Я вмазался первым, и от качелей у меня мозги растеклись по линолеуму. Когда я все-таки выдохнул — кокаин взрывает мозг, а эйч склеивает обратно — я снова открыл глаза и увидел, что дедуля скрючился на кровати с наполовину спущенными штанами и жалится куда-то между ног, о чем я даже не желал думать.

Он подтянул штаны, повернулся ко мне и голосом, свидетельствующим лишь о невероятном объеме только что закачанной дозы, объявил: «Ты бы, сынок, поискал себе другую хату для ширки. Смотри сюда».

Он закатал рукава и продемонстрировал свои руки. Ничего, только несколько старых подрассосавшихся рубцов на вздувавшихся венах, сбегавших от плечей к ладоням. В остальном, как мягкая слоновая кость.

Сейчас уже было, наверно, около трех или четырех утра. Мы так долго и активно тусовались и ловили приходы, что с трудом вспоминалось, что я успел побывать еще где-то, что-то поделать, а не только балдел и ширялся.

Наступало такое время ночи, когда неважно, насколько ты убился или убивался, реальность снова начинает заявлять о себе. Держать под контролем не получается. Я уже подумывал где-нибудь залечь, чтобы назавтра быть более-менее в форме. Метался между желанием растянуть удовольствие от прихода и начинать испытывать сожаление, что подобно тому, как солнце сменяет луну, уже начало высовывать свою прожорливую маленькую голову. Сожаление, что вообще ширялся.

— Слышь, Томми, — заговорил я, нарушая наше обоюдное молчание, в котором мы сидели уже около часа. — А ты как? Что ты играл?

— Ты же фотки видел?

Не скажу, что он ответил мне сердито. Скорее, чуть более дрогнувшим голосом, чем я замечал до этого.

— Ну видел, — кивнул я.

— И чё не понял, что я инструмента в руках не держал? И выводы?

— Не знаю. Либо ты отнес сакс в ломбард, либо, блядь, вокалист.

— Ха! — фыркнул Томми. Потряс головой, словно пытаясь через силу засмеяться.

— Сынок, сынок! — закричал он с выражением на лице, какого я доселе у него не видел, его голос странно зазвучал. — Ты даже не знаешь, насколько ты угадал.

— Что?

— Что? — он совершенно дико оскалился. — Белый мальчик говорит: «Что?»

Он треснул по подносу, чуть не рассыпал его содержимое по ковру, потом взял себя в руки, сделав долгий, медленный вдох, и собрался со всеми, какие были, силами.

— Ты что, думаешь, — начал он в своей медленной пугающей манере — Джеймс Эрл Джонс под кайфом. — Ты что, думаешь, только сакс можно заложить? Что, серьезно? Ну, так позволь мне кое-что тебе сказать, мой юный друг. И пока я буду говорить, я хочу, чтобы ты меня выслушал.

Он снова помотал головой, схватил со стола один из баянов. Помахал им у меня перед лицом с горящим взглядом: «Сакс — это последнее, что можно заложить, понял? Сакс — это говно. Когда у человека по нулям геры, он пойдет в ломбард, на коленях туда приползет, будет умолять этого мудозвона, жопу лизать этому козлу за кассой».

В его голосе появились визгливые ноты. Пронзительные и истеричные. На секунду я запутался, то ли он дурачится, то ли по правде безумен.

— Ах, мистер Ростовщик, вот вам мой талант! Сколько вы мне за него дадите? А? Вот мои мечты! Моя кровь… Мое будущее… Моя ебучая жизнь… Ах, пожалуйста, пожалуйста, мистер Процентщик, заберите это у меня! Пожалуйста, заберите все, чтоб я еще разок вмазался…

Он замолчал. Резко замолк для драматического эффекта. Понемногу опять заговорил басом. Это было почти страшно.

— А потом он уйдет, — зашипел он, — когда в его потных руках окажутся пятнадцать долларов, потом возьмет фасовку и не знает, что сакс-то больше не выкупит. Ни-ни! Он думает, это только на время, еще на чуток. Но мы знаем. Мы-то с тобой знаем, правда, Ник?

Он вытянул шею, уставил на меня свое испещренное военными шрамами лицо.

— Ну, ага… Ага. Томми…

— Ага, видишь чуваков на стене? Я их прекрасно знал. Может даже, с ними джемовал. Я могу тут сидеть и втирать себе, что играл с этим ебаным Телониусом Монком, а ты можешь верить или нет, но какая на хуй разница, а? И чего? Я продал его, мужик. Поменял все на… ВОТ ЭТО!

Я подумал, что он сейчас отшвырнет баян или кинет им в меня. Но он немного притих. Постарел на двадцать лет и сел на край кровати.

Он дотянулся до ложки, проверил, осталось ли там по децлу дозы, и снова посмотрел в мою сторону. Его глаза горели в свете единственной лампочки без плафона. Что-то мерцало. Потом он улыбнулся. Но улыбка на его губах была на тысячи миль далека от того, что было в его взгляде.

Он откинул голову, и смех, страшный, горький, поразительный, хер знает какой смех вырвался изнутри него.

— Я джазмен, пидор ушастый. Я ширяюсь. Я джазмен, еб ты, джазмен…

Когда я возился с ключом у своего номера, меня грызла невнятная слепая боль, не поддающаяся определению печаль, которая, несмотря на мое состояние, была связана не со мной. А с Томми. Или мне так казалось.

— Господи, боже мой, — услышал я собственное бормотанье. — Господи, боже мой…

Я вдруг вспомнил мужиков из ночлежки на Кинг-Джордж, то как они смотрели на него, когда мы проходили. Как на ненормального.

Да, он обладал изумительным голосом. И в джазе сек фишку. Возможно, когда-то пел. Пару раз выступил. Даже знал или, по крайней мере, встречал кого-то из тех ребят на фотографиях. Он играл с Арт Пеппером, это точно. Вот только… только сам он был с кем-то всего на паре снимков. А остальные — вырезки из газет, наклеенные на стенку.

Он так и ничего не добился. Хотя талант у него, видимо, был. И все шансы. Пока время не ушло. А он выбрал иглу. Прямо как я…

Старый пердун, подумал я. Кажется, засыпая, я даже смеялся.



На следующий день я вошел в тусовку Джона Маргантэлера, маленького опрятного человечка, заправлявшего теми, кто визжал за чистоту наркотиков, Движением за Развитие Интеллекта.

Вместе с бывшим военно-морским геронтологом по имени Уард Дин Моргантэлер написал библию этого движения, «ПРОДВИНУТЫЕ НАРКОТИКИ И ПИТАТЕЛЬНЫЕ ВЕЩЕСТВА: как улучшить интеллект с помощью новейших разработок в неврологии». Изобретатель термина «продвинутые наркотики» Моргантэлер так же походил на «нарко-гуру», как Дэн Куэйл[58] на Чарли Мэнсона.

Моргантэлер очень напоминал молодого республиканца. Пробор Бивер-Кливер, наглухо застегнутая рубашка и все прочее. Когда он сидел за компьютером в своем кондоминиуме в Сан-Франциско, его носки, аккуратно свернутые, лежали в его стоящих рядом рибоках.

Когда я уставился на него, предоставив выполнять всю работу своему микродиктофону, было невозможно не вспомнить предыдущую ночь в Тендерлоине, когда я общался с другим наркоэстетом. Чем на самом деле был преданный героину Томми, как не негативным изображением чистенького типчика, профессионально преданного — и продвигающего — свою любимую химию? По большому счету, вся разница только в наркотике.

Моргантэлер был Ральфом Нэйдером психотехнологии. Свою жизнь он строил на убеждении, что глупость является болезнью, типа полиомиелита или опоясывающего герпеса, и он пришел в этот мир ее победить. Даже когда он вещал, а я сидел, сдвинув брови и мрачно кивая в знак того, что я разделяю все его ценности, параллель между бибоповыми джанки сороковых и менеджерами — любителями колес под пиво девяностых настолько бросалась в глаза, что я кусал себе губы, чтобы не ляпнуть об этом Джону. В своем жутком кумаре я воображал, как Томми живет в одной комнате с Джоном. Томми разводит насчет того, как, бахаясь героином, Колтрейн[59] мог репетировать по двадцать часов в день. А Джон чирикал бы, как Гидергин обставил Силиконовую Долину.



— Наши спортсмены, — заявил он, — одно время этим делом пользовались.

В его голосе звенела убежденность, горячая уверенность искренне верующего.

— Я говорю не только про стероиды. Существует много веществ, стимулирующих образование красных кровяных телец. Среди спортсменов принято применять мультивитаминную терапию. Важно любое вещество, которое поможет им улучшить показатели, хоть немного превысить свои возможности. Мы говорим о том, как сделать себя хотя бы немного лучше, чем установлено нормами. Сегодняшним ответственным работникам необходим интеллектуальный стимул, который обеспечат данные субстанции!

Как бы все не обстояло на самом деле, наш нарядный и подтянутый субъект заглянул мне прямо в левый глаз и гордо объявил: «Когда я думаю о приеме интеллектуальных стимуляторов, я сравниваю это с модернизацией компьютера. Все равно, что поставить 386-й процессор вместо 286-го».

Я проинтервьюировал еще уйму подобного народа, и все время думал только обо одном: «Неудивительно, что мне стыдно быть белым…»

Но еще хуже этого Буржуазного-И-Этим-Гордого фланга интеллектуалов оказалась самопровозглашенная экстремальная группа: Рейверское Крыло. Это направление презрительно морщило свои проколотые носы на фармацевтическое крыло. Собственно стимуляторам они предпочитали аминокислоты и травы. Свои мозги они кормили не всяким вазопрессином или пирацетамом, а штуками с названиями, вполне годными для альбомов, вроде «Полный Втык» или «Псупер Псоник Псайбер Тоник».

Почему-то продвинутый молодняк органического крыла интеллектуалов угнетал меня даже больше, чем правильные мальчики. Земная Девушка, вечно жизнерадостная юная дама из «красношеих», выпустившая собственный аминонапиток, обозванный «Энергетический Эликсир», один раз глянула на мой черный прикид, когда я явился брать интервью, и рассмеялась мне в лицо: «Ох, бошшше мой, посмотри на себя! Просто… ходячий конец восьмидесятых».

Все стало еще хуже. В ходе расследования я подписался сходить к интеллектуалам на главный хит сезона, «Сплошной Рэйв», запланированный на канун Нового года в гигантском Центре моды Сан-Франциско. Вначале, когда меня позвали, я отнесся к мероприятию скептически. Но едва я там оказался в окружении легионов пожирателей экстази в возрасте слегка за двадцать, в колпачках как из «Кота в шляпе», поглощающих аминонапитки и дико скачущих под ритмы трайбал-техно, я увидел зрелище, обрекающее меня экзистенциально подпирать стенки.

Эти рэйвоголики напоминали микроскопических полипов, слипающихся вместе и образующих гигантский коралл. Они славили риф, а не свою единичность внутри него… Вот как я встретил Новый год: в огромном зале с тысячами отплясывающих незнакомцев, и все лучшие друзья. Со своим вечным измученным одиночеством я был там так же неуместен, как атеист на шаманских плясках. Скорее уж я бы стал рогоносцем, чем позволил бы втащить себя в круг на потеху сотни неохипповых подростков.

Вспомнив космический закон сдержек и противовесов, я стал рассуждать так: если я настолько ухайдакался «тупыми» наркотиками, то, употребив равноценное количество противоположных по действию «интеллектуальных», я, по идее, смогу уйти в относительно нейтральном состоянии? Бог свидетель, в одно последующее утро, после того, как я встрял в этой поездке, глупость мне не так чтобы свойственна. Короче, встаем и жрем горсть пирацетамов и хайжерджинов месср. Мимо продефелировали Ренни с Моргантэлером, а я сидел и ждал, когда мой IQ вылезет из болота шестидесятых, и я найду свои ботинки — или вспомню, как их надо зашнуровывать.

Ни фига. Когда медицина оказалась бессильна, я переключился на напитки. Я познакомился с эффектной внешности восточной дамой с бритой головой, представившейся Гоу-герл, и начал с того, что имелось при ней. Называлось «Мозговозбудитель» или «Эрекция подкорки»… я забыл. Вылетело.

Но честно говоря, в тот момент оно помогло. Правда. Конечно, когда я изучил состав — а также состав всяких «ВШТЫРЬСЯ» И «ПСУПЕР-ПСАЙБЕР» — я узнал, что наряду со всеми прибамбасами Нового Поколения: фенилаланин, холин, Ginkgo biloba, эфедра и так далее, там содержалось море старого доброго дяди Кофеина. На банке «ВШТЫРЬСЯ» было заявлено, что напиток является «коктейлем, стимулирующим работу мозговых нейротрансмиттеров, предназначенных для обеспечения энергией утомленного организма и мозга».

Была одна ноотропная фишка, очень полезная и для Томми, и для меня. Вазопрессин. Даже не колеса. Как ни странно, спрей для носа. А в нем, если верить интеллектуалам, ни что иное как питуитарный гормон. Его избыток вызывает такой драйв, что труп встанет и прочтет наизусть «Геттисбергскую речь»[60].

Как раз питуитарная недостаточность вызывает то, что называется «похмельем». И несколько штук вазопрессина — замечательное средство для его снятия.

В той кондиции, до которой мы вдвоем доходили за вечер два или три раза — пока не договорились спуститься и взять крэка — вазопрессин действовал как та гадость, какую закачиваешь в спущенную шину, чтоб доехать до ближайшего сервиса. Далеко не уедешь, но все же не останешься умирать на обочине.



К концу моего пребывания, когда работа была почти выполнена, я переехал из легендарного среди рок-н-ролльщиков «Отеля Феникс» на расположенный неподалеку «Отель Аделайн» подальше Маккалистера. Причин оставаться в городе, по большому счету, не оставалось. Однако очень скоро мой первоначальный порыв снова окунуться в большой наркозагул померк, а ежедневные походы в Тендерлоин к Томми за очередной фасовкой успели стать просто рутиной.

После наших уличных пересечений мы с Томми отправлялись к нему на день или два. Мы забивались на девять-десять, загружались более-менее серьезным запасом, к обеду возвращались в его каморку и готовили первую ширку. Я никогда больше не спрашивал про его джазовую карьеру — а он слез с меня насчет предполагаемых «концертов», которые я должен отыграть в Сан-Франциско.

Не скажу точно, когда жуткая депрессия пришибла меня. Ушел первый шарм от широк вместе со старым бибоповым хреном. Еще одна заморочка белого мальчика. Я почти соскочил, и мой новый друг стал оправданием перед новым погружением в наркотическую трясину.



Куда я отправился после Сан-Франциско? Вернулся в Феникс, потом в Лос-Анджелес. Примерно месяц я носился между двумя городами. Почти не замечая и совсем не беспокоясь, где мне случится оказаться. Это не имело значения. Куда бы я ни отправлялся, я везде встречал самого себя.

В тот вечер, когда я прилетел, я был слишком измотан, чтобы хотя бы обратить внимание на весь тот яд, который щедро выливала на меня Китти. Она нарядилась в свое лучшее платье и взгромоздилась на шестидюймовые «ебливые» каблуки, кои я любил больше жизни. Но я оставался вял.

Я побыл в Фениксе, мирясь с ежедневными наездами со стороны Китти, пока не пришло стопроцентно то время, когда Блэкни уезжают в отпуск в Напу, и тогда перебазировался в Лос-Анджелес. Здесь я, разумеется, должен вести себя прилично, а не как неблагодарная скотина.

Я был словно зомби, который жив ровно настолько, чтобы сознавать, что принадлежит к Живым Мертвецам — и настолько мертв, чтобы быть бессильным что-то по этому поводу предпринимать. Из всех вариантов судьбы, что я обдумывал в самые кошмарные ночи, уставившись в стену и обдолбившись эйчем и крэком, такого я не предвидел. В конечном счете я стал более мягкотелый и буржуазный, чем любой телеписатель, любой дипломированный бухгалтер, любой подвид покупного и продажного человечества, до которого мне случалось докатиться.

В отчаянии я позвонил своему старому редактору из журнала «Лос-Анджелес» — в первый раз я стал внештатником именно там, лет двенадцать назад. Тогда я был их восходящей звездой. После нескольких текстов они дали мне отдельную колонку с заголовком «Внешние границы». Зарвавшись, я решил, что они до меня не дотягивают, и свалил. Послал их куда подальше ради более престижных журналов, более интересных материалов и более солидных денег… Всего того более лучшего, из-за чего я и докатился до нынешнего состояния.

Редактор пообщался вполне дружелюбно. Он не спросил, хотя я слышал, как он было начал спрашивать, где я пропадал. Не спросил, поскольку услышал в моем голосе дрожь. Заискивающую, отчаянную мольбу за попытками говорить небрежно. Во времена моей звездной деятельности в том журнале мы с ним вечно конфликтовали из-за моих отказов делать материалы, заниматься которыми я считал ниже своего достоинства: светской журналистикой. Звездной темой. Подобострастно лизать пятки и сочинять тексты про «Стиль Жизни». И именно это я, разумеется, предложил сейчас. «Знаешь, у меня есть друг…»

И в итоге я сделал текст светской направленности, написав про своего старого кореша Марка Мотерсбау, бывшего вокалиста раскрученного на ТВ DEVO и автора саундтреков. Я познакомился с Марком, когда его подружка Нэнси играла в «Джэки Чардж» в театре bizarro, который я написал вместе с Ринсом Дримом, моим старым коллегой из «Кафе Плоти».

При появлении Марка начались все обычные доброжелательные вопросы. Те, что словно соль на открытые душевные раны. Не такой уж плохой был у меня вид, что хоть «скорую» вызывай. Просто несколько приунылый. Я принадлежу к тем людям, кто вечно хотят что-то СДЕЛАТЬ, но почему-то так до этого и не доходят.

Я застолбился с Марком в «Ле Густиа-Бустиа» или «Бустиа-Густиа» — что-то в этом роде. Какое-то жутко модное утреннее кафе на Сансет-Плаза. Такое заведеньице, где народ, привыкший начинать день с трех плотных завтраков, может посидеть и обсудить дела за вторым приемом круассанов.

Я сто лет не был в подобной обстановке среди деловитых и блестящих. Помню, как вышел из автобуса на Сансет за квартал до кафе. Официантка, случайно запалившая, как я выходил из набитого общественного транспорта, прижала ладонь к накачанным коллагеном губам и чуть не натравила менеджера, когда я — пассажир автобуса — зашел и сел за один из ее столиков на открытом воздухе.

— Джерри, Господи Иисусе! — воскликнул Марк при виде меня. — Тебе что, только что сказали, что у тебя рак?

Как бы мне того не хотелось, я не сказал «да». Это бы не спасло. Вместо этого, я выдал ему сокращенный вариант «Саги о Джерри Стале».

— Но почему? — повторял Марк на протяжении моего скорбного повествования. — Но почему?

Я не мог ему ответить. После завтрака он пригласил меня в свой дом в Хиллз. Он разъезжал на красном скутере, какие «Хонда» подарила всем в его группе для съемок в рекламе пять лет назад. Поскольку второго шлема у него не было, я пристроился к нему сзади просто так, нарушая таким образом принятый в нынешнем году в ЛА закон о шлемах и вызывая тем самым негодовании полиции.

Нас тормознула лысая хуесосина в офицерских погонах. Я стал, что называется, катить на пацаненка бочку: «Что, блядь, преступников не хватает, цепляетесь к приличным людям на скутерах?» В отместку он меня задержал. Марк повернулся к офицерику и проинформировал его, кто он такой.

— DEVO, — повторил юный офицер. — DEVO? Никогда не слышал… Не увлекался канти-вестерн.

Тут Мотерсбау испустил тяжкий вздох, спрятал лицо в ладонях и завыл: «Он про нас не слышал… Никто нас не знает… Мы кончились… Нам пиздец…»

Из-за этого офицер, успев отойти от негодования по поводу моего несносного поведения, не на шутку встревожился:

— С ним… с ним все нормально? Господи! Мужики, я вас обидеть не хотел… Вы что, правда, были очень известные?

Тут все устаканилось окончательно. Офицер Аква Вельт мгновенно успокоился. Ограничился выписыванием мне штрафа — причем даже с извинениями — и заставил меня пообещать, что отведу друга провериться к знающим специалистам.

Когда я закончил свои скромные дела у Мотерсбау и отправился к Таунеру, впечатление было такое, что люди на улице обдолбились плохими спидами. В автобусе дрались за сиденья. Водитель был настроен откровенно враждебно. Толпа представителей Поколения X, усевшись на место Таунера, несла восторженную ахинею насчет анархии. Я был настолько от всего этого далек, что о причине, их взволновавшей, догадывался крайне смутно. Я не читал газет. Никогда не смотрел телевизор. Все, что я знал, это только то, что Таунер отвлекся и оставил ящик с наркотиками открытым, верхний левый в письменном столе в спальне, и я, не теряя времени, сдернул крышку с коробки с пленкой, где он должен был хранить порошок. Спрятал во рту пару расфасованных граммов и защелкнул крышку на место.

Потом я прошел за ним в гостиную. Размышляя, как всегда, когда что-нибудь внаглую коммуниздил, что он, возможно, догадается, что это я, перестанет мне продавать, мне придется снова затариваться на улице, где меня наебут, убьют, каким-то макаром… помешают мне заниматься этой хуйней.

Дело в том, что я уже понял, что самостоятельно никогда не соскочу. Необходимо Внешнее Вмешательство. Божий промысел. Чтобы Ниоткуда возникла Дурь Ex Machina, и мне хошь не хошь, а придется перестать ежедневно шмыгаться и выбрать немного другой способ существования.

И, спасибо Дэррилу Гейтсу, именно так все и случилось.



Возможно, я чересчур обдолбился. Возможно, это произошло бы и не под влиянием волнений. Мне не понравилось то, что я в тот день понял насчет себя. И главное даже не то, что я оставил надежду, позабыв, что в принципе возможен и такой поворот. Так было проще. А встреча со старым другом, прессинг от давно забытого состояния, что кому-то интересна моя персона — вот ужас — заставили меня призадуматься, а вдруг можно вернуться обратно… И напротив, заставили еще сильнее напрячься и про это забыть.

«Ебтъ!» — неожиданно для себя громко произнес я в глубинах своего гаража. Ебть! Позади запертого пустого дома, куда заходить мне не разрешалось. В городе, где я жил, но ничего общего с ним не имел. Я вышел наружу, собираясь раздавить самый большой ком героина, насколько представлялось возможным за один укол. Загнать себя туда, где я находился. В никуда. Где нет мыслей. В сухой и пустой центр бессмысленного существования.

Когда я стырил дозу, я не знал, что она продлит мне жизнь. Я был настолько разбит, и это выразилось в том, что я почти все выкурил у Таунера дома, оставив себе лишь шепотку, чтобы пережить ночь, а потом на следующий день прийти и нарыть себе еще.

Знал бы, растянул бы на подольше. На следующее утро, прободрствовав до рассвета, я решил, что хватит лежать бревном. Еды в гараже не было. Попить тоже. Поднявшись, я проверил сделанную накануне заначку в ботинке. И вспомнив, какой идеальный день мне предстоит — идеальный, значит для меня всего лишь Ноль: что не нужно никуда идти, ничего говорить, ни о чем думать, никого видеть — я немедленно отрубился.

Так оно было для меня. Прекрасный Ноль. Я все курил и курил, пока со стен не запели сирены, от острого дыма паленой резины защипало в глазах, день сменился ночью, и я погрузился в беспамятность. Отлично.

Мне было нужно лишь безвременье. Я напоминал человека, который жрет кислоту, а вокруг падают атомные бомбы. Я уже видел тучи и краски. И что изменится, стань они настоящими?

День, возможно, был тот же самый. Возможно, следующий. В постель я так и не ложился. Заснул в кресле, проснулся с открытыми глазами. Когда ты ничто, когда тебя нигде не ждут, то можно жить и вот так. Засыпать, просыпаться и не знать, прошло десять минут или же десять дней. Заначка почти израсходовалась, но это не проблема. Времени у меня полно. Прогуляться до «7-одиннадцать» у Пико, заглянуть в бар «Молоко Тигра». Взять воды. Так можно прожить. Еда не нужна, если есть ширево.

* * *

Ранний вечер. Полицейские машины мчались мимо меня на север. Потом возвращались и гнали обратно на юг. Странно еще то, что полицейские машины, казалось, были забиты. Не как обычно водила и мусор рядом с ним. Трое спереди, трое сзади. Вдобавок, как они на меня смотрели. Я подумал: «Они догадываются, что я обдолбанный?»

А после: «И что? По фиг». Дорог у меня нет. За что меня могут тормознуть, за распущенные слюни? И все-таки подозрительно тихо. Нервная тишина на дороге и рев впереди. Мотоцикл за мотоциклом.

И что это за хренотень? Может, дело вовсе не в эйче: может, я украл какой-то странный опиум. Накурился до охуения опиума вместо джанка… Явное ощущение нереальности. Я двинул в сторону «7-одиннадцать».

«BMW», тоже под завязку — почему на дороге почти нет машин, а те, что есть, битком набиты? — проносится мимо. Рев черных лиц и большие розовые круги ртов.

Господи! И потом, перед магазином — что? Что, как они говорят, не так с этой картиной?

— Давай! Давай! Давай! — доносились из магазина крики, когда я направился туда. Размышляя, а не зайти ли. Размышляя, поскольку мне пришлось тормознуться на стоянке у незаглушенной серой «Чеви». Мотор продолжал работать, пыхтя, как накачанная амфетамином пума… Подумал: «А где дверь? По-моему, я знал, где дверь. НЕУЖЕЛИ Я НАСТОЛЬКО ОБДОЛБАННЫЙ?»

Черт! А потом я вижу, что двери нет, а стеклянная витрина магазина разбита, часть ее осколков лежит на капоте «Чеви». Я думаю: авария. Тачка снова хуйнула по гастроному и отъехала назад. Повсюду стекло. Хрустит под ногами. А внутри магазина мечется народ. Мужик, напоминающий майянского бога солнца, выскакивает с охапкой блоков «Budweiser», швыряет их на сиденье «Чеви», поворачивается и врезается в женщину, очень похожую на него, с «Хаггисами» в руках, упакованную также плотно, как рубашки от «Братьев Брукс».

Я зашел внутрь и увидел хозяина-индийца в странно величественном тюрбане и форменном пиджаке «7-одиннадцать». «Полиция! — раздирается он в трубку. — Полиция!»

Три негритянки, не старше четырнадцати, пыхтя, выбегают наружу, нагруженные пакетами с замороженной едой. Кажется, что они победили в лотерее «ТВ обед». Туда-сюда. Еще цветные. Все молчат. Быстро перемещаются. Семья латиносов с пятью или шестью детишками, явно родственники Майянского Бога, забрасывают шесть упаковок колы на заднее сиденье «Чеви». Все принесли одно и то же: кола в банках, кола в стеклянных бутылках, кола в огромных пластиковых сиськах.

Я забыл, зачем пришел. Тупо застыл перед холодильником. Наконец, протянул руку и взял бутылку «Перье». Теперь вспомнил. Мне хочется пить. Почему-то я держал ее двумя руками. Обернулся. Увидел, что стало тесно. Табун. Половина черных, половина коричневых и я. El Anglo Estupido[61].

Направился к прилавку. Полез в карман. У меня нет наклонностей к мародерству. До меня только что дошло, что тут творится как раз мародерство. Это было, как если бы перестал действовать закон всемирного тяготения. Некий фундаментальный закон отменяли и злостно нарушали. Товар уплывал с полок, из холодильников. И прыгал тебе в руки.

Я замер у прилавка. Я сошел с ума? Жду, когда появится Ганга Дин, все соберет и возьмет с меня доллар тридцать девять? Что со мной случилось?

Не пойму, то ли меня плющит, то ли мир спятил. Мне страшно. Я сбит с толку. Я медленно вышел из универмага — я вижу этого служащего каждый день; он меня запомнит? Каково ему, когда постоянный покупатель ворует у него прямо под носом?

Снаружи с «Перье» в руках я вижу, как полицейская машина тормозит у обочины и с визгом останавливается за «Чеви». Шорох осколков под шинами. Радио полиции хрипит от помех.

Черный коп, высокий и мускулистый, выскакивает с пассажирского сиденья с пушкой в руках. «Стоять!» Тесная форма, мелькнула у меня идиотская мысль. Как он, блядь, умудряется двигаться? За ним выскакивает водитель, белый мусор. Жирный. С красной рожей. Обе руки на демократизаторе. «Всем выйти! — кричит он в глубину магазина. Сам внутрь не заходит. — Всем выйти и построиться у стены».

Я вижу их всех. Пассажиры «Чеви»: бабка, дед, два мальчика и три девочки. Младшему вряд ли больше четырех. Старшей девочке тринадцать. Не знаю, что случилось с тремя негритянками. Может, смылись через черный ход.

Лишь я и семейство этих ебаных латиносов. Я встал как вкопанный. Вот так вот? Меня закроют за спизженную бутылку воды?

Представляю, картина. «Мужик, ты за что сидишь?» «А, „Перье“ спер в магазине…»

Господи!

«Ты, съебись отсюда!»

Это орет черный мусор в тесной форме. Показывает своей черной мордой. Белый жиртрест выводит трио негритянок и молочно-шоколадного парня примерно моих лет. У брата наполовину расстегнута рейдерская куртка. Оттуда торчат упаковки с «мясом для завтрака». В руках нарезка копченой колбасы. Белый мусор тычет в него дубиной.

Нас выстроили перед магазином. Появляется еще один легавый. Снова распахиваются двери. Вываливают пять мусоров. Жирный уже достал из кармана наручники. Семья латиносов стоит на коленях. Будто молится. Будто их сейчас расстреляют. Старика уже заковали. Белый коп нагибается, чтобы одеть наручники на женщину.

— Ты, сюда, — снова рявкает черный мусор.

Я начинаю протестовать. «Мясо» глядит на меня. Наши глаза встречаются. Мне хочется сказать: «Нет… вы не поняли… я с вами…»

Но это, разумеется, не так. И никогда не будет. Почему-то мне вспоминается Сэмми. И Рулина. Интересно, они до сих пор прикалываются по крэку.

— Уебывай отсюда, — приказывает один из новых мусоров. Но мягко. Как мужик мужику. Мы все белые парни.

Я начинаю уходить.

Я не оглядываюсь. Где-то на юге дым застилает небо.

Мимо снова проносятся машины, но я их не вижу. Не смотрю.

Вернувшись в гараж, я поставил «Перье». Нашел нычку.

Вывалил на фольгу остатки, огромный комок. Хотелось выкурить это ПРЯМО СЕЙЧАС. Хотелось заторчать ПРЯМО СЕЙЧАС. А потом я бы не парился. Потом не существует.

Я жадно проглотил первую хапку. Закрыл веки. Но не помогло. Молочно-шоколадный Король Мяса к завтраку продолжал смотреть на меня. И молчать. Его взгляд был вполне красноречив.

Я задержал дым в легких. Не выдыхая. Нарочито медленно подошел к телевизору. Я не включал его с тех пор, как переехал сюда. Не знал, работает ли он. Работает. Включил Седьмой канал. Пол Мойер, глас всего американского народа. Неизменное выражение его лица не стереть. Самодовольный умник. Точно так же он бы вел репортаж с конкурса красоты. Я убрал звук. Горящие дома. Из окон вырывается черный дым. Счастливый парень с гнилыми зубами тащит портативный телек. Я включил звук. «Привет, бабуль, — весело говорит Счастливец. — Не волнуйся. Это я несу тебе».

Зачем я вообще торчу? Я спрашиваю себя. Хотя не знаю, откуда в голову пришла такая мысль. Что она значит.

И зная, что потом мне снова захочется, я опять взрываю. Держу пламя под фольгой, ловлю струйку тающей геры, плывущую по абсолютно ровной плоскости фольги на другой ее конец. Не отрываясь от телевизора. Почти стемнело. Я узнаю здание «Сирс» на бульваре Санта-Моника. Десять минут на восток. Звук до сих пор выключен, я вижу в экране свое отражение. Кости и глаза. Образ призрака, наложившийся на картинку. И телевизионщики крадут мое лицо. Тащат аппаратуру прямо у меня из головы.

— Берите, — слышу я свой голос. — Забирайте мозг. Он мне больше не нужен. Я давно от него отказался…

Я ухожу от беззвучного телевизора. Откидываюсь на раскладушку, а вокруг меня ревет ночь. Я слышу истошный вопль на улице. Или, может, смех. Не знаю. Интересно, на дома они тоже кинутся? И если вы не против, хотелось бы знать, людей тоже будут убивать?

Пока меня тащит, они могут стрелять в меня. Пока меня тащит, я надеюсь, что буду застрелен. Потому что завтра…

Я нащупываю невыкуренную дозу на фольге. Вот она.

Всю ночь я слушаю звуки далекой войны. Смотрю беззвучные репортажи по ТВ. Потом, едва рассвело, что-то случается. Приглушенный стон. Словно умирает большое животное. И картинки в ящике гаснут. Я пробую зажечь свет. Тоже нет. Электричество кончилось.

Я снова беру фольгу. Там еще осталось. На пару нормальных хапок. Или три маленьких. Блин. Я снимаю трубку. И кому будем звонить. Аппарат тоже мертв.

Часов у меня нет. Эрик оставлял будильник перед отъездом с семьей в Напу, но куда он задевался, не знаю. Двигаться особо не тянет. Но надо. Если я докурю ништяки, то смогу добраться на автобусе до Таунера.

Блядь. Даже прихода не хочется. Я не страдаю. Но толкаться в автобусе тоже не привлекает. Стоять и вдыхать пары химикатов от голубой краски для волос у дам, рассекающих от Фэйфэкса и обратно. Зачем они это делают? Задумываюсь я неожиданно для себя. Почему голубой? Когда сидишь рядом с ними, пахнет «Графом Шейбом»: «99,99 доллара! Окраска любых волос в любой время. 99,99 доллара!..»

Я стою на автобусной остановке на Фэйрфэкс и Олимпик, как мне кажется, вечность. Рядом всего один мужик. Дед. Но мы не разговариваем. У него встревоженный вид. В руках газета. Он уткнулся в нее носом. Я различаю, что это дорогое издание. Наверно, подобрал где-то на помойке.

У меня, должно быть, жуткий вид. Не помню, когда я последний раз мылся. Или менял одежду. Иногда Таунер разрешает мне принять у него душ. Он знает, что я живу в гараже… Может, сегодня помоюсь. Одолжу носки или что-то в этом роде.

Наконец, останавливается машина. Старая синяя развалюха. Впереди сидит пожилая пара. Симпатичные. «Герман, — зовет пожилая дама, — Герман…»

Мужик не отрывается от газеты.

— Герман!

Я хлопаю его по плечу, и он, вздрогнув, начинает озираться. Потом замечает пожилую даму и расплывается в улыбке.

— Герман, здорово, что мы тебя нашли. Остановили все автобусы. Из-за беспорядков. Это ужасно.

Мужик по имени Герман на мгновение оцепенел, затем дама протянула руку и открыла заднюю дверь, и Герман сделал шаг вперед, складывая на ходу газету, и сел в машину.

Секунду дама изучает меня. Как давно я последний раз смотрелся в зеркало? Представляю, какой у меня видок. Я почувствовал, что она напряженно размышляет, предлагать ли меня подвезти? Мне стало за нее неловко. Не хотелось ставить ее в неудобное положение.

Когда они отчаливают — а я делаю вид, что вовсе и не хотел, чтобы меня куда-то подвозили — я стою еще с минуту. Ситуация никак на меня не подействовала, но я знал, что скоро это случится. Знал, что вот-вот. Я отправляюсь обратно в гараж вниз по Фэйрфэкс, через Олимпик.

Мысль, которую я отгонял, ошарашивает меня на полдороге. Кажется, я могу ее прогнать не более чем на двадцать секунд. «У МЕНЯ НЕТ…»

Блядь… У меня нет дозы. Вообще… Я медленно иду. Пытаясь заставить себя поверить, что если идти медленно, я сэкономлю силы, если не думать про свое положение, оно перестанет существовать.

«Все будет ништяк, — убеждаю я себя. — Все будет о’кей».

И все же, оказавшись дома, я начинаю метаться по гаражу. Обыскиваю фольгу, ищу забытые крошки. Мгновенно разворачиваю стрежень, через который курил. Остатков хватит, может, укола на полтора. Это спасет меня минут на десять, а потом все станет плохо.

Не будет плохо, помню, твердил я себе. Будет отлично.

Я хватаюсь за телефон — хотя помню, что он умер. Потом пробую врубить ТВ. Электричества до сих пор нет. Блядь. Я уже даже «Перье» почти допил. Зачем, спрашивается?..

Остается только ждать. Сижу. Вдыхаю — но воздух на вкус как окислившаяся батарейка. Выдыхаю — но от дыма слезятся глаза.

Я не плачу. Это от воздуха.

«Ничего, — говорю я себе. — Ничего».

Я слышу крики людей. Я слышу стоны, смех гиен, звук ломающегося метала и бьющегося стекла. Я слышу визги, но они далеко. Или я так себя убеждаю.

Первая трясучка начинается лишь на заре. Я пережил как-то день и ночь, не двигаясь. Если не шевелиться, решил я, то все будет нормально. Если не тратить энергию.

Наконец, ништяки торкнули. И скрючившись, как больной котяра, я нашел местечко в саду за зарослями мяты, там присел на корточки и изверг из себя тонну, как мне показалось, ядовитой желчи. Туалетной бумаги у меня не было. Газет тоже. Ничего кроме старых номеров «Путешествий и Досуга». Их высококачественными страницами я и подтерся. Почему-то жеманные изображения королевской семьи Нидерландов показались моему зудящему и страдающему сфинктеру мягче, чем все остальные печатные — материалы. Не хочу на сей счет ставить научных экспериментов, но если окажетесь в моей ситуации, берите, что окажется под рукой, проверите…

Воды тоже нет, а это хуже. Я уверен, где-то должен быть насос, какой-нибудь наружный кран, но мне слишком плохо, чтобы ползать и искать. В приступе паранойи, совпавшей с кумарами, я вообразил, что соседи увидят, как я рыскаю у дома, и вообразят, что я выбираю, в какое бы окно вломиться. Не могу быть уверен, что меня не пристрелят на месте. Прицелятся из 38-миллиметрового и попадут мне прямо в лоб. Это-то не страшно. Больше всего я боюсь, что они вызовут полицию. Тогда я не сознавал, что полиция и сама открыла огонь. Первыми узнали новость во Флоренции и Нормандии. Я же существовал в отрезанной от внешнего мира реальности.

В то утро электричество ненадолго дали — кажется, это был ДЕНЬ ВТОРОЙ — и я полежал, прижав подушку к груди и истекая потом в своей непроветриваемой жестянке, и смотрел, как мародеры разъезжают в такси, люди с обезумевшими глазами кидаются камнями, а будущая легенда Реджинальд Денни меняет форму своего черепа на будущую легенду Дэмиан Уильямс.

Я бы посмеялся, если бы в тот момент мне не хотелось так сильно плакать, и мне мешала только зеленая слизь во рту, о которой даже думать не хотелось… Блевать потянуло после обсера, но раньше слез. У этих штук собственные законы. Почему мне не приспичило просраться после заката, когда я бы посидел на корточках без ощущения, что на меня наведены какие-то сверхмощные окуляры, и они следят за каждым моим малейшим движением… Это один из глобальных вопросов, на который я не в силах ответить.

Нет, куда проще свернуться клубочком на животе и переворачивать подушку, когда она промокает, то есть приблизительно каждые полчаса. Но очень приблизительно. Часов у меня не было. Чувства времени тоже. День дробился на отрезки между походами в кусты. В приступе слабости я совершил ошибку и облегчил кишечник на грядку с какими-то адскими овощами, оказавшейся прямо у меня под окном. И когда гаснет солнце, причем, как кажется, с особой мстительностью, словно мало ему соседских огней, оно тоже хочет внести свою лепту, мне даже рассказывать неохота.

Не знаю, как чувствовал себя остальной город. Я смотрю телек, но забываю, что то, что показывают, происходит всего в двух милях от меня. Точно так же я бы смотрел сюжет про Вьетнам. Благодаря своим изнывающим кишкам и жутким спазмам в затылке, я забываю, что сижу в центре Сайгона… Единственный приятный момент в моем положении. Я настолько далек от всего… Я срываю простыни с матраса. Я промочил их насквозь, и сохнуть они не собирались. И я просто сдираю простыни и стелю их на полу, где было прохладнее. Если прижать лоб к линолеуму, почти помогает… Почти… приносит облегчение.

Я засыпаю, или что-то в этом роде, с работающим ТВ, и когда проснулся, то не понял, то ли отзывающиеся у меня в мозгу эхом слова исходят из телевизора, то ли я сам произношу их вслух. Или то или другое. Картинки из ящика вторглись в мои сны.

«Я ГОРОД В РУИНАХ, — вдруг услыхал я свой декламирующий голос, — Я ГОРЮ, НО МЕНЯ НЕ УНИЧТОЖИТЬ…»

Слова выходят из меня, пугают меня, выводят из состояния полуступора, где я упорно стараюсь пребывать. Если бы я знал, как мне повеситься, непременно бы повесился. Но я всегда плохо вязал узлы. И вообще, у меня руки не из того места растут. Кажется, я ничего не умею нормально делать.

Самое жуткое — это когда я выползаю наружу, уткнувшись носом в грязь, рот забивает какая-то мерзотная слякоть, язык вываливается на землю, мокрую от моей мочи и жидкой рвоты. Не отличишь, где грязь, а где блевотина. А когда я пробую встать, хотя бы чуть приподняться, чтобы ползти, чувствую, как пальцы тонут, вязнут в дымящемся, повсюду разбросанном говне, чей след тянется за мной, как за больным слизняком.

Блядь, холодно как-то…

И собрав все силы, я обхватываю себя руками и ощущаю, как покрываюсь непонятной жирной пленкой… Ебаный иконостас, я же голый! Удается повернуть голову, разглядеть бледную простынь, которую притащил за собой. Я, видимо, вышел — я вышел? Или выполз — видимо, как бы то ни было, оставил свой неприкосновенный запасец завернутым в этот вонючий перкаль…. Я не знаю. Как бы я не начал, думается мне, вот так я закончил. И разве это не история моей жизни? Разве, дамы-господа, можно тут что-то добавить?

Кое-как я перекатился на спину. Прикосновение грязи к спине приятнее, чем к животу. И лежа вот так, я воображал, что вижу огни. Оранжевые языки пламени, лижущие небо. Задевающие зеленые верхушки деревьев, качающиеся надо мной и кажущиеся бледно-золотыми. Бледными и ослепительно золотыми.

Что-то щекочет мне кожу. Я чувствую прикосновение к лицу и думаю: перья? Это возможно? Я попал в какой-то рассказ Гарсии Маркеса, где моя жизнь заканчивается с тихими перьями, падающими с небес на многострадальную плоть? Но нет, осеняет меня, нет, это не перья, это сажа… парящие, легче воздуха остатки бог знает чего. Потому что теперь небо потемнело. И вроде стало светлее… Глубокого и пыльного на вид серого цвета. Неестественная, но, странным образом, меня успокаивающая тень. Мягкая, как грудка у голубя. Мягкое, как пепел. Больше мне ничего не надо. Полежать на груде пепла, уплыть, дать унести себя тяжелому воздуху. Унесенный и забытый…

Изнанка мира, размышляю я, глядит через мои воспаленные глаза, низ стал верхом. «Значит ли, — спрашиваю я, через силу улыбаясь, чувствуя, как на губах лопается вонючая корка засохшей грязи, — значит ли это, что мертвые спустятся с неба… восстанут из земли, где они похоронены…?» Хорошо бы, отвечаю я себе. Я готов. Успел приготовиться.

Может, это и есть все, что было… Все-все, что вело меня к этому моменту в грязи, готовило меня к встрече с мертвыми. Готовило меня к встрече с отцом. С моим отцом, о котором я никогда не позволял себе скучать. Никогда не оплакивал. Который даже сейчас, как мне кажется, следит за каждым моим шагом, качая головой и печально хмурит брови, от чего его сын становится все хуже и хуже, падает все ниже и ниже…

Пора встречаться, папа. Если я упаду еще пониже, я окажусь в земле вместе с тобой…

И что ты скажешь?

Я скажу, прости.

А потом что скажешь?

Потом скажу, что все позади.

И, каким-то чудом, а может, и не чудом, все так и было.

Я снова очнулся на полу гаража, как мне казалось, утром третьего дня. Ощущение такое, будто проспал тысячу лет. Я чувствовал легкость. Я знал, не только потому, что я окончательно соскочил, но потому что я так долго постился и очистил себя с таким неистовством от всех гадостей. Отец, вдруг осенило меня, умер в гараже.

Тут же встав на ноги, собрав грязные, заскорузлые простыни и одеяла, я вышел наружу на маленькое патио между гаражом и запертым домом. И, как в плохом кино, небо стало сияюще голубым. Наверно, так произошло в «Волшебнике из страны Оз», когда Дороти выходит после урагана из своего домика, и мир из черно-белого превращается в цветной.

Я подобрал перед собой, будто всю он жизнь там лежал — и, конечно, так оно и было — смотанный шланг насоса. Не знаю, как я его проглядел. Наверно, не хотел находить.

Насчет соседей я больше не волновался. Теперь я пришел к выводу, что у них хватает и других забот, помимо обляпанного грязью белого человека, смывающего собственную блевотину из шланга во дворике рядом с ними. Их это не удивит, я уверен, ведь за последние несколько дней всем пришлось пережить доселе такие ужасы, какие им и во сне не снились.

Я осознал все ранее возможные кошмары. Мне, в моей поразительной легкости, это удивительно придавало сил. Бояться больше нечего. Потому что все, чего я боялся, уже произошло. Я заставил это произойти. И вот я очутился здесь — с чувством освобождения, которое доступно лишь мертвым.

На одну странную секунду я заподозрил, что действительно уже умер. И поймал себя на том, что смотрел через плечо через открытую дверь провонявшего гаража на тени, просто чтобы убедиться, что мое тело все еще здесь. В любом случае, я бы не удивился.

Теперь это стало неважно. Все неважно. Накипь вскипела на поверхности и выгорела, осталось лишь то, что должно остаться.

Я поднял шланг над головой, включил насос и поднял лицо под поток воды.

Спасибо

За невероятные веру и преданность автор хотел бы поблагодарить следующих людей: Джорджа Хеджеса, Пайннис Джошуа, Кэрен Келли и Барбару Зитуэр… Также спасибо недавно почившему Бобу Лабраска, ныне здравствующим Дэвиду Херши, Митчеллу Фруму, Нэнси Сине Лорд, Диане Стокуэлл, Келли Катрон, Л’нор, Марне Кармин, Майклу Мелвину, Хитеру Макхью, Стиву Хэйджелу, Сьюзан Скуаер, Спецагенту Глену, Стиву Рэнделлу, «Café Tropical», Нэнси Фергюсон, Хилари Бин, Арти Нельсону, Эрику и Тине Блэкни, Лайзе Джейн Перски, Эдди Литтлу, Джонатану Крэйвену, Тексису Терри, Линн С., Мелу Б., Джиму Д. и всем, кто предпочел остаться анонимными.



Возникший из ниоткуда писатель-джанки возносит жуткую хвалу аду и раю, демонстрируя нам свое апокалиптическое видение смеющегося дьявола.

Ральф Стэдмэн



Кому-то может показаться вполне естественным, что Джерри Стал, жертва писательской карьеры, начинавший с сочинительства «писем читателей» для «Пентхауса» и заканчивавший подготовкой сценариев для сериалов вроде «Твин Пикса» и «Альфа», превратился в закоренелого наркомана.

Жизнь Стала, при поверхностном взгляде идиллическая, оказалась в плену его работы: несколько все более коротких — и причудливых — эпизодов между последней и следующей ширкой. Его рассказ о спуске в наркотическую преисподнюю и последовавшем выздоровлении звучит удивительно искренне. «Вечная полночь» — яростная, динамичная и до боли забавная исповедь дзенского мастера саморазрушения. Она более чем достойна занять место в одном ряду с такими классическими произведениями, как «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» и «Голый Ланч».

Как напоминает нам Стал, жизнь — временное мероприятие. Он, как никто другой, иллюстрирует пословицу: «Было бы смешно, если бы не было так грустно». «Вечная полночь» — зеркальное отражение этого.

[Стал] обладает характером, самобытным стилем и наводящим ужас, разрушающим привычные рамки чувством юмора, вспыхивающим наиболее ярко именно в те моменты, когда палач предлагает осужденному последнюю сигарету.

Тобиас Вулф,

автор книги «ЖИЗНЬ ЭТОГО МАЛЬЧИКА»



Совершенно неотразимая работа… «Вечная полночь» — поразительный успех автора…

Хьюберт Селби,

автор книги «ПОСЛЕДНИЙ ВЫХОД В БРУКЛИН»