и посмотри, не хромает ли».



И вот мой хозяин повел меня по улице от торгового кооператива в сторону дома мясника, где в тот момент резали черную свинью. Белый нож, а на нем красная кровь – какая жестокость! На мяснике был надет зеленый фартук, что резко контрастировало с цветом крови.

От мясника мы отправились к зданию администрации округа, где наткнулись на Чэня, его председателя, и охранников. Я догадался, что праздничная церемония основания сельскохозяйственного производственного кооператива уже закончилась. Велосипед главы округа поломался, и потому его нес на плече один из охранников.

С первого взгляда председатель долго не мог оторвать от меня своих глаз. Я понял, что моя красота и сила притягивает его внимание ко мне. Знал, что я – самый лучший среди ослов. Возможно, подумал я, властелин ада Янь-ван наделил меня лучшими ногами, лучшей головой и глазами из-за чувства вины перед Симэнь Нао?



«В самом деле, хороший осел! – сказал председатель округа. – У него копыта такие, как будто он идет по снегу».

«Он мог бы стать племенным ослом в животноводческой ферме», – добавил охранник с поломанным велосипедом на плече.

«Ты – Лань Лянь из села Симэнь?» – спросил председатель округа у моего хозяина.

«Да», - подгоняя, похлопывая меня рукой по бедру,  ответил тот.



Но председатель округа остановил нас и погладил меня по спине. Я сразу же встал на дыбы.



«У него дурной нрав», – сказал хозяин.

«Что ж, если он такой своенравный, то его надо аккуратно приручать, но ни в коем случае не нервничать, потому что испортишь все дело и не сможешь перевоспитать его».

А потом, тоном бывалого в переделках человека, добавил: «До революции я торговал ослами и видел их не одну тысячу, поэтому знаю их характер, как свои пять пальцев».



Он громко засмеялся, за ним натянуто хмыкнул и мой хозяин.



«Лань Лянь, – продолжал говорить дальше председатель округа, – Хун Тайюэ рассказал мне, что произошло между вами, и я отругал его, сказал, что ты – как упрямый осел, которого надо гладить по шерсти и никогда не нервничать, потому что от осла можно получить задними ногами или же осел может укусить.

А тебе, Лань Лянь, вот что скажу. Пока ты можешь не вступать в кооператив, а будешь соревноваться с ним. Я знаю, что тебе выделили восемь му земли, поэтому следующей осенью посмотри, сколько зерна ты собрал в среднем с каждого му. Узнай также, какой урожай в кооперативе. Если ты вырастишь больше зерна, чем они, то можешь и дальше хозяйничать единолично. Если же кооператив опередит тебя, то у нас с тобой будет новый разговор.



«Ловлю вас на слове!» – взволнованно проговорил мой хозяин.



«Да, я это сказал при свидетелях», – ответил окружной председатель, показывая на охранников и людей, которые собрались вокруг.



Потом мой хозяин повел меня обратно к кузнице и сообщил кузнецу: «При ходьбе совсем не хромает. Каждый шаг твердый и уверенный. Я не надеялся, что такой молодой парень, как ваш ученик, может так прекрасно справиться с подобной работой».



Кузнец натянуто улыбнулся и покачал головой, как будто был чем-то обеспокоен. В эту минуту я заметил, что подмастерье  Дзинь Бянь со скаткой постельных принадлежностей, среди которых из-под кожаного чехла выглядывали концы серого одеяла, выходит из кузницы.



«Ну что же, мастер, я ухожу», – сказал он. – «Иди, – уныло ответил кузнец, – спеши навстречу своему светлому будущему».







Глава 5.

Симэнь Бай допрашивают о выкопанных драгоценностях.

Осел устраивает переполох во время допроса и прыгает сквозь ограду.

Я радовался подковам и многочисленными похвалами в свой адрес, а мой хозяин – разговору с председателем  округа. Хозяин и осел – Лань Лянь и я – мы радостно бежали золотыми осенними лугами. Это были самые счастливые мгновения моей ослиной жизни. Действительно, разве не лучше ли быть ослом, которого все любят, чем чувствовать себя неудачником в человеческой шкуре? Вот как раз об этом и написал твой, Цзефан, названный брат Мо Янь в своей пьесе «Записки о черном осле»:



Как легко с подковами

Бежать, словно ветер, по дороге!

Осел из рода Симэнь,

счастливый и свободный,

Никчемное прошлое забыв,

Голову поднимает

и ревет в небо:

И-а, И-а, И-а!..



Когда мы добрались на край села, Лань Лянь сорвал на обочине дороги пучок травы и желтые полевые хризантемы, чтобы сплести из них венок и украсить мою голову. Там мы натолкнулись на ослицу каменщика Хан Шаня, живущего на западной окраине  деревни и его дочь Хан Хуахуа. Ослица была навьючена двумя овальными корзинами: в одной лежал малыш в шапке из кроличьей шкурки, во второй – белый поросенок. Лань Лянь завел разговор с Хуахуа, а я и ослица смотрели друг другу в глаза. Люди общаются словам, а мы – другим способом, основанном на запахе, движении тела и врожденных инстинктах. Из короткого разговора мой хозяин узнал, что Хуахуа,  вышедшая замуж за человека из дальнего села, наведывалась в родительский дом по случаю шестидесятилетия матери и теперь возвращалась домой. Малыш в корзине был ее сыном, а поросенок – подарком для родителей мужа. В те времена было принято дарить друг другу домашних животных, например, поросят, ягнят или цыплят, а госорганы давали в награду за заслуги даже жеребят, телят или ангорских кроликов. Слушая разговор, я сделал вывод, что отношения моего хозяина с Хуахуа не были обычными, потому что вспомнил, что в те времена, когда я еще жил как Симэнь Нао, Лань Лянь пас коров, а Хуахуа – овец, поэтому они, наверняка, кувыркались на лужайках. Да, по правде говоря, у меня не было желания вникать в их дела. Как здорового осла меня больше всего интересовала ослица, стоящая передо мной, навьюченная корзинами с малышом и поросенком. Она была старше меня. Если судить по глубокой впадине на лбу, скорее всего, ей было лет пять-семь. Конечно, и она легко оценила мой возраст. И даже не думай, что я  считал себя самым умным на свете ослом потому, что был перевоплощением Симэнь Нао, хотя... некоторое время я придерживался даже такой крамольной мысли,  ведь и она могла оказаться перевоплощением какой-нибудь знаменитости. Ведь в начале, когда я родился, моя шерсть была серой, и, с течением времени, окрас становился все чернее и чернее, без чего мои копыта уже не поражали своей яркостью. А она же до сих пор была серой, стройной, с прелестными чертами лица и совершенными зубами, а когда приблизилась ртом ко мне, я почувствовал от её губ и зубов аромат соевого жмыха и пшеничных отрубей. Я даже заметил, что она возбуждена, и внутри пылает от любовной жажды и готова мне отдаться. Ее страсть передалась и мне, и я почувствовал непреодолимое желание вскочить на нее. Но тут хозяин спросил: