Холодный пол, низкий потолок, мокрые стены — все завертелось перед глазами Кондрата. Происходящее в голове никак не укладывалось. Еще с утра была школа, музыкалка, занятия у тетки, вечерняя улица, трамвай. Час назад все было мирно и спокойно. И того, что происходит сейчас, просто не могло быть. От беспомощности что-либо изменить и понять Любка заплакала и вцепилась зубами в руку, держащую ее за плечо.
В ответ она получила увесистый пинок.
— Не ведьма я, не ведьма! — закричала Кондрашова, отчаянно брыкаясь.
Помогло это мало. Ее грубо толкнули. Любка упала лицом в гнилую солому. За спиной лязгнул засов.
Кондрашова подняла голову и лоб в лоб встретилась с хищным взглядом маленьких злых глазок-бусинок.
Мама! Крысы!
Подвал, куда приволокли Любку, был сырой и промозглый. Выход из него перегораживала решетка. За ней ступеньки вверх. Оттуда неслись возбужденные голоса.
— Пустите меня! — Кондрашова заколотила по решетке. — Вы не имеете права! В нашем веке так не поступают! Детей надо любить! А вы давно уже все померли!!!!
Как только Любка упомянула покойников, по лестнице стали спускаться. Сначала появились кроссовки, потом джинсы, следом помятая, местами порванная рубашка. Все это оказалось надетым на призрак Гошки Снежкина. Он подошел вплотную к решетке, взялся руками за прутья.
— Ты чего орешь? — хрипло спросило привидение.
От страха у Любки подкосились ноги. Она упала на солому.
С писком бросились во все стороны возмущенные крысы.
И Кондрат поняла, что она пропала. Окончательно и бесповоротно.
Глава VIII
Охота на ведьм
— И чего ты здесь сидишь? — спросило Гошкино привидение.
— Я умру, да? — заикаясь, пробормотала Любка.
— Почему умрешь? — нахмурилось привидение.
— Раз ко мне покойники являться стали, значит, умру-у-у… — На этих словах Кондрашова не смогла сдержать рыданий.
— Где покойники? — беспокойно завертел головой призрак.
— Как где? — удивилась Любка. Неужели все мертвецы такие несообразительные? — Ты же помер!
— Сейчас как дам в ухо, — вполне живым голосом ответил Гошка. — Сразу узнаем, кто здесь помер. Кончай реветь и говори, что здесь происходит!
— Георгий, ты жив?! — взвизгнула Любка, теперь уже от счастья. — А разве…
— Чего разве? — снова стал злиться Снежкин. — Вылезаю я из-под шкафа, отряхнулся от нот, а вместо комнаты окно впереди. И больше ничего нет. Куда все делось?
— Это все старик противный, — затараторила Любка. — Специально все подстроил. И скрипку подложил тоже он. Говорит, ей пища нужна. Думал, взрослому она достанется, а тут Валерка подвернулся. И не скрипка это вовсе, а штука черная какая-то. Короче, нет у нее полости и никакую записку сын этот, ну, как его там, оставить не мог. Я только кусочек нот нашла. Обрывок какой-то партитуры. И больше ничего нет. Ни словечка.
— Ну а это средневековье откуда? — кивнул головой Гошка в сторону лестницы. — Я, когда здесь оказался, подумал, что от удара у меня в башке что-то заклинило и мне можно прямиком в психушку топать.
— Скрипка все это проклятая! — снова зарыдала Любка. — Пока Валерка на ней играет, она возвращается к своему первому хозяину, к Юстину, к моменту его смерти. Здесь и Валерку убьют, и нас.
— Что за чертовщина?
— Я пыталась его остановить, — продолжала выть Любка. — Но он упертый. Вцепился в свою скрипку и не выпускает из рук. — Кондрашова замолчала. Тихо всхлипнула. — Гошенька, сделай что-нибудь. Они меня сжечь хотят.
— А фифа эта где? — С каждой секундой лицо Снежкина становилось все мрачнее и мрачнее. — Куда Наташка делась?
— Сбежала она, — вновь зачастила Любка. — Как тебя завалило, так она и сбежала.
— У, кикимора болотная, водокачка дырявая, — сжал кулаки Гошка. — Заварила кашу и в кусты… — Настроение у Снежкина было такое, что, если бы Наташка оказалась рядом, он бы ее точно прибил. Но Цветочницы поблизости не было, поэтому Гошкин воинственный пыл быстренько улетучился. — Короче, — начал Снежкин более миролюбиво, — что нужно сделать? Опять у этого ненормального Гребня скрипку отобрать?
— Нужно, чтобы он перестал играть.
— Ну, это легко сделать, — довольно потер руки Снежкин, словно Валерка стоял уже около него, — А потом-то что? На той бумажке точно ничего такого не написано?
Кондрат покопалась в карманах, достала измятый листок.
— Тут пять нот.
— И что это за тарабарщина? — Гошка бросил взгляд на закорючки.
— Ми, ля, ре, соль, ми.
— Музыканты! — с горечью протянул Гошка. — Вечно у вас все не как у людей! Ладно, постараюсь что-нибудь сделать. А ты не реви! — прикрикнул он на вновь начавшую подвывать Любку. — Мне только твоих слез тут не хватает. Вон, отвлекись, с мышками поиграй, — кивнул он в сторону крыс, вернувшихся после панического бегства.
— Не уходи, — попросила Кондрат, хлюпая носом. — Вдруг они вернутся, — она кивнула в сторону лестницы.
Гошка нервно почесал нос. Не умел он разговаривать с женщинами. Еще эти их слезы, истерики… Ну как объяснить Любке, чтобы она его немного подождала, что он вернется и все будет хорошо.
— Не придут они, — буркнул он. — А даже если и придут, бояться их нечего. Они все призраки.
— Как это? — Кондрашова размазала грязь по лицу. Толкались эти призраки очень больно, поэтому в их нереальность верилось с трудом.
— Да им уже лет по пятьсот, — как можно убедительней стал объяснять Снежкин. — Сейчас у нас какой век?
— Двадцать первый. — Мысль о том, что замок и библиотека находятся в разных веках, Любке и в голову не приходила.
— Ну вот! — обрадовался Гошка. — А они веке в пятнадцатом или четырнадцатом. Их кости не просто сгнили. Их давно слопали червяки, переварили и выплюнули.
— А если они все-таки живые, тогда мы кто? — прошептала Любка.
Снежкин снова потерялся. Вместо того чтобы делом заниматься, она вопросы задает.
— Вселенная, — брякнул он первое, что пришло в голову. — Какая разница? Кого-то из нас нет. Ты есть?
Любка кивнула.
— Значит, их нет. Так что сиди и жди.
Гошка с облегчением развернулся и начал подниматься по лестнице.
— А если Валерка умрет до того, как убьют нас, — ему в спину спросила Кондрашова, — мы сможем вернуться или навсегда останемся здесь?
Снежкин бросил взгляд через плечо.
— Следи за крысками, а то они разбегутся, — коротко бросил он.
Гошкины шаги стихли.
Больше ничего слышно не было. Только крысы деловито шуршали в соломе.
Сколько Кондрашова ни прислушивалась, музыки не было. Любка вытерла слезы.
Возможно, Валерка одумался, понял, что попал куда-то не туда, и хотя бы на время перестал играть. Тогда скоро все закончится.
По ступенькам запрыгали мелкие камешки. Снежкин возвращался.
— Георгий! — обрадовалась Кондрат. Никогда и никому она так не радовалась. — Послушай!..
Но перед Кондрашовой остановился не Гошка. Это был кто-то в длинном сером плаще и с палкой на плече. Вошедший подошел ближе, откинул капюшон, и у Любки перехватило дыхание.
Перед ней стояла Смерть. Грязная седая старуха с изможденным лицом и крючковатым носом. Она поправила на плече железную косу и криво усмехнулась.
— Все умрут, — прошамкала она.
— С чего вы взяли?
— Так заведено. Надо только подождать.
Серый силуэт растаял в подвальном полумраке.
Любка нервно передернула плечами. Становилось холодно.
«Еще немного беготни и волнений, и я похудею», — подумала она машинально.
Очередное появление застало ее врасплох. Шагов она не слышала. Существо в темной шляпе и плаще, сгорбившись, замерло около решетки. Потом оно резко выпрямилось, взмахнуло руками под плащом, расправив их как крылья. Рваные края его одежды просвистели в воздухе. Шляпа съехала на затылок, оголяя треугольное лицо. Клюв раскрылся, выплевывая противное карканье. Превратившись в черную ворону, тварь вылетела из подземелья сквозь потолок.
— Чего они меня пугают? — пожаловалась Любка ближайшей крысе. — Мне и без них плохо. Скорее бы пришел Георгий…
А Гошка в это время крался по коридорам. В голове у него не было ни одной идеи — куда идти, кого искать, что делать. Даже если он найдет Валерку… Ну, не убивать же его в самом деле!
С этой мыслью он Гребешкова и встретил.
Гребень сидел все в той же нише. Скрипка лежала на коленях. Смычок медленно полз со струны на струну, из-за чего получался тягучий противный звук.
— Не устал, сосед? — остановился около приятеля Снежкин.
До этого рассеянный взгляд Гребня вновь стал жестким.
— И ты здесь? — тихо спросил Валерка.
— Дай-ка мне инструментик, — протянул руку Гошка. — Я тоже хочу попробовать.
— Я вас здесь всех убью, — прошипел Гребешков, пряча скрипку за спину.
— Сколько можно пугать — убью, убью? Ты на себя посмотри — без пяти минут покойник.
— Убирайся! — заорал Валерка, складываясь пополам.
В ту же секунду Гошка прыгнул на него, одной рукой обхватил за талию и резко дернул на себя. Другой рукой он потянулся к скрипке. Но на вид совершенно изможденный Гребешков оказался неожиданно сильным. Движением плеча он отбросил насевшего на него противника и вскочил.
— Никто нас больше не разлучит!
За спинами ребят раздался хохот.
Вдоль стены проплыл нечеткий силуэт Смерти.
— Это мы еще посмотрим!
Снежкин боднул Гребешкова головой в живот. Вдвоем они покатились по полу. Валерка откинул руку со скрипкой подальше от цепких Гошкиных пальцев. Они бы еще долго возились на грязном полу, пыхтя и отплевываясь набившейся в рот соломой, если бы Снежкин не загляделся на побелевший от усилия кулак соседа — так сильно тот сжимал скрипку.
В следующую секунду Гошка сбросил с себя противника, перехватил его свободную руку и с силой вывернул ее на пол-оборота.
Валерка взвыл от боли.
— Теперь посмотрим, как ты будешь играть!
— Она сломана! Сломана! — причитал Валерка, отползая в угол.
— Ничего не сломана, — замялся Гошка. — Обыкновенный вывих. Недельку поболит, распухнет, а потом все пройдет. Лед приложить надо.
— Где я тебе здесь лед найду? — Гребешков совсем скис.
— Дома в холодильнике, — отрезал Снежкин. — Заканчивай всю эту чертовщину и пошли по домам.
— Скрипку не отдам! — Здоровой рукой Валерка прижал к себе инструмент.
— Может, тебе и вторую вывернуть? — в задумчивости пробормотал Гошка.
— Ничего, я и без рук сыграю! — Зажав скрипку под мышкой, Гребень на четвереньках пятился по коридору. — Меня уже ничего не остановит! Слышишь? Ничего!
С невероятной прытью Валерка крутанулся на месте и бросился наутек.
— Эй, ненормальный! Стой! Никто ее у тебя не собирается отнимать. Ты передохни только!
— Георгий!
Крик эхом прокатился по коридорам.
— Помогите! Кричала Любка.
— Черт! — в сердцах выругался Гошка, посмотрел вслед убегающему Валерке и повернул в другую сторону.
Что за манера у этой девчонки все время попадать в какие-то неприятности?
«Нет, — как заклинание в сотый раз повторял про себя Снежкин. — С женщинами связываться ни в коем случае нельзя! А то так и будешь их из разных неприятностей вытаскивать».
В подвале уже никого не было. Только потревоженные крысы беспокойно бегали из угла в угол.
— Какие неугомонные покойники, — под нос себе пробормотал Гошка, выбираясь обратно в коридор. — Им уже давно по могилам лежать надо, а они все суетятся.
Идя на крики, Снежкин выбрался к большому залу. Тяжелые темные гардины лениво колыхались на сквозняке — в больших стрельчатых окнах не было стекол. По центру был сложен невысокий костер. Около него сидела потрепанная лохматая личность в порванном нарядном костюме.
Любку уже привязали к шесту в центре костра, и особо шустрый паренек подкладывал под нее солому. Рядом, завернувшись в плащ, стоял высокий молодой мужчина с пышной копной светлых волос, с худым резко очерченным лицом и жестким взглядом. Это был тот самый старик, что пришел в библиотеку посмотреть на скрипку. Только на старика он был совсем не похож.
— Скажите им, что я никакая не ведьма! — кричала со своего возвышения Любка мужчине в плаще.
— Я не могу, — пожал плечами тот. — Им надо выместить на ком-то свою злобу.
— Это издевательство! Детей нельзя жечь! — захлебывалась словами девчонка.
— При чем здесь дети? — лениво протянул мужчина. — Они считают, что несут тебе благо. Очищающий огонь освободит твою душу, и она взлетит на небо.
— Не хочу я на небо! — рыдала Кондрашова, пытаясь освободить руки от веревок. — Мне и здесь хорошо! Забирайте свою скрипку и катитесь ко всем чертям! Что вы ко мне привязались?
— Скрипка? — рассеяно переспросил мужчина. — Ах да! Вообще-то правильнее это назвать неким артефактом… — Мужчина осекся, поняв, что сказал лишнее. Прокашлявшись, он продолжил: — Его предыдущий владелец… скажем так, остался мне должен. Я с превеликим удовольствием поболтал бы с ним о том о сем, задал бы ему пару-тройку вопросов… — Мужчина покосился на человека, сгорбившегося около костра. — Однажды, давно, этот замечательный предмет уже попадал мне в руки, но обстоятельства, имевшие место быть… — Он опять сделал паузу. — Допустим, я его выиграл. Скрипка моя. Но она чертовски привязчива ко всем, кто берет ее в руки. К тому же вы все лишние свидетели. Ты меня понимаешь?
— И не собираюсь понимать!
— Ну ладно, — кивнул мужчина, поворачиваясь к лохматой личности. — Хорошие я в этот раз жертвы привел? — спросил он человека в лохмотьях. В его голосе слышалось удовлетворение потрудившегося на славу человека.
— Но это же еще дети, — слабо качнул головой человек в порванной одежде.
— Значит, их силы хватит надолго. Мы со скрипкой дольше проживем.
— Твоя смерть будет ужасна. — Человек в лохмотьях поднял вверх дрожащий палец. — Как и моя… Умирать каждый раз так мучительно…
— Ничего, потерпи, — «успокоил» его старик, — в следующий раз не будешь делать скрипок.
— Да, — грустно кивнул человек в лохмотьях. — В следующий раз я придумаю что-нибудь другое. Например, бомбу.
— Кто это? — подошел ближе Гошка.
— Это великий магистр Юстин, — торжественно произнес старик. — Его подвела случайность. В его замке жил колдун. Однажды этот колдун творил заклинание, но его перебили. Так Юстин попал в сады Франзеума. Там он взял черный шар желания. И превратил его в скрипку, потому что очень хотел изобрести подобный инструмент. С тех пор из-за этой скрипки все время льется кровь.
— А вы-то чего не померли? — нахмурился Гошка, краем глаза наблюдая, как растет гора хвороста под Любкиными ногами.
— А я на ней не играл, не умею, — усмехнулся старик. — Я ею только владею. И даю ей время от времени прогуляться.
— Значит, вы с ней живете вместе. Сколько она, столько и вы, — догадался Снежкин, с любопытством разглядывая помолодевшее лицо.
— Правильно, — кивнул бывший старик. — Только об этом никто не должен знать. Ведь желающих обрести бессмертие слишком много.
— Не говори с ним, мальчик, — слабо отозвался Юстин. — Его слова яд. Этот яд много лет назад попал мне в уши, и теперь я обречен на тысячелетние мучения. Помнишь, мой бывший друг? — Юстин поднял бледное исцарапанное лицо.
— Хватит разговоров! — отвернулся от него старик. — За дело! Эй, дайте огня!
Гошка оглядел зал. Воинов здесь было немного. Но даже с одним Снежкин не справился бы, с голыми руками против железных мечей не ходят. Если он сейчас кинется освобождать Любку, то его быстренько привяжут к тому же столбу. Юстин сидел безучастный ко всему. Видимо, это не первое в его жизни сожжение.
Что делать? Что делать?!
— Они же призраки, — сам себя уговаривал Гошка. — Их нет. Они пятьсот лет как сгнили в своих могилах…
Слова звучали неубедительно.
Парнишка, что подкладывал под Кондрата дрова, ленивой походкой подошел к стене, вынул из гнезда факел.
— Священника бы им, — произнес один из воинов. — Грехи отпустить.
— На небе им все простится, — отрезал старик. Парень с факелом пошел обратно. Движения его стали заторможенными, словно кадры в замедленном кино. Факел горел так же неспешно.
«Валерка! — мелькнуло в Гошкиной голове. — Если он умрет…»
Этого только не хватало! Видимо, Гребешкову стало совсем плохо, раз «изображение» растягивается.
Издалека раздался длинный протяжный звук скрипки.
«Жив еще!» — обрадовался Гошка, но тут же пожалел о своей радости.
Все вновь задвигались с нормальной скоростью. Пламя в факеле вспыхнуло. Парень бодрой рысцой побежал к костру.
Звук прервался. Реальность снова застопорилась. Парень замер, не добежав до костра двух шагов.
— Я же говорил, — поднял руку Юстин. — Дети — существа непредсказуемые!
Старик недовольно свел брови и быстро пошел из зала.
Гошка бросился к Любке.
— Георгий! — От переживаний этого дня Кондрашова совсем потеряла силы.
— Хватит реветь, — оборвал ее Снежкин, усаживая на пол около стены. — И перестань звать меня Георгием! Гошка я, поняла?
Любка закивала так активно, что казалось, у нее оторвется голова.
— Играй! — послышался раздраженный голос старика.
— Ты не отобрал скрипку? — Руки и ноги у Любки затекли, поэтому Гошке пришлось ее стаскивать на себе.
— Отберешь ее! — Снежкин опустил тяжелую Кондрашову на пол. — Я ему руку вывихнул. Он не должен играть.
Протяжный звук повторился. Парень с факелом добежал до костра и тут остановился, открыв рот.
— Ведьма! — ахнул он, роняя факел в костер. Солома тут же занялась. Веселый огонек пробежал по сухим палочкам, взлетел вверх к поленьям.
Среди воинов раздались одобряющие возгласы.
— Мы сгорим! — От ужаса к Любке вернулись силы. Она вскочила, готовая бежать отсюда подальше.
— Да отстаньте вы от него! Не видите, человеку плохо!
Этот крик перекрыл все другие звуки. В зал вылетел старик и плашмя упал на спину.
— Привязались к человеку! Ему и так плохо!
На пороге зала появилась разгневанная Наташка. Волосы у нее на голове воинственно топорщились во все стороны.
— Кажется, я вас где-то видела, — посмотрела она на старика. — Ну да… — вспомнила девочка свои видения в трамвае. — Так вот откуда все это?
Быстро окинув взглядом помещение, она ушла в коридор, но сразу же вернулась, волоча по полу Валерку. У Гребешкова не было сил идти самому.
— Да отдай ты ее!
Легким движением Наташка отобрала у Гребня скрипку.
— И долго вы тут собираетесь сидеть? — повернулась она к стоящим у костра ребятам.
— Ми, ля, ре, соль, ми, — пробормотала Любка ноты из записки.
— Ты чего? — испугался за нее Гошка. — Совсем с крышей распрощалась?
— Ну? — все еще продолжала бушевать Наташка. — Так и будем на меня смотреть?
— Любка с трудом встала, забрала у Наташки инструмент, подняла с пола смычок.
— Ми, ля, ре, соль, ми, — пробормотала она как заклинание.
— Не надо! — шагнул к ней Снежкин. — Брось ты ее! На фиг тебе сдались эти желания.
— Не слушай его! — перебил Гошку старик. — Только у тебя получится стать великой скрипачкой!
— Ага, — фыркнула Цветочница. — Из нее скрипачка, как из меня балерина.
— А ты бы вообще помолчала, — набросился на нее Гошка. — Посмотрим, кто из тебя выйдет.
— Ой, договоришься ты у меня, Гогочка. Ты хоть знаешь, что эти ноты означают?
Кондрашова посмотрела сначала на Снежкина, потом на разъяренную Наташку и положила скрипку на плечо. Все замерли. Сперва она просто провела смычком по всем струнам. Размяла отбитые пальцы. Когда инструмент стал более послушным, Любка добавила небольшую вариацию.
— Играй, детка, играй, — подполз к ее ногам старик.
Кондрашова повернула к нему голову, музыка прервалась.
— Хочу, чтобы это все закончилось! — громко произнесла Кондрат. — Хочу, чтобы Валерка снова стал нормальным человеком и перестал умирать!
Замок дрогнул. Люди снова замерли. Только костер продолжал гореть.
— Молодец! — вяло зааплодировал Юстин.
— Не-е-еет!
Старик крутанулся на месте. Его тело свело судорогой.
— Проклятые дети! — завопил он. Любка снова провела смычком по струнам.
— Хочу, чтобы эта дурацкая скрипка перестала действовать! Хочу, чтобы все стало, как раньше!
По залу прокатился вздох. Стоящие тесной группой воины исчезли.
Ничего не понимающий Гошка встретился взглядом с Юстином. Тот слабо улыбался.
— Что с ним? — кивнул Снежкин в сторону корчившегося на полу старика.
— Желание… — Юстин отодвинулся подальше от огня. — Скрипка обычно исполняла эгоистичные желания. Ее обладатель хотел чего-то только для себя — славы, богатства, почета. А твоя подруга пожелала для другого человека.
— И что теперь? Эта скрипка обратно превратится в шар?
— Не знаю, — голос Юстина звучал все слабее. — Раньше ее никогда не просили самоуничтожиться.
— Она может обидеться?
Но Юстин уже не ответил. Любка снова заиграла.
Пол под Гошкиными ногами накренился, словно пытался сбросить с себя людей. Гобелены, стены, мебель — все начало тускнеть и терять объем, превращаясь в детали рисунка. Один огонь оставался живым и ярким. Пламя начало стремительно пожирать старую иссушенную бумагу.
— Чего ты стоишь? — прокричали Гошке прямо в ухо.
Снежкин качнулся. Пламя обожгло пальцы. Он выпустил из рук догорающую картинку — темный зал, на окнах тяжелые шторы, каменный пол, одинокий человек, сидящий в кресле с высокой спинкой перед небольшим костром.
Картинка упала в разбросанные по полу ноты. В Гошкиной голове еще шевельнулась мысль, что хорошо бы потушить огонь, но кто-то уже тянул его за собой.
Идем!
Когда с глаз Снежкина спала пелена и он смог оглядеться, то увидел, что за руку его держит Цветочница и вдвоем они бегут по коридору библиотеки.
— Ты чего там замер? — на ходу спрашивала она. — Все уже ушли давно, один ты со своим рисунком остался.
Они выбежали на улицу.
Трамвай!
Было уже совсем темно, и освещенный салон трамвая смотрелся, как спасительный остров среди подступающей темноты.
— Как мы здесь оказались? — Снежкин никак не мог прийти в себя после резкой смены «декораций».
— Где «здесь»? — Наташка выглядела злой и уставшей. — Понятия не имею, откуда ты взялся. Я приехала на трамвае. У меня было дело. А вот какого лешего вас сюда принесло?
— Погоди… — На секунду Гошке показалось, что у него что-то неладное с головой. — А как же замок? А скрипка? Все закончилось?
Цветочница поморщилась.
— Закончилось, не закончилось… Какая разница? Про свои сны кому-нибудь другому рассказывай, — она отвернулась к окну, за которым проплывала темная улица.
— Подожди, — не отставал от нее Гошка. — Ты хочешь сказать, что ничего не помнишь?
— Ой, — скривила свои пухлые губки Наташка. — Хватит! Надоело! Говоришь, непонятно о чем. — Цветочница сделала паузу и выразительно посмотрела на Снежкина. — А ты, Гогочка, ничего, мне нравишься. Только зря ты с Кондратом связался. Потом пожалеешь.
— Чего это я жалеть должен? — насупился Снежкин.
— Нет, вы послушайте, она ему еще будет указывать, с кем общаться!
— Водокачка, — добавил он шепотом. Уж очень это прозвище ей сейчас подходило.
— Не дуйся! — Цветкова решила не обращать внимания на грубость. — Приходи завтра ко мне во двор. Поболтаем. Расскажешь свои сны.
Гошка усмехнулся. Делать ему больше нечего, как бегать за Наташкой.
Решив, что она все сделала правильно и новый кавалер от нее никуда не денется, Цветочница махнула рукой и поднялась с лавки. Она вышла, а Гошка остался сидеть с очень странным чувством в душе. Ему казалось, что все это происходит не с ним. А он, настоящий, остался стоять в зале и все еще слушает, как Любка играет на скрипке.
Снежкин посмотрел на свои руки.
Руки как руки, обыкновенные, в ссадинах и царапинах. Рубашка его, порванная. Джинсы тоже вроде его. И улицы были знакомы. И трамвай как трамвай. Пустой только. Оно и понятно, поздно, нормальные люди по домам сидят, телевизор смотрят. У одного Гошки сногсшибательная способность попадать в разные переделки. Хотя не у одного его. У Любки тоже. Да и Наташка не любит спокойной жизни.
Глава IX
Город призраков
— О! Явился, гулена! Ну, рассказывай, где был, что видел? Гошку дома ждали встревоженная мама и ироничный папа. За шутливым тоном папа пытался скрыть волнение.
— Боже мой! — всплеснула руками мама. — Где ты так исцарапался?
Она взяла в ладони его лицо. Снежкин недовольно мотнул головой и ушел в свою комнату.
Вечно этим взрослым все знать надо — где был, что делал… Где был, там его уже нет!
В комнате все было по-старому. Как будто он никуда и не уходил. Словно и не было замка, кровожадной скрипки и сумасшедшего Валерки.
Кстати, о Гребешкове! Неужели они с Любкой успели уйти из библиотеки раньше? Что-то быстро они это сделали. Или не быстро?
— Егор, иди ужинать! — позвала мама.
Гошка вздрогнул. Ему показалось, что стены начинают превращаться в замковый коридор.
— Надо же, как меня зацепило, — пробормотал он, выходя. Краем глаза он успел заметить какие-то изменения в своей комнате, небольшие, с ходу и внимания не обратишь. То ли покрывало на кровати поменяли, то ли на ковре другой рисунок…
— Что расскажет сын о своих приключениях? — приступил папа с расспросами.
— Нет никаких приключений, — огрызнулся Гошка. — Мы в футбол играли.
— Нет так нет, — тут же согласился папа.
Снежкин поднял глаза от тарелки. Неужели родители не будут его ни о чем расспрашивать? Но и мама, и папа сидели за столом безучастно, равнодушно глядя в телевизор.
— Эй, у вас все хорошо? — на всякий случай спросил Гошка.
— Что? — очнулась мама, пододвигая сыну чашку. — Да-да, все хорошо. Ты бы, Егор, меньше вечерами по улицам носился. Когда темнеет, становится опасно.
Снежкин облегченно вздохнул. Мама заговорила на свою любимую тему — ее ненаглядный сын Егор и ужасная улица. Сейчас ее поддержит папа.
И папа действительно поддержал:
— Да уж, — подхватил он. — Лучше бы ты занялся чем-нибудь мирным. На скрипке научился играть, что ли? Как сосед.
Гошка подавился чаем и вскочил.
— Тоже мне мирное занятие! — возмущенно выпалил он, выбегая из кухни.
Да, его родичей ничто не изменит. Если они решили его взбесить советами, они это сделают!
Снежкин пересек свою комнату, выбрался на балкон. Окна соседа были темными. Оттуда не раздавалось ни звука.
Что же, все вернулись, а Гребень нет?
Двор тоже был подозрительно тих. В доме напротив не горело ни одно окно.
«Сколько времени-то?» — ахнул про себя Снежкин.
Мгновение Гошка боролся с двумя противоположными желаниями — перелезть через перила и узнать, что там внизу творится, и пойти выяснить, сколько времени. Он уже подошел к пожарной лестнице, но передумал.
«Сколько можно со всеми ними возиться?» — решил он, отправляясь спать.
Часы свои он не нашел. Обычно они стояли на письменном столе, большие, громко тикаюшие. Сейчас часы куда-то делись. На их месте сидел непонятно откуда взявшийся плюшевый медвежонок.
Сбросив чужую игрушку на пол, Гошка повалился на кровать.
Около уха тикало.
Ну да, запрятал часы под подушку, а потом ищет.
Снежкин пошарил в развороченной постели. То, что он достал, было часами, но не его. Это был маленький белый будильник с клоуном на циферблате. Клоун нехорошо улыбался, посверкивая злыми глазками.
Часы показывали десять.
— Ага, так я и поверил!
Гошка хотел пойти спросить, что это за часы ему подсунули и куда дели его любимые. Но снова передумал.
Опять начнутся расспросы, причитания…
Вертя будильник в руках, незаметно для себя Снежкин уснул. И приснилось ему самое страшное, что только могло быть, — он стал музыкантом. Скрипачом. В узком неудобном пиджаке, в аккуратно отглаженных брюках он выходит на сцену. Перед ним в креслах сидят призраки. Те самые, что несколько дней назад приходили к Гребешкову. В таких же костюмах.
«Бывшие владельцы скрипки», — догадался Гошка, продолжая осматривать зал.
В первом ряду вальяжно развалились воины из замка, поставив мечи между коленей. Паренек поигрывал горящим факелом. За ними, скрючившись, сидел Юстин. Сбоку пристроился вновь постаревший ценитель скрипок. У стены замер Виктор Львович. Живой.
В зале медленно гаснет свет. Яркий луч из прожектора бьет Гошке по глазам.
— Последний концерт! — несется шепот из зала. От сильного света у Снежкина слезятся глаза.
Становится невыносимо жарко. Он кладет скрипку на плечо. Потные пальцы пытаются попасть по струнам, но соскальзывают с влажного грифа. Нахмурившись, Гошка скашивает глаза на непокорный инструмент. Скрипка в ответ смотрит на него большими грустными глазами Юстина. Струны сами по себе изгибаются, обхватывая запястье.
— Теперь ты мой! — влажно шепчут резные эфы. С противным хлюпаньем скрипка стекает с Гошкиного плеча. Струны, вытягиваясь, лезут к его горлу.
— Отстань! — пытается отмахнуться Снежкин. Но другую руку уже опутал смычок.
Гошка пробует освободиться, трясет кистью. Но деревянная трость смычка вросла в пол, жесткий конский волос впился в руку и по венам стремительно бежит по телу.
— Мы станем одним целым, — шепчут колки, сильнее натягивая струны, уже обвившиеся вокруг шеи. — Мы станем деревом. Мы станем травой.
Перед Гошкой появился человек в шляпе. Он посмотрел на него глубоко запавшими темными глазами.
— Кто это? — прохрипел Снежкин.
— Это тот самый колдун, что ошибся в заклинании, — пропела скрипка. — Теперь он вечно следует за мной. Видишь, какой он старый? Он немного похож на дуб. Потому что все самое ценное, что нас окружает, это деревья. Со временем ты это поймешь.
— Почему он все время молчит? — Гошке становилось все тяжелее дышать.