Чиновник не торопясь стал вертеть ее бумаги перед глазами. Средних лет, с толстой шеей, жирными складками свисающей кожи над жестким воротником – во все времена чиновники одинаковые. Пухлые белые пальцы, прекрасное понимание всяких бумаг. С чисто бюрократическими интересом, в котором проглядывалось профессиональное рвение, он тщательно изучил каждый документ. И лишь потом заговорил:

– Какова цель вашего визита? На прием можно попасть только обычным путем, мисс Лонгстрен. То есть записаться и подождать своей очереди. Не раньше чем через двенадцать часов. – Он неохотно достал тетрадь и пробежал пальцем по колонке с фамилиями. – Не раньше чем завтра утром.

Нина бросила отчаянный взгляд на Кассика:

– У нас срочное дело, оно не терпит никакого отлагательства.

– Ну хорошо, – равнодушно ответил чиновник, – тогда вам нужно заполнить специальную карточку. – Он достал из ящика листок бумаги и повернул к ней лицевой стороной. – Вот здесь и здесь, в графе пятой и восьмой укажите суть вашего дела. Аккуратно, через копирку. – Он указал на столик в углу. – Заполняйте вот там.

Нина и Кассик молча пошли к столику и уселись.

– Ну, – шепнула Нина, – и что я буду писать?

– Пиши, что с тобой человек из астрономической лаборатории. Пиши, что мы нашли ключ к разгадке природы кольца.

Нина послушно заполнила карточку.

– Видишь вон тех людей?.. Они тоже ждут приема. Все большие шишки. Уже целую неделю у него непрерывные совещания.

Она расписалась, и оба медленно направились к столу. Там уже стояла очередь. Нечего делать, пришлось стоять. Наконец чиновник взял у них бумагу, внимательно прочитал ее и сунул в специальную щель.

– Вам придется немного подождать, – нервно сказал он, – мистер Джонс освободится, чтобы изучить вашу просьбу, не раньше чем через полчаса. Посидите полистайте пока журналы.

Они отыскали стулья и уселись, тупо листая журналы и в любую минуту готовые к бегству. Всюду сновали чиновники, из боковых коридоров слышались голоса, приглушенное звяканье оружия. Все здание было наполнено какой–то беспокойной суетой.

– Чем–то все тут сильно заняты, – заметил Кассик.

Он быстро перелистал «Сэтердей ивнинг пост» и поставил журнал обратно на полку.

Нина только кивнула, не говоря ни слова, – ей было слишком страшно. Она сидела, уставившись в пол и крепко вцепившись в свою сумочку. Губы ее были сжаты в тонкую бескровную линию. Кассик полез в карман и нащупал свое «зеркало забвения». Не вынимая руки, он осторожно снял с него обертку. Теперь оно в работе… остается только вынуть его.

Но он уже отчаялся в успехе.

– Ты не жалеешь об этом? – тихо спросила Нина. – Может, не стоило сюда приходить?

– Нет, – ответил он, – не жалею.

– Еще не поздно… нужно только встать и уйти.

Он не ответил. Ему тоже было страшно, и если бы Нина была чуть–чуть понастойчивей, он, пожалуй, встал бы и ушел. Собственный дом, Нина, Джекки, снова все вместе, как когда–то давно… Он встряхнулся и посмотрел на чиновника, принимающего бумаги.

Чиновник кивнул ему. Не веря собственным глазам, весь сжавшись, Кассик встал и подошел.

– Вы нам? – хрипло спросил он.

– Вы можете пройти.

– Вы хотите сказать… – Он все еще не верил.

– Мистер Джонс примет вас немедленно. – И, не поднимая глаз, чиновник кивнул на боковую дверь. – Туда, пожалуйста, и долго не задерживайте, другие тоже ждут.

Кассик снова пошел к Нине, и все время, пока он бесконечно долго шел к ней через все помещение, она глядела на него, широко раскрыв глаза.

– Я иду на прием, – быстро сказал он, – и будет лучше, если ты уйдешь отсюда. Меня пропустили одного, тебе не нужно ждать меня здесь.

Она медленно поднялась:

– Где мы встретимся?

– На квартире. Жди меня там.

– Хорошо, – согласилась она. Больше она ничего не сказала, молча повернулась на каблуках и быстро пошла в сторону лифта.

Пока Кассик шел к кабинету, он мрачно размышлял, почему это его так сразу согласились принять. Но его мысли скоро были прерваны: путь ему преградили четверо серых.

– Пропуск, – сказал один из них, – ваш пропуск, мистер.

Кассик показал бумажку, которую ему выдал чиновник у входа. Серые внимательно изучили ее, потом с ног до головы оглядели Кассика и остались довольны.

– Все в порядке. Проходите, – сказал главный.

Третья дверь с шумом поехала в сторону, и Кассик оказался еще в одном коридоре, где тоже было много дверей. Здесь народу оказалось совсем немного, и эхо его шагов гулко раздавалось в удручающей пустоте. Он вышел в зал и пошел по толстому ковру. Никто не попался ему навстречу. В коридорах и в зале стояла благоговейная тишина, словно он попал в храм… странный храм без украшений, картин, или статуй, или хоть какой–нибудь безделушки там, вазы – только ковер, голые стены и потолок. В дальнем конце зала он увидел полуоткрытую дверь, подошел к ней и неуверенно остановился.

– Кто там? – крикнул тонкий металлический голос, в котором слышались усталость, недовольство и раздражение. Сначала Кассик даже не узнал этого голоса, но это только сначала.

– Да входите же, – снова прозвучал тот же раздраженный голос. – Не стойте там, за дверью.

Он вошел, зажав в ладони «зеркало забвения». За огромным, заваленным бумагами столом сидел Джонс; лицо его осунулось от усталости и отчаяния. Непосильная работа, видно, совсем раздавила его; он был похож на муравья, который пытается сдвинуть гору.

– Здравствуйте, Кассик, – пробормотал Джонс, быстрым взглядом окидывая его. Руками, похожими на клешни, он сдвинул в сторону груды бумаг на столе. Близоруко щурясь, он указал на стул:

– Садитесь.

Не помня себя, Кассик подошел к столу. Джонс ждал его. Ну конечно… он сам от себя пытался утаить очевидное. Задолго до того, как Джонс прочитал его просьбу о приеме, задолго до того, когда она была продиктована, Джонсу было известно, кто такой этот «специалист из астрономической лаборатории».

За спиной Джонса стояли двое громил в сером, с тупым выражением лиц сжимающие автоматы, – пустоглазые и бесстрастные, они были похожи на статуи. Поколебавшись, Кассик протянул вперед свое «зеркало забвения».

– Ага, давайте. – Джонс раздраженно протянул руку и быстро выхватил у него «зеркало» и, даже не взглянув, что это такое, раздавил его каблуком. Потом сложил руки на столе и уставился прямо в глаза Кассику.

– Может, вы все–таки сядете? – проскрипел он. – Терпеть не могу смотреть снизу вверх. Садитесь и спокойно поговорим. – Он порылся в бумагах. – Вы курите? К сожалению, не могу вам ничего предложить, у меня нет сигарет. Я бросил, вредно для здоровья.

– Свои есть, – ответил Кассик и неуверенно полез в карман.

Беспокойно барабаня пальцами по столу, Джонс заговорил:

– Давно мы с вами не встречались, боюсь, с того самого дня, в кабинете Службы безопасности. Все время, знаете, работа, всякие там указы и бог знает что еще. Очень много работы на этой должности. Огромная ответственность.

– Да, – тупо сказал Кассик.

– Пирсон, знаете, умер. Сегодня утром. – Какое–то странное выражение, хитрость пополам со злобой, мелькнуло на его высохшем лице. – Я долго его не трогал. Он ведь хотел убить меня, но я был наготове… я ждал целый год, ждал, когда же он пришлет своего убийцу. Вы явились как раз вовремя: я уже и сам собирался послать за вами. Не только за вами лично, конечно; я думал собрать вас всех, всех ваших коллег. А эта дура блондинка, которая была вашей женой, вы знаете, она ведь тоже работала с нами? Ну конечно, вы знаете… Это ведь она заполняла эту бумажку. Я сразу узнал ее каракули.

– Да, – повторил Кассик.

– Господи, сколько к нам пришло сексуально озабоченных баб. – Джонс говорил бессвязно, перескакивая с предмета на предмет, лицо его дергалось, тщедушное тело содрогалось в нервных судорогах. Голос звучал монотонно; слова, цепляясь одно за другое, выражали только одно: бесконечную усталость. – У нас тут что–то вроде мастурбария, не иначе… Работа для них здесь сплошной оргазм, вечный кайф, в общем такие бывают штучки, ой–ей–ей, взять хотя бы вашу жену… Мне иногда кажется, что я руковожу кошками, а не…

Кассик достал пистолет. Он сделал это совершенно бессознательно, рука делала все сама, никого не спрашивая. Он инстинктивно прицелился и выстрелил.

Причем он целился в телохранителя, того, кто побольше размерами: в голове неясно мелькнула мысль, что лучше будет, если убрать сначала их. Но Джонс, уловив блеск ствола, неожиданно вскочил на ноги. Как кукла на пружинах, он подпрыгнул между Кассиком и охранниками, и пуля попала ему прямо в лоб.

Оба охранника, не веря собственным глазам, застыли как парализованные, не шевелясь, и даже забыли про свои автоматы.

Кассик тоже стоял и не мог пошевелиться. Он все еще держал пистолет; но ни он, ни охранники не стреляли. Тело Джонса лежало поперек заваленного бумагами стола.

Джонс был мертв. Он все–таки убил его. Все кончилось.

Он сделал невозможное.

Глава 19

Когда он открыл двери квартиры, Нина закричала и, рыдая, бросилась к нему. Кассик обнял ее, все еще растерянный, словно пьяный.

– Все в порядке, – пробормотал он. – Он мертв. Все кончено.

Она подняла лицо; оно было все заплакано, глаза мокрые и красные.

– Ты убил его? – Она все еще ничего не понимала, она не поверила ему.

– Я застрелил его. – Рука Кассика сжимала пистолет. Они дали ему выйти из здания, никто даже и не пытался остановить его. Никто и представить себе не мог, что такое может произойти… На всем пути из здания он встречал лишь изумление, шок потрясенных и неподвижно застывших людей.

– Но разве это возможно, – повторила Нина, – разве он не ожидал этого?

– Я не в него стрелял. Он сидел за столом, я выстрелил в охранника. – Кассик неуверенно потер лоб. – Это произошло случайно. Он стал говорить о тебе… я выхватил пистолет и выстрелил. Возможно, в этом все дело: я не собирался стрелять. Может, я как–то изменил ход времени. Может, я каким–то образом повлиял на будущее, я действовал ни о чем не думая. Возможно, подсознательные реакции нельзя предугадать.

Ухватившись за эту мысль, он и сам почти поверил в нее. Ну да, вполне разумное объяснение… Он уже почти совсем готов был поверить в него… но тут заметил небольшой коричневый пакет на подлокотнике кушетки.

– Что это? – спросил он.

– Это? – Нина взяла пакет. – Сама не знаю, он уже был здесь, когда я пришла. Это из Организации. – Она протянула ему пакет. – Написано, что тебе. Лежал в коридоре, прямо напротив двери.

Кассик взял пакет. Форма знакомая; похоже, катушка с магнитофонной лентой. Негнущимися пальцами он разорвал обертку, вынул пленку и поставил ее на магнитофон, стоявший в нише над столиком.

Он не удивился, услышав этот голос. Теперь все концы сошлись.

– Кассик, – заскрипел тоненький усталый голосок, – вам лучше теперь на время скрыться подальше. Вероятно, поднимется много шума. Я не знаю, но догадываюсь. Вы понимаете? Я лишь догадываюсь. Как вы понимаете, я утратил свои способности. И вы знаете почему.

Да, теперь он знал почему. Джонс видел будущее лишь до момента смерти. Но не дальше.

– Вы чисто сделали свое дело, – продолжал голос Джонса. Еще и полчаса не прошло с тех пор, как он наяву слышал это холодное бормотание. – Конечно, не принимайте эти слова за похвалу. Вы всего лишь нажали на спуск; все остальное сделал я сам. Но вы сделали все, что от вас требовалось. Это хорошо; я знал, что так и случится. Вы не струсили.

– Старый хитрый дурак, – злобно сказал Кассик и остановил пленку.

– Не надо! – дрожащим голосом воскликнула Нина, схватив его за руку, и сама нажала на клавишу пуска.

– Итак, теперь я мертв, – продолжал Джонс. – Я не могу сказать, когда именно вы получите эту пленку, но, полагаю, все–таки получите. Но что я действительно знаю, так это вот что: когда вы станете слушать ее, я буду мертв, потому что я давно знал, что это случится. А теперь знаете и вы. Теперь вы понимаете мои чувства? Целый год я ждал этой минуты, зная, что она приближается. Зная, что ее не избежать. Вы не представляете, какую боль несет это знание, да еще знание того, что произойдет потом. Теперь все кончено. Теперь я могу отдохнуть. И вы, конечно, понимаете, я сам хотел, чтобы вы это сделали. Но возможно, не совсем понимаете почему.

Конечно, я совершил ошибку, я все поставил на карту и проиграл, я был не прав… но не в том смысле, в каком вы думаете. Вы и представить себе не можете, насколько я был не прав.

– Нет, – прорычал Кассик, с трудом подавляя душившую его ярость.

– Через день–два, – продолжал Джонс, – с войны начнут возвращаться корабли. Люди узнают, что я ошибался, все поймут, что я могу совершать ошибки, как и всякий. И они вдруг осознают, что я вовсе не обладал абсолютным знанием. – В монотонном звучании его речи неожиданно послышались нотки торжества и насмешки. – И очень скоро по всему миру разнесется слово: «Джонс обманщик. У него вовсе не было никакого дара. Джонс задурил нам всем головы, а мы, как неразумные дети, поверили ему. Он знал о будущем не больше, чем любой из нас. Но теперь все: мы знаем, что Джонс убит, и это факт». И только потом начнут возвращаться первые корабли. Джонс, оказывается, умер раньше, чем они потерпели поражение на этой войне! А причина всегда бывает раньше, чем следствие.

– Черт подери, – прокричал Кассик в бессильной злобе.

– Я не понимаю, о чем он, – испуганно прошептала Нина. – Что он имеет в виду?

– Они станут говорить, что меня злодейски убили, – ликуя, продолжал голос Джонса. – Они станут говорить, что, покончив со мной, вы украли у них победу. Так возникнет легенда: «Если бы Джонс был жив, победа была бы за нами. Именно вы, ваша система, Федеральное правительство, релятивизм отняли у нас все. Джонс не проиграл».

Передайте мои извинения вашей жене. Я должен был сказать то, что сказал: мне нужно было заставить вас выстрелить. Пирсон, конечно, жив. Вы найдете его в одной из старых тюрем; вот и все, пожалуй, если вы еще…

– Можешь выключить, – сказала Нина, – я больше не хочу это слушать.

Он сразу же выключил магнитофон.

– Я помог ему получить то, чего он добивался. Он использовал меня так же, как он использовал Пирсона… Мы были пешками в его руках.

Несколько минут они молчали.

Роберт Маккаммон

– Ну что ж, – сказала Нина, пытаясь приободриться, – пока, похоже, нет никакой гражданской войны.

ВСАДНИК АВАНГАРДА

– Ну да, – согласился Кассик, – он опять хотел нас одурачить, старый мошенник. Вся эта чушь про боевые корабли, усмиряющие толпы народа, – все это он говорил для меня.

– Он неплохой психолог.

Кей Си Дайер посвящается. Спасибо за помощь, спасибо за ободрение. И еще за то, что показала мне серебряного лебедя.
– Он на все руки мастер. Он прекрасно разбирался в истории, он знал, когда нужно сойти со сцены… и каким образом. Он все понимал… когда входить, когда уходить. Это мы с тобой думали, что Джонс еще с полгодика побудет с нами и все… А вышло, что он с нами будет теперь всегда. Джонс жил, Джонс жив, Джонс будет жить.



Не нужно быть Джонсом, чтобы предвидеть это. На глазах возникала новая религия. Распятый бог, погибший к вящей славе человека. И конечно, он когда–нибудь вернется: смерть его не напрасна. Понастроят храмов, понапридумают легенд, понапишут священных текстов. Релятивизму крышка.

Часть первая

– И ведь как он поймал нас! – Кассик, конечно, ужасно злился, но он не мог не восхищаться хитростью этого человека. – Ведь он все время водил нас за нос. Ну да, скоро появятся иконы с его изображением, под шестьдесят футов, не меньше. Наоборот, чем дальше, тем больше. – Он резко засмеялся. – Святые места. Святые мощи.

СЕРОЕ ЦАРСТВО

Нина стала сматывать пленку обратно:

– Может, нам она еще пригодится. Будет что предъявить.

Глава первая

– Да черт побери, у нас и так есть что предъявить, сколько угодно. Мы можем доказать, что Джонс был не прав, у нас есть тысячи способов. Он ошибся в шлындах – это раз. Кольцо замкнулось, когда Джонс был еще жив, – это два. Ведь он был еще жив, когда корабли повернули назад. А теперь он мертв – это окончательно все решает. Но никогда не решит. Он прав, он тонко все рассудил. Сначала причина, а уж потом следствие. Джонс умер в понедельник, война закончилась во вторник. Я вот стою в этой комнате как дурак и сам чувствую, не могу не чувствовать, что я и сам немного верю во всю эту бредятину.

Краб осторожно перебегал от камня к камню в жидкой темноте. Мир за пределами его панциря был ему неведом и неинтересен. От кого он родился, к чему стремится — эти вопросы его не волновали. Ощутив вкус холодного океанского течения и в нем — желанный след мяса, он изменил курс и стал медленно пробираться к добыче по илистому дну.

– Я тоже, – сказала Нина усталым, разбитым голосом. – Здесь… не могу сказать что… чувствуется какая–то правда.

Опять через камни, трещины и впадины, боком, боком, сползая вниз и снова поднимаясь наверх, поводя клешнями туда-сюда, как свойственно ракообразным. Дрожь перламутровых раковин пробежала по устричной отмели от его передвижения, будто моллюски в бесчувственном сне ощутили тень кошмара там, где не бывает тени. Но краб ушел дальше, недолгая паника, слегка пробудившая устриц от забытья, тут же стихла, и жизнь пошла своим чередом.

Куда бы ни устремлялся краб, его клешни вздымали вихрики ила. Твердоспинный целеустремленный обитатель дна не знал, что полная луна рисует на воде нью-йоркской гавани серебристые узоры, что сейчас февраль тысяча семьсот третьего года, что лампы горят в этот субботний вечер в окнах крепко сколоченных домов и обветренных таверн Манхэттена, что холодный ветер с северо-запада треплет крыши. Он знал только, что в плещущем непроглядном илистом рассоле пахнет чем-то съедобным, и неуклонно двигался вперед неуклюжим шагом, без всякого плана.

Кассик медленно подошел к окну, раздвинул занавески и беспомощно стал смотреть на темные лужи на мостовой, по которой барабанил дождь.

Поэтому, когда внезапно ил под ним разверзся, выскочили щупальца, и то, что казалось твердью, затряслось в жадном восторге, — кого было винить ему, кроме себя, когда щупальца обвили панцирь и перевернули его, когда клюв осьминога стал вгрызаться в подбрюшье, и запоздалое, предсмертное понимание хлестко ударило по нервам, будто вонь тухлой селедки? Краб честно пытался удрать, но шансов у него не было. Кусочки плоти полетели в стороны, его поглощали жадный клюв и бесстрастный океан, и мелкие рыбешки бросились подхватывать ошметки, а осьминог прижал добычу крепче, как ревнивый любовник, и забился в дыру под двумя смыкающимися камнями. Таким образом, останки краба оказались в еще более темном месте, чем раньше, и одинокий путник прекратил существование.

– А что будет с нами? – робко спросила Нина. – Кажется, ты не очень хочешь со мной в Западную Африку.

Осьминог, закончив трапезу, сидел в своей норе. Он был стар и медлителен и по-своему возмущался тем, как несправедливо обошлось с ним время. Но сейчас ему посчастливилось хорошенько попировать.

– Ты что, думаешь, в твоей Западной Африке меня не найдут? Это меня–то? Ты что, забыла, что я – человек, который убил Джонса? Сейчас все, кому не лень, бросятся искать меня.

Однако сытости хватило ненадолго, и в утробе снова начал просыпаться голод. Осьминог извлек себя, щупальце за щупальцем, из устеленного панцирями убежища и снова выдвинулся на поле боя, дрейфуя туда и сюда как пятнистое облачко, выискивая клок ила посимпатичнее, куда мог бы зарыться. Там он дождется следующего неосторожного обитателя дна, и горе в эту ночь крабам и мелкой рыбе!

– Но куда же нам податься?

Целиком сосредоточившись на передвижении и голоде, осьминог миновал скопление камней, где ржавел застрявший якорь голландского судна, давным-давно оторвавшийся во время шторма. Создание, обитавшее в этих камнях, ощутило присутствие пищи, тут же пробудилось от забытья, плеснуло хвостом из стороны в сторону, молнией бросаясь вперед. Пасть групера сомкнулась на луковичной голове добычи. Брызнуло тревожное чернильное облако — но поздно, слишком поздно, — и осьминога втянуло в хищную пасть, размололо тяжелыми зубными пластинами. Проглоченные одним движением, исчезли щупальца. Рыба пообедала настолько аккуратно, что мелким побирушкам не осталось ни единого клочка. В экстазе победы групер поплыл над самым дном, задевая его брюхом, лениво шевеля хвостом.

– Вообще подальше от Земли, – задумчиво сказал Кассик. – Здесь для нас уже нет места. У нас в запасе один–два дня, пока не начнется… Нам хватит, чтобы забрать Джекки и приготовить все необходимое. Нужна еда – консервы, тонны консервов. И хороший корабль, один из тех, которые недавно построили. У тебя еще хватит денег, чтобы все это устроить?

Вскоре запах новой еды привлек групера, и он тяжело вильнул, изменив курс, как обросший ракушками корабль. Рыская вверх и вниз, групер выплыл к маслянистому куску мяса, подвешенному в воде, доступному — бери не хочу.

– Думаю, хватит. Похоже, ты на что–то решился. Ты знаешь, куда мы полетим?

Он взял.

– Да, и куда полетим, и что станем делать. Не очень мне все это нравится, но, кажется, это надолго. Одно утешение… эта шумиха когда–нибудь да уляжется, и мы сможем вернуться.

Мощная пасть сомкнулась над мясом, и кто-то вдруг рванул леску, уходящую к поверхности на сорок футов. Крючок вонзился в глотку. Групер, несколько раздосадованный, подался назад, решив вернуться в свою нору, но был остановлен поразительным сопротивлением из верхних сфер, о которых он ничего не знал. Крюк, леска и групер слились в борьбе — а групер был силен и упрям. И тем не менее его мало-помалу подтаскивали к поверхности, и как ни дергалась рыба, ей было не суждено избавиться от твердой острой колючки, застрявшей в горле. На пути к поверхности из глубин глаза групера улавливали странные силуэты непривычного окружающего мира. Круглый свет, серебряный, невероятно красивый, почти вверг групера в ступор. Рыба дрожала, пытаясь избавиться от этого неудобства — тянут тебя, куда не хочешь, — и ее жабры топорщились от гнева.

– Сомневаюсь, – сказала Нина.

Через несколько секунд ее протащат через водную поверхность. Она окажется в объятиях другого царства, к добру оно или к худу. И узнает тайну. Групер сопротивлялся этому знанию, бился на крючке, но леска тянула его, поднимая вверх. Еще секунда-другая — и он пробьет поверхность, глаза напоследок увидят чуждый и чужой, совершенно фантастический мир.

Но этого не произошло. Голубая акула, терпеливо нарезавшая круги около пойманной рыбы и внимательно следившая за борьбой, бросилась вперед и откусила нижнюю часть групера — из воды на конце лески вылетела одна голова. Взору рыбака, уже почти шесть минут сматывавшего леску, предстала капающая кровью и водой голова групера и белый след спинного плавника акулы. С яростью швырнул он удилище на дно лодки. Над водами прокатился хриплый, надсаженный ветрами голос, такой громкий, что мог бы разбудить спящих на погосте церкви Троицы.

– Да и я сомневаюсь. Но должна же у нас быть хоть какая–то надежда. Нас ждут трудные времена. – Он отошел от окна. – Впрочем, мы можешь остаться, ты это знаешь. По закону ты мне не жена, и теперь наши имена вряд ли кто станет связывать вместе. Ну пошушукаются по углам – и ты опять преданный член Организации.

— Боже всемогущий! — заревел старый седой Хупер Гиллеспи. — Так нечестно, ты, ворюга! Ты, негодный плевок Господень! Так нечестно!

Но честно или нечестно, а жизнь есть жизнь и над водой, и под ней. Отпустив в адрес уплывшей акулы еще несколько красочных выражений, Хупер Гиллеспи тяжко вздохнул и покрепче завернулся в драную куртку. Густые белые волосы клубились у него на голове упрямыми вихрами да круглыми завитками — непокорное поле, на котором сломалась однажды лучшая мамина расческа. Но мама умерла, умерла давно, и никто никогда не узнает, что у него в хижине хранится ее маленький портрет в оловянной рамке. Нарисованный простыми чернилами по памяти. Наверное, единственная вещь, которую он ценит в этой жизни — кроме удилища.

– Я лечу с тобой, – сказала Нина.

Старик втащил в лодку обгрызенную голову, извлек крючок. Выбрасывая окровавленный мусор за борт, заметил блеск луны в невидящих глазах и ему стало интересно: что могут знать рыбы о мире людей? Но интерес тотчас растаял, как тень, не имеющая сущности. Хупер угрюмо взглянул на ведро с ночным уловом — три макрельки и приличных размеров полосатый окунь. Ветер стал холоднее, руки устали от недавних усилий. Пора выруливать к берегу.

Над бухтой поплыли звуки скрипки. Она играла весело и живо, и старый Хупер почувствовал горячий прилив гнева.

– Подумай хорошенько. В конце концов, у тебя твердая почва под ногами… новая церковь тебя канонизирует, станешь святой.

— Веселитесь! — буркнул он, имея в виду людей, танцы, горящие свечи и жизнь вообще. — Да-да, живите как хотите, а мне — наплевать. — Он убрал удилище и погреб туда, где лежала темная тень Устричного острова.

Она печально улыбнулась:

— Наплевать! — повторил он всему миру. — Я сам по себе, вот что! Думаете, вам — так все можно, а мне — так в луже валяться? Нет, господа, не выйдет! И думать забудьте. — Он сообразил, что последнее время стал слишком часто разговаривать сам с собой. — Ладно, нечего сопли жевать. Что сделано, то сделано, и все. Все. Все! — Он остановился — сплюнуть в воду горькую слюну. — Вот так.

– Ты же знаешь, что я с тобой. И давай не будем об этом.

Летом Хупер гонял паром между Манхэттеном и Брейкеленом. Но речные разбойники — «мелкая сволота», как он их именовал, — беспрестанно нападая на паром и грабя его пассажиров, сделали это занятие бессмысленным. По крайней мере для Хупера. Он не желал подвозить добычу головорезам. Он даже жаловался на создавшееся положение на первом собрании горожан, устроенном губернатором лордом Корнбери, и требовал, чтобы главный констебль Лиллехорн предпринял что-нибудь против этого речного отребья.

– Давай. – Кассик слегка повеселел. Да нет, здорово повеселел. Он наклонился и поцеловал ее. – Ты права, не будем терять времени. Чем скорее нас здесь не будет, тем лучше.

— И видите, к чему это меня привело? — воскликнул он, обращаясь к звездам. — Мотаться по холоду на веслах, да собственную смерть на крючок ловить?

Лиллехорн в ноябре нашел скрытое убежище грабителей, разгромил эту банду мерзавцев, но работа паромщика досталась человеку помоложе. А после этого у Хупера перед носом захлопнули еще много дверей. Вот тогда-то он и начал понимать, что жаловаться на главного констебля в присутствии одетого в платье Корнбери (кузена королевы, имеющего многие черты, присущие ее полу), — явно неразумный поступок.

— Но все равно я не псих! — буркнул Хупер, налегая на весла. — Голова у меня покрепче будет, чем шляпка нового гвоздя!

Сейчас обстоятельства направляли его к скалистым берегам Устричного острова. Обстоятельства — и, естественно, тот неприятный факт, что больше никто на этот риск идти не желал. Остров — мешанина деревьев и валунов, если не считать бревенчатой хижины, построенной для смотрителя. Эта должность уже три недели принадлежала Хуперу. Он теперь смотритель, который обязан карабкаться на смотровую вышку, расположенную на южной оконечности острова и до рези в глазах ежедневно всматриваться в океан, следя за всеми мачтами, появляющимися на горизонте — хотя по большей части он видел одни лишь волны. Но если подзорная труба покажет армаду под голландскими флагами, это будет означать, что голландские воины в плавучих дубовых стенах идут отбивать Нью-Йорк обратно, и тогда смотрителю надлежит спешить вниз, туда, где стоит пушка, чтобы успеть дать предупредительный выстрел до высадки армии вторжения.

Глава 20

Внутри было прохладно и темно. Клочья тумана залетали в открытую дверь, плыли перед лицом Луи и мешали смотреть. Он моргал, щурился, приседал на корточки, чтобы получше видеть.

— Чтоб меня черти взяли, если я знаю, как из этой дурацкой пушки палить, — проворчал себе под нос Хупер, вспахивая веслами воду. До него снова долетел звук скрипки, и старик повернулся лицом к свету городских огней. — Вот по вам надо бы бабахнуть, по вашим бальным туфлям! Давайте, давайте, посмо́трите у меня!

– Осторожней, – тревожно предупредил Дайтер.

Но ему, как всегда, никто не ответил.

В темном углу лежала Вивиан, до подбородка укрытая одеялом. Ее потемневшие, широко открытые глаза умоляюще смотрели на Луи. Он ощущал странное чувство, сердце его сжималось от жалости, он старался не дышать.

И тут его прищуренные глаза кое-что заметили.

– Может, лучше в другой раз, – пробормотал он.

Красную вспышку.

– Я бы не стал ездить за тобой за пятьдесят миль по пустякам. Ну что ты? Боишься?

Далеко в темноте, где-то за полмили от города. На опушке леса, где до сих пор сохранилось переплетение индейских троп. Красный свет. Он загорался и гас. Загорался и гас. Загорался и гас.

– Боюсь, – признался Луи. – Мне обязательно нужно смотреть?

— Похоже на сигнальный фонарь, — сказал сам себе Хупер. Словно горит огонь за красным стеклом, и чья-то рука или шляпа опускается время от времени, загораживая его. — Вот и догадывайся, — сказал Хупер. Сообразил, что еще не произнес вопрос вслух, и сделал это: — Кому же он сигналит?

Он было наклонился, но страх пересилил, и он попятился от кровати. А что, если ошибка? Шанс был всегда, большой шанс, даже больше, чем просто шанс. Но еще никто и никогда не стоял перед подобной проблемой: не исключено, что изменения не затронули генетической структуры, как сказал бы Мендель. Как проявятся теперь, здесь законы эволюции? Мысль его блуждала в необъятных дебрях теорий и гипотез.

Он посмотрел на море, плещущее за шершавыми скалами и диким лесом Устричного острова.

– Нет, – сказал он наконец, – не могу.

Посмотрел далеко-далеко во тьму.

Дайтер взволнованно шагал взад–вперед возле постели жены.

Красный фонарь продолжал мигать. Загорался и гас. Загорался и гас. Загорался и гас… и погас окончательно. Хупер снова взглянул в сторону Манхэттена — темной опушки все еще дикого леса. Красный фонарь больше не вспыхивал. В чем бы ни состояло сообщение, понял Хупер Гиллеспи, оно уже передано.

– Ты будешь следующим, – резко сказал он Луи. – Ты и твоя Ирма. Потом настанет очередь Фрэнка и Сид. Так что давай смотри.

С бьющимся сердцем Луи откинул одеяло и посмотрел. Все было в порядке.

Днище лодки заскребло по камешкам и устричным раковинам. Сердце Хупера подпрыгнуло, запнулось и забилось бешено, потому что в нечесаную башку вдруг пришла мысль.

Затаив дыхание, Луи наклонился над крепко спящим ребенком. Вполне здоровенькое, красноватое личико, полуоткрытый рот, глаза закрыты, глянцевитый лобик сердито нахмурен. Ручки с крохотными пальчиками торчат вверх. Очень похож на обыкновенного земного ребенка… и все же… не совсем. Да–да, и даже очень не совсем.

Мысли он привык выражать вслух, произнося их как можно громче.

Совершенно изменились ноздри, это он заметил прежде всего. Каждая была прикрыта губчатой пленкой, которая, видимо, служила одновременно и мембраной, и фильтром воздуха, так густо насыщенного здесь водяным паром. И руки! Осторожно присев на корточки, Луи взял крохотную ручку ребенка и стал внимательно рассматривать ее. Перепончатые пальцы! А на ногах совсем нет пальцев. И очень большая грудная клетка. Ну просто громадные легкие, чтобы хватало воздуха этому совсем слабенькому организму.

— Ну уж нет! — заорал он. — Бог знает откуда, через океан разнести нас на куски — ну уж нет!

И наконец, самое главное, самое важное, самое существенное: ребенок был жив. Он дышал воздухом Венеры, нормально переносил его температуру, его влажность… оставалась лишь одна проблема: питание.

Он выпрыгнул из лодки, споткнулся о камень и плюхнулся лицом в воду. Отплевываясь и ругаясь какими-то не вполне английскими, только ему самому понятными словами, Хупер кое-как встал и зашлепал по мелким волнышкам, облизывающим каменистую сушу. Побежал мимо большой пушки по тропе, ведущей к сторожевой вышке, у основания вышки задержался — чиркнул огнивом, зажег факел.

Вивиан нежно приложила ребенка к себе. Он зашевелился, замахал ручками, задрыгал ножками и открыл глаза.

С горящим факелом устремился вверх по шатким деревянным ступеням. На верхней платформе, держа факел высоко над головой, наклонился вперед как можно дальше — насколько доверял изъеденным древоточцем перилам.

– Ну что вы о нем скажете? – спросила она.

– Прекрасный ребенок, – сказал Луи. – Как вы его назвали?

— Благословение свободы не отнять у нас! — крикнул он неизвестному и невидимому кораблю туда, в темноту. Естественно, факел не мог ему помочь ничего разглядеть, но пусть голландцы знают, что их заметили. — Дуйте сюда, синежопые негодяи! Покажите ваши буркалы, жадные и бесстыжие!

– Джимми. – Вивиан счастливо улыбнулась. Потом подвинула корчащегося ребенка к груди, которая сильно увеличилась за последнее время. И вот он стал успокаиваться, перестал брыкаться и, сладко закрыв глаза, принялся сосать. Луи постоял, посмотрел немного, а потом на цыпочках отошел туда, где ждал его гордый Дайтер.

Голос пронзил ночь, но утонул в ней, и ночь в ответ промолчала.

– Ну что? – воинственно спросил Дайтер.

Красный фонарь исчез в море и больше не показывался. Хупер посмотрел на лес Манхэттена — там фонаря тоже уже не было. Что бы ни было сказано, повторения не будет. Хупер закусил нижнюю губу, в азарте замахал факелом, рассыпая искры.

– Ничего, ребенок как ребенок. Брыкается.

— Видел я тебя, предатель, мешок кривых костей! — заорал он. Вряд ли его могли услышать на таком-то расстоянии, но Хупер определенно получил удовольствие. Тут к нему пришла мысль о заряде. Если все так, как он думает, если голландцы на своих кораблях действительно готовы войти в гавань с пушками и абордажными саблями, готовы крушить и резать, то он должен исполнить свой долг и предупредить горожан.

Лицо юноши вспыхнуло.

Он поспешил вниз по ступеням, зажав в руке факел, в самом низу чуть не грохнулся, едва не угробив не только свой героический план, но собственную башку.

– Ты что, не понимаешь? Он не такой, как мы, он же больше приспособлен, чем мы! Он будет жить!

– Еще бы. – Потом он ухмыльнулся и хлопнул парня по спине. – Тоже мне папаша, черт тебя дери. Сколько тебе лет?

Возле своей хижины Хупер остановился. Поспешно открыл деревянный ящик, взял мешочек пороха примерно в два полных наперстка — достаточно, чтобы хорошо бабахнуло, — и шестидюймовый кусок фитиля. Прихватил с собой нож, чтобы взрезать мешочек, потом подошел к пушке и дрожащими руками вставил факел в предназначенный для этой цели металлический упор. Ругаясь и бормоча про себя что-то о будущем Нью-Йорка в случае, если голландцы захватят город и швырнут всех его британских жителей — мужчин, женщин и детей — в трюмы своих кораблей, Хупер сунул фитиль в затравочное отверстие пушки. Сколько раз ему говорили закладывать фитиль так, чтобы виден был огонь? — спросил он себя.

– Восемнадцать.

– А Вив?

И не упомнить.

– Семнадцать.

В памяти задержался только властный рот на бледном лице под треуголкой, да еще его собственные тогдашние мысли о том, что на островке можно будет славно порыбачить.

– Ну ты зачинатель рода, настоящий патриарх. Когда станешь таким, как я, у тебя будут внуки.

Ядро заряжать не требуется, нужен только звук. Хупер оглянулся через плечо на ночное море. Действительно ли он угадал движение сотен кораблей, приближающихся к бухте? Вправду ли услышал хлопанье флагов и звон цепей? Но ведь не видно было огней, ни единого.

В хижину быстро вошли Фрэнк и Сид, ведя за собой Лауру. Ей уже было три года, и она ловко прыгала с ними рядом. За ними появилось тревожное лицо Ирмы.

«Ох, эти голландцы! — подумал Хупер. — Дьяволы тьмы!»

– Вот что… – начала было она, но, увидев в углу на кровати мать с ребенком, сразу успокоилась и замолчала.

И с отчаянной целеустремленностью принялся за дело. Очень хотелось помочиться, но не было ни минуты, так что придется ходить в мокрых бриджах. Самое меньшее, чем может пожертвовать герой. Он разрезал мешок, засыпал порох в ствол, затем вспомнил, что нужно утрамбовать шомполом — так говорил шевелящийся рот под треуголкой. Старик с усилием набил порох в пушку и остановился, пытаясь вспомнить, нужно ли зажигать спичку, чтобы подпалить фитиль, или это делается факелом. Фитиль он затолкал внутрь получше и покороче, чтобы ветер его не задул. Еще раз оглянулся, убедиться, что голландская армада не плывет мимо Устричного острова, а потом поднес пламя к фитилю.

– Черт меня возьми! – изумленно прошептал Фрэнк. – Настоящий ребенок!

– Еще бы не настоящий! – воскликнул Дайтер.

Тот заискрил, зашипел, и огонь быстро пополз к пушке. Хупер отступил на несколько шагов, как его учили. Фитиль догорел. Когда пламя исчезло в затравочном отверстии, фитиль зашипел, как бекон на сковородке, потом раздался тихий хлопок и вылетел клуб дыма, уплывший прочь нежно и деликатно, как дамский кружевной платочек.

В дверях возникла фигура Гарри.

— Ну, это ж не то! — застонал Хупер. — Господи, это ж какого я свалял дурака!

– Можно войти?

Он уставился в затравочное отверстие. Искры видно не было. Либо фитиль погас, либо порох плохой. Хупер перешел к дулу пушки, сунулся туда лицом. Дымом-то пахло, но пламя где?

— Будь я проклят! — заревел он. От славы героя, мужественно известившего Нью-Йорк о постигшей беде, остались вонь мочи и промокшие насквозь башмаки и бриджи.

– Давай заходи. Сейчас отпразднуем все вместе, – сказал Луи и подвел Лауру к постели. – Ну–ка, погляди и ты. Все должны посмотреть.

Хупер убрал голову от дула — и тут же из затравочного отверстия полыхнуло огнем. Пушка бабахнула.

Дым забил ноздри, грохот обрушился на уши, лишая слуха. Хупер отшатнулся, разевая рот, как групер на крючке, и сел на задницу. Ошалелыми глазами он смотрел, как полыхает, вырываясь из дула, синее пламя, как кружатся искры, а потом увидел такое, от чего все непокорные вихры чуть не спрыгнули с его головы.

Наклонившись над женщиной с ребенком, Сид задумчиво произнесла:

В городе, на той стороне бухты, что-то взорвалось. Какое-то здание полыхнуло по дороге к Док-стрит. Самого взрыва Хупер не слышал, но видел, как взметнулся вверх красный огонь. Чем бы оно там ни было, горело оно жарко: пламя было белым в середине. Падали горящие куски крыши, еще какие-то части дома летели вверх будто огненные нетопыри.

– Ну, проблема питания решена, по крайне мере на первое время. А что потом?

— Ой, нет! — прошептал Хупер, хотя сам себя не слышал. — Ой, нет, нет, нет!

– Не беспокойся, – свысока ответил Дайтер, но потом смутился и добавил: – Рафферти все предусмотрел. У Вив такие железы… То есть… молоко разное бывает. Мы с Луи проверили. Это тоже молоко, но не настоящее, не как у землян.

Первой его мыслью было то, что он перепутал, вложил в пушку ядро и сам что-то взорвал, но затем вспомнил, что в пушке ядра не было, и как, во имя Господа, мог он об этом забыть?

– Славу богу, – облегченно вздохнула Сид.

Нет, это точно голландцы. Они только что стреляли по Нью-Йорку, и война началась.

Фрэнк и Луи отошли в сторонку.

Хупер с трудом встал на ноги. Пора было убираться отсюда. Но почему не видно никаких признаков боевых кораблей — ни огней на палубах, ни пламени пушек? Ладно, все равно.

– Лучше и быть не могло, – сказал Фрэнк. – А если бы этого не случилось, как ты думаешь? Представь, родился бы обыкновенный ребенок, земной ребенок, которому нужны земные условия? И все наши дети, все потомство сохранило бы прежние, земные свойства? Произошла бы реверсия… да, кажется, так, реверсия? Представь, что мы оказались бы просто уродами, а не настоящими мутантами?

– Ну уж нет.

Он побежал к лодке, до сих пор стоявшей на камнях. Оттолкнув ее и прыгнув внутрь, он заметил еще одну очень странную вещь.

– И славу богу, что нет. А то мы все пожили, пожили бы да и умерли в конце концов. На этом бы и закончилась наша раса.

В ведре ведь были три макрельки и приличный окунь?

А теперь их нет.

Они вышли из прохладной темной хижины, спустились на три ступеньки и пошли по аллее, аккуратно и с любовью посаженной Дайтером и ведущей к шоссе. В течение прошлого года вся колония значительно расширилась, освоив новые земли. Гладкие, ровные дороги соединили между собой все отдельные поселения. Перед домом Дайтера стоял грубо сделанный из металла экипаж, который он соорудил вместе с Гарри: металл обрабатывали в собственной кузнице. Эта штука выглядела довольно странно, но служила вполне исправно. Работала машина на аккумуляторах. Покрышки, правда, были сделаны тяп–ляп, получились не совсем круглые, но все–таки были вполне сносные. Отлиты они были из пластмассы, приготовленной из сока папоротниковидного дерева. По ровной дороге эта штука давала миль десять в час.

Призрак, решил Хупер. Фантом, бродящий по острову. Потому Хуперу и дали эту работу — никто больше не соглашался. Предыдущий смотритель покинул остров, когда у него с шеста, вкопанного рядом с нужником, украли куртку.

– Не смотри на нее так, а то развалится, – засмеялся Луи.

Значит, он тут не один. Раньше Хупер не замечал здесь ничего такого, но вот…

Но это было еще не все. Бурлящие фонтаны горячей воды, то здесь, то там прорывающиеся на поверхность, были естественными источниками электрической энергии. Уже были собраны четыре установки для производства энергии, и новое венерианское общество теперь имело постоянные источники тепла, света и энергии. Большинство приборов и механизмов они взяли из сломанных кораблей и из жилищ земных разведчиков. Но постепенно, мало–помалу они заменялись оборудованием, изготовленным ими самими.

— Спасибо, что хоть по-христиански ведро это распроклятое мне оставил! — крикнул он. На случай, если кто-то услышит. А у него самого продолжало щелкать и шипеть в ушах.

Пора смываться с этого богооставленного острова.

– У него тут неплохо, – сказал Луи.

Он взялся за весла, напряг жилистые мышцы — и колотящееся сердце, перепуганная душа и пропахшие дымом непокорные волосы старого Хупера Гиллеспи — разом двинулись в сторону Манхэттена. Впереди бушевало красное пламя, позади осталось темное море.

– И мне нравится, – согласился Фрэнк. – Он тут хорошо поработал. Послушай, а зачем ему все эти твари… на черта он их там привязал?

– Бог знает, – ответил Луи. Он сунул голову в дверь и спросил: – Дайтер, зачем тебе все эти звери?

– Это мое стадо узулов.

Глава вторая

– Чего–чего? Я спрашиваю, зачем они тебе? На мясо?

– Узул – это доминирующий вид, – с достоинством стал объяснять Дайтер, – наиболее интеллектуально развитая форма жизни на планете. Опыты показали, что узул здесь умнее, чем на Земле лошадь, свинья, собака, кошка и ворона, вместе взятые.

Подобно тому, как пробирается боком между камнями в жидкой темноте краб, так двигался в танце Мэтью Корбетт на дощатом полу таверны Салли Алмонд в золотом свете люстры. Может, он и не был так нескладен, как краб, возможно его движения отличались даже некоторым изяществом и стилем, но в смысле техники ему определенно было куда расти.

– Господи, – пробормотала Ирма.

В самом большом зале таверны столы и стулья сдвинули к стене, освободив место для честного веселья. В кирпичном камине трещал огонь, согревая воздух, хотя и без того заведение было переполнено человеческим теплом. Двое скрипачей дергали смычками, аккордеонист растягивал меха, барабанщик растрясал кости в веселом ритме. К всеобщему веселью присоединилась и величественная седовласая Салли Алмонд, хлопая в ладоши под ритм музыки. Летели по кругу танцоры, и среди них — подмастерье кузнеца и друг Мэтью Джон Файв со своей невестой Констанс, гончар Хирам Стокли и его жена Пейшнс, братья Дарвин и Дэви Мунтханк и их корпулентная, но неожиданно легконогая матушка Мунтханк, доктор Артемис Вандерброкен, в свои семьдесят шесть любящий прихлебывать пунш со специями да слушать задорные песни, Феликс Садбери, владелец таверны «С рыси на галоп», печатник Мармадьюк Григсби, владелица пекарни мадам Кеннеди, еще из добрых друзей Мэтью — Ефрем Оуэлс, сын портного, и Джонатан Парадайн, гробовщик, худой и бледный, который будто не танцевал, а крался по полу. Его подруга, недавно приехавшая вдова по имени Доркас Рочестер, была так же худа и бледна, как ее нареченный, и двигалась так же крадучись, и поэтому все находили пару очень гармоничной.

– Они будут нам помогать, – сообщил Дайтер. – Вот этих я обучаю выполнять несложную домашнюю работу. Тогда голова у нас освободится для более творческих занятий.

Луи только покрутил головой, пятясь из хижины.

За свои двадцать три года Мэтью Корбетт побывал в довольно суровых обстоятельствах. Он выдержал нападение медведя, чьи когти оставили над его правой бровью уходящий в волосы серповидный шрам. Он удрал от тройки ястребов, вознамерившихся самым наглым образом выклевать его глаза. И ему в буквальном смысле слова удалось сохранить лицо в схватке с маньяком-убийцей Тиранусом Слотером — в их противоборстве хватало с лихвой и других драматических моментов. Но сейчас, при золотом освещении таверны Салли Алмонд, когда играла музыка и танцоры выкаблучивали свои па, Мэтью думал, что никогда не было у него врага опаснее собственных ног, потому что рил с зеркальными переходами весьма коварен, а чопорный танцмейстер Гиллиам Винсент в тщательно завитом парике — по совместительству хозяин гостиницы «Док-Хауз-Инн» — кожаной рукавицей, насаженной на ясеневый посох, хлопал по головам нарушителей фигур танца. И стоило Мэтью слегка споткнуться, как палка с перчаткой тут же нашла его затылок. Мэтью с гневным лицом обернулся к Винсенту, но танцмейстер быстро отодвинулся, и Мэтью подвинулся тоже, захваченный процессией. Однако по ухмылке, застрявшей в нижней части костлявой морды мистера Винсента, можно было заключить, что он наслаждается своей ролью учителя чуть больше, чем следует.

И действительно, вид вокруг был неплохой. Все ему тут нравилось: и поля, и сараи для животных, и коптильня, и силосная яма, и жилой дом – двустенная постройка с двумя спальнями, гостиной, кухней и ванной. А еще Гарри нашел заменитель древесной массы для изготовления бумаги; раньше они уже пытались делать бумагу примитивным способом, но у них ничего не вышло. И теперь лишь вопрос времени, чтобы их общество стало настоящей цивилизацией. А самое главное – их было уже девять.

— Плюнь на него! — посоветовала Берри Григсби, оказавшись рядом. Они как раз должны были разминуться правыми плечами. — Ты танцуешь отлично!

Через час Фрэнк и Сид медленно ехали домой в своем фургоне на электрической тяге.

– Да, неплохая новость, – снова произнес Гарри, поглядывая на тянущиеся по обеим сторонам сельские пейзажи.

— Относительный термин, — заметил он.

– Ты уже десятый раз повторяешь одно и то же, – улыбаясь, сказала ему Сид.

– Да–да, и ведь верно… – Фрэнк нахмурился. – Давай–ка остановимся возле кораблей.

— Лучше чем отлично, — поправилась она, проходя мимо. — Изумительно!

– Зачем?

«А вот это, — подумал он, двигаясь по траектории, которую диктовала очередная фигура танца, — значит очистить луковицу и назвать ее картошкой».

– Нам надо будет строить инкубатор. Что, если ребенок все–таки не совсем приспособлен к нашим условиям, почти, но не совсем? Он ведь может и умереть… а в инкубаторе можно сохранить ему жизнь и дать окрепнуть. Там создали бы условия, как раз чтобы он мог привыкнуть. Ну просто на всякий случай. – И он добавил с жалостной ноткой в голосе: – Не хотелось бы мне, чтобы с нашими детьми случилось что–нибудь такое.

– Ну уж к колпакам давай завернем обязательно, – сказала Сид. – Я думаю, им тоже будет приятно услышать новость.

Тут он обернулся и оказался лицом к лицу с эффектной двухсотсорокафунтовой женщиной по имени Мамаша Мунтханк, и она улыбнулась ему, продемонстрировав черные зубы под топорообразным носом, обдав таким дыханием, от которого стервятник бы рухнул с небес.

Фрэнк свернул с дороги. Они затряслись по неровной, покрытой зеленью слякоти – обычное дело для Венеры. Впереди маячила подернутая дымкой горная гряда. У подножия гор лежали развалины сооружений, которые когда–то было защитными колпаками для землян. Да, разбомбили их здорово, но из остатков удалось–таки собрать один колпак. Эта единственная теперь полусфера лежала у подножия горы.

«До чего же веселый выдался вечер», — подумал Мэтью, когда глаза перестали слезиться. Он жалел, что принял приглашение Берри, хотя на записку дважды ответил отрицательно. «Мэтью, — сказала она, подойдя к его двери на прошлой неделе, — я тебя попрошу еще только один раз, и если откажешься, никогда — никогда больше не попрошу».

– Странно глядеть туда. Словно вылез из собственной шкуры.

И что тут было делать, кроме как согласиться? Берри не только нарушила нечто вроде закона, установленного самим Богом, когда пригласила мужчину на светское мероприятие, да вдобавок и тон ее обещал — как и огонь в темно-голубых глазах, — что она его не только ни о чем никогда не попросит, а вообще разговаривать с ним не будет. А это стало бы для него проблемой, потому что он жил в бывшей голландской молочной, расположенной за домом Григсби, и иногда ужинал с Берри и ее дедом Мармадьюком — гордым обладателем лунообразного лица, вечно измазанного чернилами. Так что ради сохранения мира (а также из куда более эгоистичных соображений сохранения места за весьма гостеприимным вечерним столом) что еще оставалось делать, как не согласиться?

– Своей старой шкуры, – поправила Сид.

— Половина рила троих! — провозгласил Гиллиам Винсент с выражением на лице, которое граничило со злорадством. — Потом поворот налево, даем обе руки, завершаем круг по часовой и занимаем места для «бешеной малиновки»!

Убежище было не таким большим, как у них на Земле. Примерно с городской квартал в длину и несколько сотен футов в ширину. Оно ведь строилось всего для троих, а не восьмерых.

«Это называется у них весельем», — мрачно подумал Мэтью. Берри учила его различным позициям и шагам всю последнюю неделю, но со всеми этими скрипками, барабанами и палкой Гиллиама Винсента, грозящей ударом за малейшую оплошность, для юного решателя проблем танец превратился в пытку. Мэтью предпочел бы сейчас задуматься над фигурами на шахматной доске или же выполнять какое-нибудь задание своего работодателя — лондонского агентства «Герральд».

Но в принципе это было то же самое: внутри прозрачной полусферы был совершенно иной мир – другой состав атмосферы, температура и влажность, другие обитатели.

«Вперед!» — сказал он себе.

Все трое изрядно потрудились над своим Убежищем. Это был маленький кусочек Земли, перенесенный на чужую планету. Даже сочетания цветов были как на Земле, и Фрэнк восхищался мастерством обитателей, сумевших создать совершенную копию земной обстановки. Этим они занимались весь прошедший год.

Ноги у него были примерно там, где и должны были быть. Он подумал было показать Гиллиаму Винсенту кулак, если палка опять подберется к его черепу, но поморщился от одной мысли о насилии. На всю жизнь насмотрелся.