У индейцев земля несчастная, у проституток — жалкая. А цыганской земли не существует: это спина лошади, место в повозке, подошва обуви. Никто им не доверяет. Но кого не очаруют серьги, сверкающие на солнце, драгоценности, фальшивые или настоящие? Кому не хочется знать, какую судьбу ему готовит завтрашний день?

3

Чтобы в истории появления цыган в Большой Засаде все стало ясно и в то же время совсем запутанно, нужно вкратце рассказать о прошлом Гуты, чье тело все еще источало сладкий аромат табака.

Гута похвалялась своей мудростью и рассказывала, что много где побывала. У нее никогда, за всю ее жизнь проститутки, ничего не было с настоящим цыганом. У Педру Цыгана, с которым она крутила любовь, когда только приехала в Итапиру из Амаргозы, — это было дорожное приключение, совсем недолгое, — только и было цыганского, что прозвище да склонность к вранью, а по крови он был скорее индейцем — отсюда его темная кожа и гладкие волосы. Гуту ввела в заблуждение кличка, и она спуталась с гармонистом, но несколько лиг погодя, на первом же перекрестке избавилась от него: «До встречи, милок, хорошего понемножку. И не зли меня, а то хуже будет». И пошла дальше своей дорогой, продолжив поиски.

Хорошего понемножку — это она накрепко усвоила тогда, когда ей было несказанно хорошо. А хорошо ей было недолго, потому что хозяин Насинью был капризным и сумасбродным и она ему быстро наскучила. У него в Амаргозе был широкий выбор: и там, где девушки собирали табачные листья, и там, где сушили, и в мастерской, где скручивали сигары о свои потные бедра.

Владелец земель и плантаций, рулонов табака, ароматных сигар, хозяин Насинью, Игнасиу Бекманн да Силва, обладал к тому же — как будто богатства было недостаточно — голубыми глазами, доставшимися ему от голландских предков, высоким ростом, улыбкой соблазнителя, вкрадчивой обходительностью — ну просто жеребец-производитель. Он следил за своей собственностью и, бродя промеж девушек, высматривал расцветающих метисочек в самом подходящем возрасте. Когда хозяин Насинью видел такую, взгляд его затуманивался и он приказывал вызвать девушку в контору. Пока каприз длился, не было мужчины более пылкого и влюбленного, более нежного и любезного. И так, пока не пройдет наваждение, пока не кончится причуда. Так же как и неожиданный интерес, скука наступала внезапно, и он возвращал девушку к рутинной работе — хорошего понемножку.

Не стоит надолго останавливаться на интрижке Гуты и хозяина Насинью, потому что ничего нового здесь добавить нельзя. Ей едва исполнилось четырнадцать лет, это была уже оформившаяся женщина, в самый раз для постели — зуд между ног и сладкий запах табака. Она с нетерпением ждала, когда хозяин Насинью заметит ее. Не потому, что он был хозяин, а потому, что он был красивый. Получив послание с приказом явиться в контору, Гута была готова на все и счастлива. Как и всем предыдущим, ей не на что было жаловаться. Хозяин Насинью знал, как обращаться с женщиной, когда хотел ее, знал, что делать, чтобы продемонстрировать пренебрежение. Красивый и лживый как цыган — так о нем говорили.

И хотя с ней почти все было точь-в-точь как с остальными, Гута не примирилась с возвращением в мастерскую к скручиванию сигар на крутом бедре, а предпочла стать проституткой, но в Амаргозе не осталась: не хотелось страдать, видя, как он проходит мимо, не замечая ее. Она не бесилась и не желала ему зла, не плакала и не изрыгала проклятия, не вела себя нагло. Просто собрала узелок и сообщила тетке, хорошо ли, плохо ли, но заменявшей ей мать, которой у Гуты не было:

— Тетушка, благословите. Я ухожу.

— А почему ты здесь не останешься, дурочка? Сеу Валдемар из пекарни положил на тебя глаз, он мне сам об этом сказал.

В Амаргозе — ни Валдемар из пекарни, ни кто-либо другой: ей было тошно от этого места. С узелком на голове она направилась в Корта-Мау, где и обосновалась. Потом она пошла туда, где росло какао: настойчивые слухи об изобилии и роскоши соблазняли и притягивали проституток.

Она быстро и многому научилась и сочла себя достаточно умудренной, чтобы не позволять ни одному мужчине командовать собой. Гута не стала жить, как другие, проклиная на каждом углу изменчивые страсти. Не приняла она и предложения стать обеспеченной содержанкой — рабыней под плетью какого-нибудь богатого полковника. Она предпочла бродить, положившись на волю случая, по городам, селениям, местечкам, медвежьим углам, полным опасностей, даже похуже Большой Засады. Свободная и независимая. Будучи уже не первой молодости, она все еще пробуждала желание. Между ног у нее все еще горело, и она продолжала источать сладкий аромат табака.

Поумневшая и повидавшая, она все же не забыла хозяина Насинью. Его красоту, голубые глаза гринго, страстность и неудержимость. Изысканные манеры, лесть, красивые слова — всю эту ложь, которая нужна, только чтобы одурачить. И что с того? Он был хозяин, мог взять ее силой, попользоваться, будто тарелкой или ночным горшком. А вместо этого он обращался с ней, будто она была барышней из хорошей семьи, а не домашним животным, его собственностью, которая всегда к его услугам. Такого мужчину, пылкого и галантного, она непременно встретит, даже если придется искать день и ночь. Она чувствовала желание и стонала на груди других мужчин, но не было никого, подобного хозяину Насинью, красивому и лживому. Как цыган — так все говорили.

Услыхав, что цыгане разбили лагерь на той стороне реки, она стремглав выбежала, чтобы обо всем доподлинно разузнать. Кто знает, может, она увидит потерянное лицо, снова услышит ласковые обманчивые слова, и снова вернется та пахнущая табаком ночь в Амаргозе.

Первый цыган, которого она увидела, был Жозеф, который болтал, облокотившись о прилавок сеу Фадула. Она увидела его издалека, направляясь в сторону реки, и подошла, чтобы разглядеть получше: он напоминал хозяина Насинью разве что ростом. Старый, курчавая голова покрыта пылью, одежда ветхая и лоснящаяся — бедный бродяга. Но даже так она почувствовала или угадала в цыгане нечто, что было важнее внешности. Некую гордость и изящество, которые возвышали его над богачом из Амаргозы. Возвышали над хозяином Насинью? Вот глупость-то!

Но когда она увидела Мигела, стоявшего рядом с лошадью, ничто уже не казалось ей глупостью. Ее уже не волновали сходство, красота и ложь. Образ хозяина Насинью перестал мучить ее в тот же миг, исчезнув, как неуловимая тень, как далекое воспоминание.

Поиски закончились. Теперь Гута и помереть могла. Но не раньше, чем переспит хотя бы раз с этим царем вавилонским, который стоял и улыбался ей с того берега реки.

4

На прилавке звенели монеты. Жозеф намеревался оплатить провизию наличными, если это будет единственным способом сразу покончить с недоверием и сомнениями. В этих диких зарослях нужно держать ухо востро: тут больше крестов на кладбище, чем лачуг в селении. Но грустный час расплаты еще не наступил, игра едва началась. Жозеф попытался свести разговор к достоинствам животных:

— У меня есть хорошие и лучшие. Поголовье — первый сорт.

Фадул в общих чертах дал понять, что не прочь купить осла, но не выказал спешки, пустив это дело на самотек, — с цыганами надо вести себя хитро. Он сменил тему:

— Думаете задержаться?

— Здесь? Для чего? Да тут даже кастрюли чинить не надо… — Жозеф плюнул, демонстрируя золотые зубы. — С кем тут торговать? Ну кроме вашей милости.

— Вот увидишь — здесь все оживляется позже, когда приходят караваны. И работники, и проститутки. Народу тьма.

— Тьма?

Жозеф оглядел пустырь, редкие строения, гнилые соломенные хижины, заметил деревянный домик, в котором жили Корока и Бернарда. Взгляд задержался на фигуре наемника, стоявшего в дверях склада сухого какао. Взвесив все «за» и «против», он подытожил:

— Это самое красивое место на реке. Оно заслуживает лучшей судьбы. Да простит меня ваша милость.

Он сложил покупки в холщовую сумку. Сто раз пересчитал монеты в руке, но не отдал:

— Если ваша милость пожелает, я могу привести сюда животных. Всех, чтобы вы могли выбрать. Прямо сейчас.

Фадул не обратил внимания на странное обращение — ваша милость так, ваша милость сяк, — ему это показалось забавным: вот такая цыганская мудрость. Лесть для этого проныры была все лишь способом надуть половчее. Он правильно отреагировал на предложение сейчас же посмотреть ослов — принять его означало совершить негласную сделку:

— С ума сошел? Тащить сюда, через реку? Столько сложностей, и для чего?

— Вы говорили про осла…

— Да просто так. В любом случае ради этого не стоит так горячиться. Я потом туда пойду, у меня еще будет время.

— Но я не думаю здесь задерживаться.

— Но ты ведь тут заночуешь, так ведь?

Жозеф не сказал ни «да», ни «нет» — заманивал.

— Чтобы посмотреть на тьму народу? А что, оно того стоит? Уж простите за откровенность, но я сомневаюсь.

Он предложил другой выход, проще:

— Ваша милость пойдет со мной и выберет осла. Пока никто другой не купил.

Фадул держался непреклонно:

— Сейчас нет. Вот-вот клиенты подойдут. Приходи завтра утром, если получится, — взгляну на ослов.

Настаивать смысла не было, Жозеф привык к этой осторожной и хитрой игре. И если с другими правила не менялись, то уж с Турком тем более.

— Ну, если так, то я здесь заночую, чтобы услужить вашей милости.

— Оставайся, если хочешь. Но не из-за меня.

Цыган положил монеты на прилавок и сунул руку в карман брюк. Вытащил платок, завязанный с четырех сторон, развязал узлы и вместе с кучей рассыпавшихся монет извлек завлекательно сверкающие побрякушки. Фадул с презрением взглянул на эти безделицы:

— Я много лет был бродячим торговцем. У самого есть еще остатки этой ерунды. Не хочешь купить? Уступлю по сходной цене.

— Бродячий торговец? — Пристыженный Жозеф завязал платок, засунул обратно в карман и повторил: — Бродячий торговец!

Впрочем, он быстро пришел в себя и резким движением выложил на прилавок маленький сверток из коричневой бумаги, да так, что Фадул и не заметил, откуда Жозеф его вытащил.

— Ладно, тогда поглядите вот на это, и пусть ваша милость мне скажет, есть ли нечто подобное в вашем ассортименте.

Он развернул бумагу, демонстрируя ковчежец на цепочке. Турок с трудом сдержал возглас, замерший у него на губах, и, сделав над собой усилие, отвел глаза. Жозеф заявил:

— Ничего подобного вы не найдете даже в Ильеусе!

Поддерживая цепочку кончиками пальцев, он поднял ковчежец на высоту глаз торговца: солнечные блики делали вещицу еще красивее.

— Что скажет ваша милость?

Не успел Фадул изобразить безразличие, как Жозеф заметил пробудившийся интерес по тому, как торговец протянул руку к ковчежцу, с какой осторожностью его взял: это настоящая драгоценность, в самый раз, чтобы украсить женскую шейку.

— Поглядите, какой подарок для вашей хозяйки. Чистое золото. Посмотрите, какая отделка!

— Я не женат. У меня даже любовницы нет. — Ни одна девица, даже Зезинья ду Бутиа, не заслуживала такого подарка.

Он не хулил вещицу, не говорил, что она поддельная или некрасивая. Старый бродячий торговец Фадул знал толк в таких вещах. За цепочку он бы не дал и гроша — так, безделица, — а вот ковчежец был из настоящего золота — дорогая штуковина и, конечно, ворованная. Он открыл его, чтобы осмотреть внутри, взвесил на ладони. Он оценил ее правильно, но решил, что проку от нее никакого.

— Я знать не хочу, настоящее ли это золото. Мне некому это подарить, и вообще я не знаю, что делать с этим пустяком. Мне он не нужен. Для чего он мне?

— Как для чего? Чтобы перепродать, чтобы заработать. Ваша милость шутит, вы знаете, что это золото и что вещь хорошая.

Зависит от цены. Это могла бы быть отличная сделка: продать эту штуковину в Итабуне или в Ильеусе и получить кучу денег, — но Фадул колебался. Он положил фант на прилавок, покачал головой, пожал плечами, давая понять, что вопрос закрыт. Он не спешил.

Как, впрочем, и цыган, который, не обращая внимания на очевидный отказ Турка, смотрел на дорогу, по которой к ним приближался человек — видимо, местный житель. Фадул тоже его заметил — это был плотник Лупишсиниу. А на засаленном прилавке, между Жозефом и Фадулом, сверкало чудо. Жозеф подождал, пока Лупишсиниу войдет и поздоровается, и снова вернулся в нужное русло, демонстрируя красоту ковчежца:

— Ничего подобного ваша милость не найдет ни в Ильеусе, ни в Баии. Его еще мои деды привезли из Европы, а я получил по наследству. — В подтверждение сказанного он произнес фразу на языке своего народа, затем снова перешел на португальский, обращаясь к Лупишсиниу:

— А вы как думаете, сударь?

Плотник, впечатленный манерами цыгана и его загадочной тарабарщиной, особым знатоком не был и по поводу золота ничего сказать не мог, но не сдержал восхищения перед тонкой работой:

— Великолепно, просто произведение искусства. Это золото?

Оскорбившись таким вопросом, Жозеф указал на Фадула:

— У него спросите, если хотите узнать, золото это или нет. Вот так номер! — Цыган завернул драгоценность в коричневую бумагу и снова положил в карман жилета. — Он не продается.

Фадул отошел от прилавка, снял с полки наполовину полную бутылку, откупорил ее, отмерил Лупишсиниу его обычную порцию и, прежде чем налить себе, предложил все еще обиженному цыгану:

— Выпьете рюмку?

Они подняли стаканы. Жозеф пил кашасу медленно, а не прикончил одним глотком, как Фадул и Лупишсиниу. Тогда Турок спокойно, якобы без всякой задней мысли, спросил:

— Не то чтобы я хочу купить: мне просто некому это подарить, да и продать тоже некому, — но чисто из любопытства: сколько вы просите за ковчежец? Только ковчежец, без цепочки.

Жозеф медленно опустошил стакан и, одобрительно поцокав языком — водка была хорошая, снова вытащил сверток из кармана жилета, развернул коричневую бумагу и положил драгоценность на прилавок, всего на мгновение, а затем неожиданно вложил ее в руку Турка:

— Пусть он побудет у вас до завтра: проверьте, настоящее ли это золото, посмотрите вес, пробу, — а завтра, когда ваша милость будет выбирать осла, вернете. А если захотите купить, сами назначите цену — сколько это, по-вашему, должно стоить. — Он вложил вещицу в руку Фадула. — Завтра мы обо всем договоримся, обо всем сразу.

И прежде чем трактирщик успел ответить или отреагировать, Жозеф взял сумку с покупками, собрал и спрятал разбросанные монеты, предназначавшиеся для уплаты, и вышел не оглядываясь.

— Ни в коем случае! — закричал Фадул, когда к нему вернулся голос. — Вернись! Забери свою штуковину.

Слишком поздно: цыган был уже далеко, а в это время ничего не понимавший Лупишсиниу приставал с вопросами. Фадул снова долго и пристально посмотрел на драгоценность. Кто продает в кредит цыгану, тот просто идиот, умом скудный, но сколь бы мало ни стоила эта вещица, она много раз покрывала цену того, что унес Жозеф: сушеное мясо, фасоль, сахар и бутылку кашасы. Он не рисковал быть обманутым: тут если кто и мог потерять, так это цыган, — но завтра на всякий случай он возьмет с собой пистолет, когда дело дойдет до договора.

Только что подошедшая Корока, увидев ковчежец, захлопала в ладоши:

— Какая красота! У доны Марселины, жены полковника Илидиу, был похожий, но этому в подметки не годился. — Она обратилась к Турку: — Вы его купили, кум Фадул? Для кого? Вы надумали жениться?

5

Цыган Маурисиу — усач с руками в татуировках и платком на голове — прошел Большую Засаду от края до края, стуча куском железа о край кастрюли. Так он объявлял о ремонте металлических изделий — чайников и кастрюль. Ненужная реклама, бессмысленное предложение: ни одной кастрюли, которую нужно починить, Глиняные черепки и жестяные кружки особого ухода не требуют. Мария Жина заметила, что, направляясь в табор, Маурисиу ловко украл солнце и спрятал на дне кастрюли. Сумеречные тени сгустились — страшные, колдовские.

Неутомимые чертенята, цыганские дети в отсутствие хозяев обшарили хижины: выходя, никто не запирал двери. Красть было нечего — ничего ценного за исключением рабочих инструментов Лупишсиниу и Баштиау да Розы и кое-какого имущества старика Жерину и служивших под его началом наемников со склада какао. Плотника Фадул предупредил, а что касается белобрысого Баштиау да Розы, то он в это время работал на ближней фазенде и инструменты были у каменщика с собой.

Никогда и никто точно не знает, сколько детей в таборе. Они появляются внезапно — маленькие и большие, грязные и наглые. Слезящиеся глазки бегают в поисках, чего бы слямзить. Невинные, чистые, нуждающиеся, несчастные, они попрошайничают с протянутой рукой. Даже при том, что красть было нечего, кое-какой хлам исчез — осколок зеркала, нож без рукоятки, глиняная трубка Жерину, тряпичная кукла Ниты Боа-Бунда — так, мелочовка.

Пока не сгустились сумерки и на пустыре не появился караван с Обезьяньей фазенды, возглавляемый Манинью и его помощником Валериу Кашоррау, проститутки были единственной клиентурой. На поясе всегда была мелкая монетка, которой хватит, чтобы заплатить за гадание по руке или купить заманчивую безделушку — крупные серьги или стеклянное колечко. Впрочем, торговля побрякушками оставляла желать лучшего, потому что в магазине кума Фадула валялись без дела такие же, а то и более красивые, мелочи. Но, несмотря на это, одну-две безделушки шлюхи все-таки купили, соблазненные лестью цыганок и бездонными глазами Алберту. Вернувшись с реки, Гута сказала своим товаркам и соперницам:

— Пришли разом все четыре царя вавилонских. Тот, что помоложе, — мой. Зарубите себе на носу и даже не думайте с ним путаться!

Волшебные сумерки, колдовские. Солнце спряталось на дно кастрюли, привезенной Маурисиу, Алберту будоражил воображение. Кто ж не знает историю двора царя вавилонского? Он был везде — в еженедельном романе с продолжением, в детских россказнях, передающихся из уст в уста, в колыбельной песенке:



Вот идет царь вавилонский
Со своим двором.
Вот идет царь вавилонский,
И буду я любить его,
И стану я женой его…



6

Взбудораженные проститутки приготовились к гаданию по руке, к тихому шепоту на неясном цыганском языке. Цыганки с рождения умеют гадать. И даже проститутки, которые высокомерно утверждали, будто все это сплошь жульничество и обман, все равно протягивали руку с мелкой монеткой.

Чтобы развеять сомнения и внушить доверие, ясновидящие начинали с правдивого рассказа о событиях, произошедших в прошлом с такой-то девицей, и говорили о них так, будто сами при том присутствовали. Одной монеткой больше, и они предсказывали будущее, пророчили любовников, богатых покровителей — фазендейру, полковников в высоких сапогах, устраняли соперниц, обещали вечную страстную любовь. Они снабжали мечтами и любовью в розницу и по сходной цене.

На ярмарке пророчиц Бернарде досталась самая старая и хитрая цыганка — бабка, уставшая много раз повторять одно и то же. Схватив руку, которую ей протянула девочка — а она была еще совсем девочкой, — цыганка заявила, что Бернарду преследовал старик. Впрочем, всегда есть старик, который преследует девочек. Но выстрел попал в яблочко: одной этой фразы оказалось достаточно, чтобы продемонстрировать совершенное знание того, что случилось с Бернардой, и поразить ее до глубины души:

— Именно так. И я знаю, кто этот старик.

Это мог быть только отец, но о нем и о тех временах ей вспоминать не хотелось.

— Я хочу знать, что потом, в будущем. Я хочу знать, будет ли он любить меня всю жизнь.

— Твой мужчина?

Она подняла взгляд с руки на глаза Бернарды и увидела в них тоску и страсть.

— Ты хочешь, чтобы он был только твой, так ведь? Чтобы ни на какую другую не смотрел? Положи в руку еще двести рейсов, и я помолюсь и сделаю так, что он никогда другую даже знать не захочет.

— А почему я должна хотеть, чтобы он был только мой? — испугалась Бернарда. — Он может иметь столько женщин, сколько ему заблагорассудится.

Удивленная, цыганка снова взглянула на напряженное лицо девочки. Каждая хотела быть единственной, первой, после которой второй не бывать. На соперниц наводили порчу, за сглаз и колдовство хорошо платили. Остолбеневшая, она искала объяснения этой нелепости — почему у девочки обиженное лицо:

— Тогда что ты хочешь?

— Я хочу знать, не устанет ли он от меня, не надоем ли я ему. Не станет ли он скучать со мной.

— Двести рейсов, и цыганка все расскажет. — Желая денег, гадалка решила подстегнуть ее и добавила: — Я вижу кровь и смерть.

Бернарда нашла два тостана:[44]

— Скажите мне все разом. Он будет любить меня всю жизнь?

Острая боль в словах девочки пронзила грудь цыганки, достигла огрубевшего сердца: оставив привычные штампы, всегда одни и те же, она изрекла то единственное, что несчастная хотела услышать:

— Всю жизнь.

— Вы говорили про смерть…

— Ты умрешь в его объятиях, — сказала цыганка.

7

Валериу Кашоррау указал на повозки на той стороне реки:

— Цыгане. — И, наверное, потому, что в этот момент думал о проститутках, сказал: — У меня никогда не было цыганки.

— Ни у тебя, ни у кого другого, — ответил Манинью. Он поседел, погоняя ослов, заработал опыт и авторитет и не привык говорить абы что. — Цыганка все покажет, чтобы обвести дурака вокруг пальца. Но как до постели дойдет, сразу оглобли поворачивает. С цыганкой ничего не выйдет.

— Пустая болтовня, сеу Манинью.

— Ты вчера родился, и ничего не знаешь. Ты видел цыганку-проститутку? Где? Я старше и никогда не встречал цыганок в публичных домах. Даже в Ильеусе. А ведь там есть шлюхи со всего света.

Валериу Кашоррау был всего лишь помощником погонщика, но бахвалился как жагунсо:

— Ну, если какая-нибудь цыганка мне попадется, уж я ухвачу ее за сиськи, вот увидите.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Наше дело — за ослами следить, а цыгане и не люди вовсе.

— Сам разберусь.

Фадул обещал Жозефу вечернее нашествие погонщиков, лесорубов, батраков, которые заполнят пустырь и начнут сорить деньгами. «Уж простите, ваша милость, но сомневаюсь», — возразил цыган. Он оказался прав: в этот день в Большой Засаде народу было совсем немного. Кроме каравана с Обезьяньей фазенды, который вели Манинью и Валериу Кашоррау, в селении заночевал только еще один табун с фазенды Санта-Мариана, который привез на склад сухое какао. Погонщика звали Доринду, это был сильный, немногословный кабоклу. Дуду Трамела, его помощник, хитрющий для своих пятнадцати лет мальчишка, болтал за двоих как трещотка.

Помимо двух караванов с тремя мужчинами и одним парнишкой, появились еще трое лесорубов и один работник — они пришли за женщинами. К этим восьми ближе к ночи добавился Пержентину, который пригнал двух ослов с товаром, предназначавшимся для фазенды Аталайа, где начинались приготовления к званым обедам и ужинам. В кабаке у Турка — так погонщики говорили специально, чтобы раззадорить Фадула и услышать, как он кричит и злится, — Пержентину спросил торговца, не знает ли он, где сейчас капитан Натариу да Фонсека. Управляющий из Аталайи назначил ему встречу в Большой Засаде.

— У меня тут посылка для него, которую он попросил меня привезти из Такараша. Сказал, что будет здесь не сегодня завтра.

— Еще не приехал. Если хотите, оставьте посылку: когда капитан появится, я ему отдам.

— Я оставлю посылку и, если позволите, груз тоже. Я не сумасшедший, чтобы рассиживать здесь под носом у цыган. Эти покупки полковник Боавентура отправил из Ильеуса. Для праздника, — пояснил он.

Турок выяснил, правдивы ли слухи:

— Вы хотите сказать, что в этот раз доктор сам приезжает, так ведь?

— Точно.

— Какой доктор? — вмешался в разговор Валериу Кашоррау. Он пришел с Манинью пропустить стаканчик и купить кусок сушеного мяса, чтобы поджарить на углях в сарае для соломы и съесть с мукой и рападурой.

— Сын полковника, доктор правоведения. Он уже полгода как уехал отсюда.

— Ну и где он? Чем занимается?

— В Рио-де-Жанейро, наслаждается жизнью.

— И правильно делает. Я слыхал, он смелый парень, — продолжил Валериу Кашоррау, всегда готовый поговорить об удальцах и драках.

— Есть в кого, — вмешался Манинью, который был в курсе событий. — Полковник Боавентура страха никогда не знал.

— Он не просто храбрец, он еще и мужик хороший.

— Он и в этом в отца пошел, — подтвердил Пержентину.

В дверях показался цыган, обнимающий за талию проститутку. Все присутствующие ее знали: Гута-метиска хороша в постели, бесстрашна и насмешлива, высокомерна.

8

И если путешественников было мало, то звезд на колдовском небе было огромное количество. Луна, подвешенная над рекой, освещала широкую долину Большой Засады: холмы, пустырь, убогие домишки, стан погонщиков, — а на другом берегу реки цыганские повозки, лошадей и ослов.

Мария Жина узнавала дорогу принцев и фей, ступая по лунному свету, разлитому по камням, переходя реку в поисках цыгана, который спрятал солнце на дне кастрюли. Конечно же, именно он освободил луну и засеял бесконечность звездами. Почему он не позвал ее, чтобы помогла пасти стада? Она должна была встретить его, это неизбежность, судьба.

Кто-то сказал, что приехал двор царя вавилонского и четыре короля из карточной колоды. Все это было смутно и противоречиво, обрывки загадок, и вечер вспыхнул от внезапного возбуждения. Марию Жину ничто не пугало, она привыкла к видениям и голосам, привыкла общаться с призраками: с оборотнем, безголовым мулом, великаном Адамаштором, доной Саншей в золоте и серебре, царем Соломоном в мантии со звездами.

Она, робкая и кроткая, состарившаяся, жила в своем углу, завернувшись в тряпье, на губах постоянно блуждала боязливая улыбка. Женщина говорила сама с собой или бог его знает с кем — она-то точно знала, но хранила тайну и, когда ее спрашивали, прижимала палец к губам, улыбаясь во весь рот. В постели она частенько буянила: может, именно поэтому ее выбирали в основном чужаки; те, кто знал, шли с ней, только если не было другого выхода. Прилипнув к клиенту, она несла всякую чушь, начинала рыдать или разражалась хохотом, отказывалась от платы. Как будто внезапно узнала старую любовь. Словно незнакомый клиент был близким ей человеком, мужем или возлюбленным и сама она была другой, не той кроткой Марией Жиной, которая уходила в заросли, где, казалось бы, терялась навсегда, а потом возвращалась вся в листве и цветах. Кроткая, она никому не делала зла.

Цыганской ночью ступая по лунной дорожке, Мария Жина шла к своей судьбе подобно двору царя вавилонского. На губах — счастливая улыбка.

Различить идущего можно было издалека: лунный свет заливал дорогу, ночная тьма отступила. Но не совсем, потому что ни одна живая душа в Большой Засаде не могла объяснить, куда исчезли цыган Мигел, самый молодой из четырех мошенников, и Гута, влюбленная и бесстрашная. Какое убежище, какая тьма укрыла их?

Последним, кто их видел, был Дуду Трамела, на полпути между складом какао и лавкой Фадула. Они шли обнявшись, такие отрешенные, что, несмотря на то что было светло, не заметили мальчишку.

— Боже меня сохрани! — прошептал болтун, подумав о том, что может произойти, когда парочка дойдет до соломенной хижины проститутки, где ее, должно быть, ждал сгорающий от нетерпения Доринду. Он с ума сходил по Гуте и метал громы и молнии.

Но, судя по всему, влюбленные направлялись не в хижину и, вопреки предположениям Дуду, роковая встреча не состоялась. Точно так же как это произошло с Марией Жиной, они исчезли в лунном сиянии, в то время как старый Жозеф направлялся в сторону пустыря, навстречу погонщикам. Он хотел продать им безделушки и лошадей. Глухие трели жаб приветствовали полную луну.

9

Когда гадают женщинам, чем старше и страшнее хиромантка, тем больше ей доверия. Однако чтобы читать по руке мужчины, мерить ногтем линию судьбы, смотреть клиенту в глаза, говоря о безнадежной страсти, цыганка должна быть молодой и привлекательной, в ее шепоте должны слышаться обещание и искушение.

Когда старая Жулия, согбенная годами гарпия, пришла в стан погонщиков, предлагая раскрыть тайны прошлого и будущего, Манинью, который жарил сушеное мясо, подшутил над своим помощником:

— Кашоррау, пришла та цыганка, которую ты ждал.

— Вот уж нет, эту не буду даже бесплатно, — проворчал Валериу Кашоррау.

Но Малене он протянул руку, как только эта дьяволица появилась в тени Жозефа. Цыган предлагал продать или обменять породистых животных, был готов провернуть любое дельце. Она предсказывала судьбу. Только ли это? Умудренный опытом Валериу Кашоррау решил, что Малена сулила много больше. У него был повод так подумать и повести себя соответствующим образом: мерзавка только и делала, что предлагала себя самым нахальным образом.

— Хочешь, цыганка погадает тебе по руке, красавчик? — спросила она, обращаясь к помощнику погонщика, и повторила, расплываясь в зазывной улыбке: — Пойдем, красавчик!

Тщеславный хвастун протянул ей руку, предварительно вытерев ее о штанину:

— Держи…

Когда Малена наклонялась, в вырезе платья виднелись груди. На долю секунды перед Валериу Кашоррау мелькнули два пышных плода, и Малена сразу же поднялась, сводя его с ума.

Высокая складная молодуха, лицо как полная луна, бедра как у кобылки. Малена взяла руку Валериу, сжала грубые пальцы, выхватила монетку, провела ногтем по линии судьбы, легонько пощекотав. Помощник погонщика замер от возбуждения.

Валериу Кашоррау мало что услышал из нудной избитой болтовни, ощупывая другой рукой тело цыганки. Впрочем, размеры задницы ему не удалось оценить верно, потому что дьяволица, продолжая буравить его взглядом, все время ускользала и выманивала еще монетку.

— Позолоти еще ручку, красавчик, и я расскажу остальное…

Остальное Валериу Кашоррау хотел выслушать, почувствовать и потрогать не здесь, а в темноте зарослей, подальше от взглядов Манинью и Жозефа, занятых неспешной болтовней. Жозеф поносил местечко — где та тьма народу, которую обещал турок? Манинью только смеялся:

— Задержитесь еще на пару деньков и увидите.

— Вот еще! Я не сумасшедший, да к тому же спешу.

Валериу тоже спешил. Он уже потерял слишком много времени и три монеты, которые выманила цыганка. Он хотел схватить ее за запястье, но Малена увернулась, рассмеялась ему в лицо и, задорно высунув язык, умоляюще закатила черные глаза:

— Еще монетку, красавчик!

Красавчик оказался безоружным перед такой учтивостью. В конце концов он сунул руку в сумку, нашарил монетку, зажал ее между пальцами, но не положил ей в руку, как того хотела чертовка. Он был не настолько глуп. Он, держа поблескивающую монетку кончиками пальцев и пятясь в сторону зарослей, с вызовом сказал:

— А ты найди.

Не успел он договорить, как негодница внезапно вырвала у него монетку: поворот тела, танцевальный шаг, — никогда Валериу не видел ничего подобного, такого грациозного и коварного. Прежде чем он успел что-либо сделать, Малена бросилась бежать. Когда он сообразил и бросился в погоню, то уже не мог различить ее на пустыре, разглядев только Жозефа, направлявшегося в лавку Фадула, а дьявольская девица растворилась в лунном свете. Но Валериу еще слышал, вперемежку с кваканьем лягушек, эхо цыганской дудки.

Донесся самодовольный голос и флегматичный смех Манинью — тот уже разжег огонь, чтобы пожарить сушеное мясо и подогреть кофе:

— Не хотел ты слушать, что я тебе говорю, вот и сел в лужу. Цыганки такие: целую комедию разыграют, чтобы вокруг пальца обвести, а как до дела дойдет — так в кусты.

— Сукина дочь! — заорал Валериу Кашоррау.

10

Может, ничего бы не произошло, если, конечно, вообще случилось что-то достойное упоминания, и Валериу Кашоррау забыл бы о своих гневных угрозах, если бы на пустоши не появился погонщик Доринду. Он шел из магазина Фадула и брызгал слюной от ярости. Негодование и ярость объединились: Кашоррау и Доринду почувствовали солидарность — они были жертвами одной и той же напасти, порожденной проклятой цыганской расой. Последней каплей стало сообщение мулата Пержентину, подтвержденное свидетельствами работника и трех лесорубов, о массовом переселении проституток, абсолютно всех — не было в селении больше ни одной шлюхи, которая могла бы обслужить погонщиков или проезжих, сколько бы они ни искали. Стихийное бедствие, конец света.

Валериу Кашоррау пытался утопить в кашасе память о ногте цыганки, взбудоражившем все, чтобы было у него в штанах. Она скребла его ладонь, а вовсе не яйца, но эта ласка отзывалась гораздо ниже. Жар водки не сумел погасить легкую щекотку, холод в штанах. Цыганская шлюха околдовала его, она могла из него веревки вить, чтобы потом разбазарить его деньги, которые он копил на ночь с негритянкой Флавианой в пансионе Лидии, в Итабуне. Ему нужно снова увидеть чертовку, где бы она ни была, чтобы отнять свои деньги и втолковать негоднице, что с настоящим мужчиной не шутят и не обманывают его. Что там такое между ног у цыганки, какое оно на вкус? Один глоток за другим, коготки царапают яйца.

У Доринду причины были другими, но у них было нечто общее с горестями Валериу — присутствие цыган в Большой Засаде. Доринду тоже хотел заглушить нестерпимую боль от потери возлюбленной с помощью бутылки из лавки Турка, где он и узнал о том, что приключилось. Он сидел в компании погонщиков насупившись, рот на замке, не говорил ни слова. Кашоррау изрыгал проклятия и угрозы, Доринду куксился молча. За него уже все рассказал Дуду Трамела, который был очевидцем колдовства.

Выслушав в тишине, как обычно, рассказ мальчишки, Манинью не согласился с одним из пунктов проблемы — фундаментальным. По его мнению, у Доринду не было причин считать себя обманутым, преданным и униженным. Манинью знал жизнь со всеми ее невзгодами, он был человек солидный, с принципами.

Всем известно, что нежный цветок любви не расцветает, если нет интереса и согласия с обеих сторон — и у мужчины, и у женщины. Дело не идет на лад, если влюблен только один из двоих: если нет взаимности, то хуже не бывает, это жестокие страдания. Прискорбная ситуация, печальная и очень грустная.

Так часто бывает, и с самим Манинью случалось: его пленили рыжие волосы Зулмиры Фогареу, а она повернулась к нему спиной, даже слышать о нем не хотела. К тому же соперником был карлик, недомерок. Это кажется невозможным, но ведь так и было. Да, Манинью пришлось погоревать, но он не прикидывался, будто ничего не понимает, никого не оскорблял, не называл себя рогоносцем. Самое плохое в этих несчастьях, если отвергнутый обижается и, безутешный, решает поднять шум.

Как бы то ни было, если бы Доринду не столкнулся с Валериу, который пил у огня, то, может статься, проглотил бы свою ярость без особых затруднений. Сколько бы Манинью ни пытался переубедить его, Кашоррау стоял на своем, и случилось то, что случилось. Он еще потащил с собой несчастного Доринду, олуха, у которого якобы выросли рога. А при чем тут вообще рога, если Гута никогда с ним любовь не крутила?

11

Оставив груз старому Жерину на складе сухого какао, Доринду сразу же поспешил в лачугу Гуты: может, другой пришел первым и снял ее на всю ночь. Когда такое случалось, он едва удерживался от того, чтобы не снести хижину и не ввязаться в драку с типом, который осмелился опередить его и занять место, принадлежавшее ему. Почему и каким образом оно оказалось его? — вопрошала Гута, которая не расположена была терпеть грубость от какого угодно мужчины, а уж тем более от типа, которому она ничего не должна и с которым не была связана никакими обязательствами. Доринду ее никогда не интересовал, и если он чувствовал к ней такую фанатичную страсть, то что тут можно сделать? Спокойствие! Она принимала его со всей учтивостью, которую ей диктовала профессия, она отдавалась красиво — и ему, и остальным: кто с ней в постель шел, тому жаловаться было не на что, слава Господу. Доказательством этого служил тот факт, что они почти всегда возвращались, — кроме учтивости и умения она пленяла ароматом табака и жаром между ног.

В пустой хижине Доринду долго ждал возвращения Гуты, но она все не появлялась и он наконец сдался. Кто знает: может, ей надоела Большая Засада и проститутка уехала в Такараш, Феррадас, Макуку или Агуа-Прету? Куда она делась, эта чумовая девка? Он разузнает, где она спряталась, даже если та уехала в Итабуну, где было более двадцати публичных домов.

Размышляя о своих горестях, Доринду вышел на улицу, застроенную домами — их было примерно полдюжины, — и направился утолить жажду в лавку Фадула. Там он встретил своего помощника, Дуду Трамелу, и болтун рассказал ему, что Гута вовсе не уехала из Большой Засады, но сказать точно, где она сейчас, невозможно, потому что она влюбилась. Она и цыган.

— Вот как вас вижу, я видел, как они влюбились.

— Что ты видел?

— Как они влюбились, — пояснил Дуду, — они прямо-таки сплелись между собой, я глаз от них не отводил, а они и бровью не повели. Они влюбились, другого и быть не может.

Доринду почувствовал себя еще более уязвленным и обиженным. Обнаружить ее занятой с клиентом — это боль, но какие тут могут быть жалобы и обвинения? Гута просто зарабатывала на жизнь, только и всего. Но знать, что она обнимается с цыганом, обнажаясь под лунным светом, далеко от койки и соломенной хижины, смеется без причины, прячется в укромном местечке! Эта мысль причиняла ему глубокую боль: тут не заработок, тут страсть. Этот ублюдок околдовал ее — нет напасти хуже цыгана.

Турок, занятый своими проблемами, спросил просто так, чтобы спросить:

— А ты что, в Гуту втрескался?

— Еще бы! А вы не знали? — ответил вместо него Дуду Трамела.

Доринду ничего не сказал, заплатил за выпитое и за то, что оставалось в бутылке; держа ее за горлышко, он направился в сарай, где ему оказали прием, достойный товарища по тяжелому труду, мучимого несчастьем. Они уже все знали — Трамела рассказал все в подробностях. Валериу Кашоррау, желая утешить Доринду, поведал ему об обмане, жертвой которого стал сам. Перед его носом тоже исчезла чертовка-цыганка.

— Так было или не так, сеу Манинью?

Погонщик не сказал ни «да», ни «нет» — был занят тем, что разгрызал кусок рападуры и мусолил во рту пригоршню муки.

12

Вскоре вокруг огня и бутылки с кашасой образовалась группа. Мулат Пержентину пошел на Жабью отмель передать Бернарде послание от капитана Натариу да Фонсеки, но не смог выполнить поручение и вернулся с жуткой новостью об исчезновении женщин — всех без исключения.

— Они все исчезли! Просто исчезли! — объявил он, раскинув в стороны руки, чтобы показать масштаб трагедии. — Все до единой!

Новость сразу подтвердили один работник и три лесоруба. Они работали на полковника Ожмунду Роша на строительстве фазенды в нескольких лигах отсюда. Они пришли издалека, проделали долгий путь в поисках проституток, которые некоторое время назад поселились в Большой Засаде. В селении они не нашли даже следа знаменитых шлюх.

Погонщики после работы всегда отдыхали в веселой женской компании: стан погонщиков — это походная койка для проституток, место, где всегда кашаса и праздник. Работники и лесорубы приходили пешком с плантаций, по дорогам и тропинкам, чтобы погасить светильник в соломенных хижинах и удовлетворить свои надобности. И судя по всему, не было больше светильников, которые надо гасить, женщин, на груди которых можно отдохнуть, проституток, которые несли радость и облегчение телу.

Пержентину удивился странному молчанию, царившему на Жабьей отмели, обычно такой шумной и оживленной. Три или четыре кающиеся грешницы, глупые дешевки, которых он даже не различал, шатались от хижины к хижине, подтверждая исчезновение сумасбродок. Перелетные птицы — так знающие люди говорили о переменчивой сущности проституток: они все разом снялись с места, и, похоже, навсегда.

Пустым был деревянный домик, не было там Бернарды и Короки, и Пержентину не удалось передать послание — капитан Натариу приказал предупредить Бернарду, что на следующий день проедет через Большую Засаду. Прежентину даже не нашел шлюху, с которой мог бы провести ночь. Собравшись с духом, поскольку в том была необходимость, он прошел до дальней хижины Марии Жины, самой непопулярной проститутки селения. Из Большой Засады удрали все шлюхи — даже безумная исчезла. Беда, настоящая беда!

В сарае, осушая бутылку кашасы, предложенную Манинью, разъяренный мулат Пержентину вопил, вопрошая Господа и весь белый свет, что же стряслось с проститутками. Почему они попрятались, закрыли лавочку, а ведь сегодня не четверг или пятница Страстной недели? Это могли быть только происки цыган — этому народу закон не писан, безбожное племя.

Чтобы покончить с Большой Засадой, не хватало только, чтобы кум Фаду закрыл заведение и отправился зарабатывать в другие края.

13

Неудача, постигшая работника и трех лесорубов, подсказала и ускорила решение, принятое Валериу Кашоррау при поддержке Доринду и Пержентину. Разочаровавшись, четыре товарища вернулись к лопатам и мотыгам, топорам и серпам, к тяжелой работе от рассвета до заката — они вырубали лес на землях для плантаций какао. Им нужны были женщины, и они прошли пешком долгие лиги. У тех немногих женщин, что были в зарослях и на плантациях, уже был хозяин, их охраняли как зеницу ока, любая небрежность или излишняя смелость стоили жизни — или неосторожной бабенке, или смелому ухажеру, а то и обоим сразу. Они приехали к проституткам, не обнаружили их, и теперь поносили это убогое местечко.

В отличие от Пержентину лесорубы и работник не претендовали снять женщину на целую ночь, потому что должны были вернуться до восхода солнца. Они удовлетворились бы быстрым перепихом, но не получили даже этого. Куда подевалась знаменитая Жасинта Корока, высохшая старуха, способная, однако, еще принять и обслужить четверых. Каждого по отдельности, как выясняется по ходу, потому что эта стыдливая и гордая женщина не приемлет разврат и грязь. В Ильеусе некоторые проститутки понабрались привычек гринго и шли в постель с двумя или тремя одновременно, но Жасинта даже в пору своей молодости, когда работала в роскошных городских публичных домах, не делала таких гадостей — ни за какие деньги.

Пропустив несколько стаканчиков в заведении Фадула, чтобы заглушить разочарование, четверо несчастных подошли к горевшему на пустыре костру, остановились, чтобы поболтать немного, и подтвердили сообщение мулата Пержентину о катастрофе, постигшей Большую Засаду:

— Пусть они скажут, вру ли я.

Валериу Кашоррау возбудился, снова начал изрыгать угрозы под воздействием паров кашасы: «Пойдемте отнимем проституток и покажем этой шайке мерзавцев, что жалкие бродяги не могут безнаказанно обманывать честных тружеников, которые зарабатывают на хлеб в поте лица своего, погоняя ослов, валя деревья, возделывая землю». Его по-прежнему жгла мысль: «Что же там особенного между ног у цыганки?»

Работник и лесорубы от приглашения отказались: если они не поторопятся, то потеряют рабочий день. Одинокий голос Манинью не советовал ввязываться в заваруху, он употребил все возможное красноречие, но не был услышан. Валериу Кашоррау, Доринду и Пержентину — трое удальцов — решили перебраться через реку и преподать урок цыганской шайке. Манинью пошел с ними — на всякий случай, а то вдруг что произойдет.

Дуду Трамела в предприятии участия не принял, поскольку еще не носил оружия, кроме обломка ножа. Манинью прошептал ему послание для кума Фаду: предупреди его о том, что готовится заваруха. И беги быстрее, пока не случилось несчастье.

Направляясь к реке, Манинью удивился тишине: жабы прекратили свою хриплую песенку. Куда подевались жабы-куруру этой колдовской ночью с лунными дорожками и звездным небом? Они тоже исчезли вместе с проститутками.

14

Манинью пересек реку, приготовившись к худшему: ему еще раз придется увидеть несправедливую жестокость. Несправедливую и ненужную — он знал это слишком хорошо, многое повидав на дорогах какао, погоняя караваны. В прошлом он уже потерял одного помощника в случайной потасовке. В отличие от Валериу Кашоррау Зе да Лиа был мирным хорошим парнем — его порешили за монету в один тостан.

По поводу Валериу Кашоррау у него особых опасений не было: хвастун, да к тому же пьяный, он бы не представлял опасности, не будь у него за поясом короткоствольного ружьишка, старого-престарого, но еще годного для убийства. Кашоррау выиграл его на пари несколько месяцев назад здесь же, в Большой Засаде, и с тех пор все время носил с собой. Пержентину Манинью знал плохо, но раз уж это человек полковника Боавентуры, он должен быть гордым и благоразумным одновременно подобно капитану Натариу да Фонсеке. Он боялся за Доринду, потому что тот был молчаливым и обиженным. Эти безобидные рогоносцы, типы презираемые, однако полные злобы, бывают по-настоящему опасными, непредсказуемыми; это взбалмошные психи, которые хотят сбросить реальные или воображаемые рога. Перебираясь через реку по скользким камням, Манинью поддерживал шатавшегося Валериу Кашоррау, но беспокоился в основном по поводу Доринду.

Они вышли в зарослях позади повозок — оттуда не было видно, что происходит. Но до них донесся звук — настолько необычный, что даже Манинью не смог определить, что это, не говоря уже о других. Звук становился все громче, мелодично нарастал — это было музыка, именно так, но играла не гармонь, не гитара. Не могла это быть и церковная музыка, потому что, хотя и звучала красиво и трогательно, в ней не слышалось ничего торжественного. Она лилась мягко и волнующе, весело и печально — все разом в одно и то же время, и под нее хотелось танцевать. Манинью никогда не слышал ничего более красивого и трогательного за всю свою долгую жизнь. Он не знал, сколько лет таскал голову на своих плечах — собственный возраст был ему неведом, — но курчавая шерсть на ней уже начала белеть.

Четверо мужчин, пришедших из селения, трое из которых были настроены жестоко отомстить, отобрать ценные блага — женщин и деньги — и выкинуть отсюда цыган с помощью оружия, замерли, когда мелодия поднялась к звездам и разлетелась над зарослями. Даже животные — ягуары, змеи, сверчки и совы — замерли, чтобы послушать. Теперь Манинью понял, почему жабы-куруру, обладавшие тонким слухом, прекратили свое пение.

Чтобы продвинуться вперед, храбрецы осторожно замедлили шаг, прошли мимо повозок и увидели необыкновенную сцену. Там были исчезнувшие проститутки, все восемь — кто-то сидел, кто-то стоял замерев. У двух чужаков — Маурисиу и Мигела — в руках были невиданные в этих краях инструменты. Они играли для публики, состоявшей из проституток и цыган. Мария Жина плакала и смеялась, Жозеф красовался с серьгами в ушах и кольцами на пальцах, Бернарда сидела рядом с той бабкой всех ведьм, которая предсказала ей судьбу. Малена кормила грудью младенца, Алберту обнимал ее. И там же были все остальные — старики, молодые, дети. Двор царя вавилонского под полной луной.

Кто не замедлил шаг, так это Фадул Абдала, которого сопровождал Дуду Трамела — мальчишка хотел все увидеть сам, чтобы потом было о чем рассказать. Турок бежал, желая вовремя догнать драчунов. При звуке ломающихся веток от пенька отделился худой силуэт Короки. Она строго посмотрела на собравшихся и прижала палец к губам — ей повиновались. Фадул узнал скрипки.

Пьяный в стельку, Валериу Кашоррау сделал шаг вперед, жестом предложил остальным последовать его примеру, но никто его не поддержал. Он еще пытался схватиться за оружие, но Манинью вырвал его без особых усилий. И Доринду, увидев сидящую на земле Гуту, слушавшую с восторгом, хотел выкрикнуть ее имя, оскорбить ее грубой бранью и уже открыл было рот, но Турок зажал его огромной рукой. Ну и дела! Мулат Пержентину перекрестился. И ничего, кроме этого, не произошло.

Жозеф подошел сзади и присоединился к Маурисиу и Мигелу: он уже не казался царем, но походил на лесного бога. К сладчайшему звуку скрипок прибавилась божественная тайна флейты Пана. Цыганской ночью в Большой Засаде звучал чардаш.

Проезжая через селение, бакалавр Андраде-младший выказывает пессимизм относительно будущего Большой Засады

1

Как он обещал мулату Пержентину и как написал в записке, отправленной Бернарде, капитан Натариу да Фонсека утром спешился с лошади в Большой Засаде и чуть позже перебрался через реку, увидев расположившийся там цыганский табор. Как раз вовремя, чтобы помешать Жозефу окрутить Фадула и загнать ему красивого осла, который по виду очень тому приглянулся.

Фадул знал толк в золоте и украшениях — на то он и бродячий торговец, — но во вьючной скотине ничего не смыслил и предложил за животное ровно вдвое меньше той цены, какую запросил цыган в начале переговоров. Стоило понаблюдать за перипетиями этой сделки, насладиться разглагольствованиями и уловками двух этих хитрецов. Склоке конца было не видно. Каждый объявил себя жертвой корыстолюбия, жадности и вероломства противника. В пылу спора проскальзывали фразы на арабском и романи — если, конечно, эта цыганская шайка говорила действительно на романи, как рассказывал Фадулу многомудрый Фауд Каран, когда, будучи в кабаре в Итабуне, Турок поведал ему об этом случае. Сначала шумные вопли, протесты и обвинения, потом жалобное хныканье.

Жозеф, заявляя, что над ним издеваются и что его обирают, понемногу склонялся к тому, чтобы принять предложение торговца. Именно в этот момент приблизился капитан и все испортил. Пожав руку Фадулу и поприветствовав кивком цыган Маурисиу и Мигела, которые стояли невдалеке и охраняли животных, Натариу спросил:

— Ты покупаешь осла, кум Фадул?

— Как вам он, капитан?

— Надо взглянуть.

Он подошел к животному, похлопал его по крупу, открыл ему рот и осмотрел зубы под недоверчивым взглядом Жозефа.

— Ты что, хочешь выкинуть деньги на ветер, кум? Покупать осла пенсионного возраста? Ты совсем с ума сошел? Ты же не доктор Джеймс, который купил двух таких разом, считая, что совершает прибыльную сделку? — Капитан улыбнулся, вспомнив наивного вертопраха, который решил заняться сельским хозяйством и возделывать плантации.

— Пенсионного возраста? Как это? Ничего не понимаю. — Узнав капитана Натариу да Фонсеку, Жозеф, вместо того чтобы перечить ему, предпочел разыграть наивность: — Не знаю, о чем вообще идет речь.

Натариу не стал тратить время на ответ. Вместо этого Фадул, который — ясное дело — был оскорблен попыткой цыгана обвести его вокруг пальца, поднял шум, разозлился, раскричался. Жозеф не обратил на это внимания: турок не хуже его знал, что выдавать кота за кролика — неотъемлемая часть торговли животными.

— Если вам тот не нравится, выберите другого.

Поглядев на стадо, охраняемое Маурисиу и Мигелом, капитан, известный знаток ослов и лошадей, отсоветовал ему совершать какую-либо сделку. Достойным внимания ему показался лишь один жеребенок, способный в будущем стать неплохой верховой лошадью, но это Фадула не интересовало. Чтобы перевозить товары по ухабистой тропинке между Большой Засадой и Такарашем, Фадулу нужен был именно осел, сильный и здоровый.

— На ярмарке в Такараше ты, кум, найдешь хорошего осла, такого как надо. Там вернее, — посоветовал Натариу.

В разговор о ковчежце, цена которого была определена еще до ссоры, он вмешиваться не стал, так как в драгоценностях не понимал ничего. Жозеф попытался разорвать договоренность и пойти на попятный:

— Без осла цена другая.

— Что? Другая? Как, мы же договорились?

— Но раз уж вы осла не берете… Ваша милость…

— Твоя милость — это та шлюха, которая тебя родила. — Тут уж Фадул разозлился не на шутку. — Что общего между одним делом и другим? Я заплачу так, как мы договорились, ни больше.

Фадул имел преимущество, поскольку ковчежец находился у него. Он вытащил из кармана брюк рулон старых ветхих купюр и, плюнув на палец, принялся отсчитывать.

— Я передумал, — заявил Жозеф.

— Слишком поздно, я уже купил. — Закончив считать, Фадул протянул условленную сумму.

Жозеф, положив руку на рукоять кинжала, молча оценил ситуацию; Маурисиу и Мигел подошли и встали рядом. Если бы араб был один, то, несмотря на его габариты, рожу и револьвер за поясом, они бы попытались запугать его и решить вопрос силой. Но даже цыгане знали имя и репутацию капитана Натариу да Фонсеки. В итоге Жозеф взял банкноты и нахально их пересчитал. У него тоже была своя гордость, поступаться которой не хотелось. Он отвернулся, не говоря ни слова, но капитан задержал его:

— А плетка? Вы не хотите ее продать?

Забавный хлыст, необычный, мастерская работа, болтался в руке цыгана. Плетеный конский волос, схваченный кольцами — серебряными или железными? Рукоять искусно инкрустирована — слоновой костью или простой? Жозеф медленно повернулся:

— Я и так сегодня много денег потерял, больше терять не хочу.

— Скажите, сколько вы хотите за него, и если мне хватит, то я его беру.

Серебро и слоновая кость, железо и прочие неблагородные материалы — снова цыган и араб с видимым удовольствием принялись спорить и торговаться. Капитан прервал перебранку и без лишних споров купил плеть по цене, которую Фадул счел слишком высокой.

И почти сразу же цыганские повозки тронулись с места и направились в сторону мостика.

2

— А что вы с этим собираетесь делать? Продать? Подарить кому-нибудь? — поинтересовался капитан Натариу да Фонсека, любуясь ковчежцем, лежавшим на сложенной коричневой бумаге, которую Фадул, развернув, положил на прилавок.

Трактирщик удовлетворенно хохотнул, наливая водку из особой припасенной бутылки:

— Я потратил немного денег, но он стоит гораздо дороже. Это я точно знаю. Где этот сукин сын мог меня облапошить, обвести вокруг пальца, так это в деле с ослом, если бы не вы. Вас мне сам Бог послал.

Через дверь он посмотрел на ту сторону реки — вдалеке исчезали повозки.

— Правильно в Библии сказано: кто с мечом придет, тот от меча и погибнет. Все написано в Библии, капитан. Цыган хотел украсть, а его самого обокрали.

— Это так дорого стоит?

— Я могу это продать гораздо дороже того, что за него заплатил, в Ильеусе или в Итабуне… Подарить кому-нибудь? У меня нет ни невесты, ни любовницы, а даже если бы и была, то я не миллионер, чтобы делать такие дорогие подарки. Это была хорошая сделка. А вот капитан заплатил за хлыст дороговато. Вы поспешили. Ели бы вы не показали, что намерения серьезные, цыган бы уступил.

— Может, и так, но у меня не хватает терпения, чтобы торговаться. Я, кум, купил его в подарок, да к тому же мужчине.

— Я знаю. Это подарок меленькому доктору, так ведь?

Называть меленьким доктором такого важного человека — это могло показаться безвкусной шуткой, неуважением, но Натариу знал его с детства, да и Фадул видал еще мальчишкой. Новость о возвращении Вентуриньи после продолжительных каникул в Рио-де-Жанейро была основной темой разговоров в барах Итабуны и Ильеуса, на железнодорожных станциях, в Агуа-Прете, Секейру-де-Эшпинью и Такараше, в селениях и местечках, в особняках на фазендах.

— Вентуринье нужно будет мотаться туда-сюда, глотать пыль и месить грязь. Полковник хочет, чтобы, помимо адвокатской практики, он занимался еще и Аталайей. Он уже купил верхового осла и кобылу породы камполина, я даже помогал выбирать. Первоклассные покупки, на них только Вентуринья ездить будет. — Маленькие глазки зажглись. — Полковник с ума по сыну сходит; вы, кум, даже не представляете.

— Он прав. Это единственный сын, а теперь еще и доктор правоведения. Какому же отцу такое не понравится? — И глаза Фадула тоже зажглись. — Когда у меня будут сыновья, они тоже получат степень. Но я не хочу адвоката: один станет врачом, а другой — священником.

— А у священника тоже есть степень, кум?

— А как же иначе? И даже получше, чем у других, это степень от Бога; у священника даже корона на голове есть.

Натариу погрузился в воспоминания, на губах появилась ниточка улыбки:

— Можно сказать, я его на плечах носил… — Он рассек хлыстом воздух. — Ему понравится эта плетка, она красивая и легкая.

Прекрасный хлыст, достойный элегантного бакалавра, сына отца-миллионера, который заправляет политикой, диктует законы, отдает приказы в нотариальных конторах. Что касается земельных тяжб, ни один адвокат в этих краях не мог соперничать с ним, составлять ему конкуренцию: у Вентуриньи было все и даже больше.

Натариу знал вкус парня, его предпочтения, его порывы. Он видел, как тот рос, и многому его научил. Он вытащил его из многих передряг, особенно в публичных домах и кабаре, и позволял себе бранить его, когда желторотый студент, папенькин сынок, переходил границу. Много раз ему приходилось сдерживать его: Вентуринья быстро пьянел и сразу терял голову. И, видя его дипломированным доктором правоведения, Натариу, так же как полковник, чувствовал гордость: