И в незабвенный день его рожденья,

По бесконечной благости своей.

Нам ангела послало провиденье, —

Чтоб он хранил и защищал детей.

Вся  поэма   представляет  собой  откровенное  восхваление

наставника.

Гораздо интереснее его «Поэзия», написанная, когда ему

шел

четырнадцатый год. В этом стихотворении он говорит об Андах, о ветре и урагане и воспевает свободу, противопоставляя ее рабству.

Вот строфы из этой «Поэзии»:

Пусть индеец, африканец. Даже пусть и сам испанец Не свободны от оков; Цепи рабства не сковали, И сковать-то их едва ли Для Бразилии сынов.

Мститель грозный, разъяренный, Вражьей кровью обагренный, Совершает правый суд. Перед этим ураганом Устоять ли злым тиранам? Перед ним они бегут. Разве сможет враг надменный Нас свободы драгоценной Хоть на день один лишить? И последний стих:

Будем век ее хранить!

Эунапио Дейро отмечает, что Кастро Алвес в то время плохо знал португальский язык. Сейчас можно сказать, что он не вла­дел им в совершенстве всю свою жизнь.

Стр. 58. — Прокопио из храма Матату — жрец, «отец святого», который подвергался в Баие наибольшим религиозным преследованиям.

Стр. 61. — Омер Монт Алегре в своей биографии Тобиаса Баррето, говоря о Тобиасе, прибывшем в Ресифе, отмечает при­тягательность города для будущего поэта и философа: «Борьба за свободу (в Ресифе) не имеет конца; мятежный дух будет жить здесь всегда; сегодня уснувший, подземный; завтра бурля­щий, страшный; сталь стремится к движению; меч не может оставаться в бездействии. В конце концов Тобиас тоже хочет испытать силу этого порыва и просит:

Приникнуть дай и мне, Ресифе,

К твоей груди, что львов вскормила...

15   Жоржи Амаду

225

И это желание Тобиаса припасть к груди Ресифе, чтобы укрепить в себе любовь к свободе, повторено бесконечным мно­жеством писателей, которые в то время и впоследствии избирали Ресифе как отправную точку для своей общественно-политической деятельности».

Стр. 62. — Касаясь революционного восстания Педрозо, Жилберто Фрейра пишет: «Судя по популярности, которую Педрозо завоевал среди цветных в поселениях беглых рабов, видно, что в Ресифе начала XIX века наряду с жителями особ­няков имелась масса черных, уже обладавших революционным потенциалом».

Стр. 63. — И поныне среди наиболее видных представите­лей пернамбукской интеллигенции или писателей, связанных сво­им творчеством с Пернамбуко, играет большую роль литерату­ра, имеющая социальную функцию. Достаточно упомянуть име­на Жилберто Фрейры, Жозе Линса до Pero и Сисеро Диаса с его живописью, столь близкой и понятной народу.

Юридическое учебное заведение было осноаано в Ресифе вскоре после того, как город стал театром двух революций на протяжении десяти лет. Экономические социальные условия Пернамбуко, крупнейшего очага сахарной цивилизации, были таковы, что наряду с могущественной сельской аристократией тут имелись круги, проявлявшие живые народно-демократиче­ские тенденции. Это приводило к тому, что учившаяся там моло­дежь становилась скорее радикальной. На нее оказывала влияние сложная социальная действительность, которая здесь сильнее разделяла людей и строже дифференцировала их, чем, напри­мер, в Сан-Пауло.

Элой Понтес приводит высказывание одного студента фа­культета в Ресифе: «Вы там на юге — поэты. Мы же здесь — философы!»

Стр. 70. — Мне кажется, что если бы вместо Ресифе Кастро Алвес отправился в университет Сан-Пауло, возможно, его поэзия не приобрела бы того социального характера, кото­рый обессмертил ее. Если бы поэт ограничился песнями любви, мы бы имели в нем лишь соперника Алвареса де Азеведо. В Сан-Пауло проявилась бы только часть его темперамента, тогда как в Ресифе он раскрылся полностью. Шавиер Маркес отмечает влияние на Кастро Алвеса Виктора Гюго. Рядом с французским поэтом я поставлю город Ресифе с атмосферой, ноторая царила на факультете, они ответственны за направле­ние, которое приняла поэзия Кастро Алвеса. То была скорее атмосфера политическая, чем литературная.

Стр. 72.— Призывы идут и из современных сензал. И по сей день их подхватывают голоса многих литераторов. Нынешнее положение негров требует нового Кастро Алвеса. Писатель Кло-вис Аморим, крестьянин из Реконкаво Баияно, так отзывается о положении негров:  «Работник — это батрак, испольщик, кото-

226

рый орудует серпом, болеет, пьет кашаеу и даже умеет петь, И песня его грустна:

В брюхе пусто, горек труд, Я спины не разгибаю. И невольно вспомнишь тут Про тринадцатое мая

Действительно, печальна эта песня:

Злой надсмотрщик мне грози1, Словно пес, рыча и лая:

— Позабудь ты, паразит, Про тринадцатое мая

И Кловис Аморим продолжает: «Школа негритенка — работа на плантации. Там он все познает, все начинает пони­мать.

— Негритенок, шевелись И работай веселее, Чтобы плети не прошлись По твоей спине и шее!

День прошел, сгустился мрак... Отдохнуть бы до рассвета.

— Нет, шалишь, лентяй батрак! Поработай при луне ты1

На плантации учатся погонять быков в упряжке, вырубать кустарник, боронить землю, возделывать сахарный тростник, ре­зать солому в сараях. И тут негритенок находит свою школу, а в ней хозяина, сахарный завод, рабство».

Стр. 73. — Эти стихи были еще довольно слабыми, но одно они дают возможность заметить: тяготение к театру, которое уже начало проявляться у Кастро Алвеса и постепенно стано­вилось все сильнее. Существует также сонет поэта, посвящен­ный артистке Аделаиде до Амарал, который должен относиться к\'периоду до разрыва с Тобиасом, то есть к 1863—1865 годам. Эти стихи гораздо лучше тех, что он посвятил Фуртадо Коэльо.

Стр. 77. — Афранио Пейшото говорит об этих экза­менах: «Именно поэтому ему был поставлен зачет только по римскому и естественному праву, хотя говорят, что он мог блестяще выдержать испытания. Дело было в том, что поэма «Век», прочтенная на празднике факультета, была воспринята как оскорбление религии и политики, поскольку в ней звучало возмущение против господствующих консервативных и автори­тарных идей и содержались либеральные и освободительные призывы к молодежи».

Стр. 83. — Большая часть «Рабов» была написана в этом году. Педро Калмон отмечает: «За один только июнь 1865 года он создал шесть поэм, взбудораживших весь город».

Это Кастро Алвес написал:

1 13 мая 1888 гола в Бразилии был издан «Золотой закон»: об отмене рабства. (Прим. перев.)

15* 227

«Взгляните: пара обрученных!» —

Про них так люди говорят.

«Мы славословим двух влюбленных!» —

Так хоры птиц про них звенят.

Стр. 86. — Говоря о стихах, которые Варела Фагундес на­писал в этой поездке, Эдгар Кавальсйро замечает: «Он восхи­щается всеми ее красотами (Баии), но против того, что «следы ног рабов» марают «столь благородную землю». На него произ­вел большое впечатление невольничий рынок, который отнюдь не является свидетельством спокойной и счастливой жизни народа».

Стр. 87. — Помимо Стихов Варелы, поэма, которая назы­вается «Перелетные птицы», имеет и другой эпиграф — из Тома­са Рибейро: «Птицы, это весна! К розе! К розе!»

Говорят, что Эса де Кейрос1, прочтя в эгой поэме две сле­дующие строки:

Гам в селве солнце на закате Разводит вечера костры, —

пришел в восторг и заявил: «Здесь, в этих двух строках, — вся поэзия тропиков». А другой португальский писатель, Анто­нио Нобре, назвал Кастро Алвеса первым бразильским поэтом.

Стр. 90. — Поэт Эдисон Карнейро задает вопрос: «Не был ли Кастро Алвес знаком с Карлом Марксом?» Этот же вопрос возник и у Силвио Ромеро, который квалифицировал поэзию Кастро Алвеса как социалистическую.

Стр. 91.—Эваристо де Мораис пишет об эпохе, когда поэт начал свою аболиционистскую кампанию: «Это было в 1865 или, по другой версии, в 1863 году, когда работорговля еше факти­чески не закончилась; когда в Валонго еще происходили пуб­личные аукционы, на которых товаром для продажи были чело­веческие существа всех возрастов, выставляемые в полуобна­женном виде для осмотра покупателями; когда закон — обра­тите на это внимание! — закон разрешал разъединение ребенка и матери-невольницы, чтобы эта последняя, будучи продана или сдана в аренду, могла дать чужому ребенку то, чего не хва­тало ее собственному, — молоко ее груди; когда правосудие — заметьте снова! — санкционировало наем молодых невольниц для явной проституции, причем суды объявили, что это логическое следствие права собственности на этих рабынь; когда коллек­тивное сознание не восставало против юридического положения невольников, которые считались просто животными и заносились в ту же инвентарную опись, что и быки, лошади и свиньи; когда репрессивный закон установил для рабов наказание розгами без ограничения; когда практиковалось клеймение каленым железом «человеческого скота», которым  были населены  фа­

228

Граф Монте-Кристо

зенды и энженьо; когда политический престиж и социальное влияние почти всегда зависели от масштабов пашни и сензалы, соответствуя большему или меньшему числу невольников, кото­рыми владеет хозяин; когда, наконец, все обладатели светской и духовной власти — от императора до судей и полицейских, от епископов и религиозных конгрегации до приходских священ­ников в деревнях — были рабовладельцами».

Часть первая

Стр. 96. — Пиньейро Виегас пишет: «Я думаю, что счастлив только тот, кто может сказать: «Я родился свободным и умру свободным!» Трусы всегда рабы. Мятежник, сам по себе, исклю­чительно свободен».

Стр. 97. — Бесконечная дистанция отделяет Кастро Алвеса от посредственных стихоплетов «искусства для искусства» и «внутренней действительности» нашего времени. Наша благора­зумная критика широко использует такой аргумент: обществен­ная деятельность художника уродует его, истощает источники «чистой лирики», той абстрактной лирики, которая является опорой плохих поэтов. Выдвигается и другой аргумент, весьма излюбленный некоторыми поэтами- что поэзия—это только «во­ображение». Творчество Кастро Алвеса самым уничтожающим образом опровергает эту концепцию. Никто из тех, кто утверж­дает эти глупости, никогда не был и не будет способен написать страницы нежной лирики, которыми певец «Рабов» обогатил бра­зильскую литературу. Эти страницы и сегодня нельзя читать без волнения. Нельзя поэтому говорить, что общественная деятель­ность поэта повредила его поэзии. Наоборот. Его большая, глу­бокая и непревзойденная лиричность исходит из его гуманизма, из его близкой и тесной связи с жизнью людей и идеями эпохи: мышление не только не сделало поэта бесплодным, наоборот, оно оплодотворило его и расширило резонанс его поэзии, — его мировоззрение и поныне волнует нас. Если бы Кастро Алвес уединился в своей башне из слоновой кости, его наследием, возможно, были бы красивые стихи, но не большая поэзия. «Поэту нужно быть человеком действия». — считал ОН.

I. Марсель. Прибытие

Деянье с мыслью — две сестры родные, Их связь навек закреплена. И если мысль — простор морской стихии, Деянье — в море том волна.

Стр. 108 — Педро Калмон пишет о смерти отца Кастро Алвеса: «Он стал жертвой бери-бери (авитаминоз, болезнь об­мена веществ; проявляется множественным воспалением нер­вов. — Прим. перев.) — болезни, которая появилась недавно. Доктор Алвес как бы интуитивно предчувствовал, что она его убьет, и привлек к этой болезни внимание коллег, поставив во­прос об ее изучении на факультете».

Двадцать седьмого февраля 1815 года дозорный Нотр-Дам де-ла-Гард дал знать о приближении трехмачтового корабля «Фараон», идущего из Смирны, Триеста и Неаполя.

О трех еврейках, дочерях Исаака Амазалака, Афранио Пейшото пишет: «Их было три сестры (Сими, Эстер и Мари), и они отличались такой красотой, что хотя и были не­крещеными, однако сравнение с тремя   грациями   напрашива­

Как всегда, портовый лоцман тотчас же отбыл из гавани, миновал замок Иф и пристал к кораблю между мысом Моржион и островом Рион.

229

Тотчас же, по обыкновению, площадка форта Св. Иоанна наполнилась любопытными, ибо в Марселе прибытие корабля всегда большое событие, особенно если этот корабль, как «Фараон», выстроен, оснащен, гружен на верфях древней Фокеи и принадлежит местному арматору.

лось у каждого, кто с восхищением любовался ими». Это была наследственная красота:, мать их была так прекрасна, что народ останавливался, встречая ее на улицах Баии.

Между тем корабль приближался; он благополучно прошел пролив, который вулканическое сотрясение некогда образовало между островами Каласарень и Жарос, обогнул Помег и приближался под тремя марселями, кливером и контрбизанью, но так медленно и скорбно, что любопытные, невольно почуяв несчастье, спрашивали себя, что бы такое могло с ним случиться. Однако знатоки дела видели ясно, что если что и случилось, то не с самим кораблем, ибо он шел, как полагается хорошо управляемому судну: якорь был готов к отдаче, ватербакштаги отданы, а рядом с лоцманом, который готовился ввести «Фараон» узким входом в марсельскую гавань, стоял молодой человек, проворный и зоркий, наблюдавший за каждым движением корабля и повторявший каждую команду лоцмана.

Стр. 109.—Агрипино Гриеко, один из современных писателей, который много занимался Кастро Алвесом и многое сде­лал для пропаганды творчества поэта, написал, о «Еврейке»: «Он, как никто, сумел здесь рассказать о еврейке, и вся сенти­ментальная и даже романтическая библия сосредоточена в не­скольких его стихотворениях. «Еврейка», его Песнь песней, заключает все, что можно поэтически сказать о Палестине, доказывая тем самым, что эта книга о евреях является лучшим из источников поэзии и еще не устарела: в «Еврейке» есть лилии долины, ветки мирты, оливковые деревья, склонив­шиеся к Иордану, источники и стада, среди которых купаются Суэаны, поток Седрон и арфа Давида; там, в этой дивной му­зыке, есть все».

Безотчетная тревога, витавшая над толпою, с особой силой охватила одного из зрителей, так что он не стал дожидаться, пока корабль войдет в порт; он бросился в лодку и приказал грести навстречу «Фараону», с которым и поравнялся напротив бухты Резерв.

Еще одна любопытная\' деталь относительно «Еврейки». Тобиас Баррето рассказывает, что ему довелось услышать в глухой провинции эту поэму Кастро Алвеса, распе­ваемую в церкви под аккомпанемент органа как религиозный псалом, посвященный деве Марии.

Завидев этого человека, молодой моряк отошел от лоцмана и, сняв шляпу, стал у борта.

Стр. ПО. — Я уже правил гранки этой книги (это было в 1941 году. — Прим. перев.), когда увидел в рио-де-жанейрской «Диарио да Нойте» телеграмму, помещенную под заголовками: «Затруднения одной баиянки, пожелавшей выйти замуж в Гер­мании, — все испортила капля еврейской крови».

Это был юноша лет восемнадцати – двадцати, высокий, стройный, с красивыми черными глазами и черными, как смоль, волосами; весь его облик дышал тем спокойствием и решимостью, какие свойственны людям, с детства привыкшим бороться с опасностью.

«Салвадор (Баил). Сенсацию вызвал опубликованный здесь репортаж о деле одной девушки, которая, собираясь выйти в Германии замуж, послала в Баию письмо, в котором запросила в местном архиве справку о генеалогическом дереве ее семьи с целью доказать свое арийское происхождение.

Марго Мейншель — таково ее имя — сообщила в письме, что у нее имеются данные по материнской линии, но недостает сведений по отцовской линии.

– А! Это вы, Дантес! – крикнул человек в лодке. – Что случилось? Почему все так уныло у вас на корабле?

Были наведены справки, и одна вечерняя газета объявила, что бабушку Марго звали Эстер Амаэалак, она была одним из увлечений Кастро Алвеса и имела еврейское происхождение. Эстер упомянута в книге писателя Жоржи Амаду «Кастро Алвес».

– Большое несчастье, господин Моррель, – отвечал юноша, – большое несчастье, особенно для меня: у Чивита-Веккии мы лишились нашего славного капитана Леклера.

Газета ссылается на примечания Афранио Пейшото к Пол­ному собранию сочинений баиянского поэта, документируя этим свое утверждение.

– А груз? – живо спросил арматор.

Эстер была упомянута как «белый цветок лиры Давида».

– Прибыл в целости, господин Моррель, и, я думаю, в этом отношении вы будете довольны… Но бедный капитан Леклер…

В заключение газета говорит, что Марго, возможно, разо­чаруется, узнав о своем еврейском происхождении, так как это, вероятно, помешает ее браку с арийием».

– Что же с ним случилось? – спросил арматор с видом явного облегчения. – Что случилось с нашим славным капитаном?

Действительно, как я отметил ранее, Эстер Амазалак вышла замуж за немца, а в наше время ее внучка не может выйти замуж из-за того, что ее бабушка оказалась еврейкой.

– Он скончался.

Внучка одной из муз Кастро Алвеса подверглась нацистским преследованиям (что еще больше связывает поэта с современ­

– Упал за борт?

230

– Нет, умер от нервной горячки, в страшных мучениях, – сказал Дантес. Затем, обернувшись к экипажу, он крикнул: – Эй! По местам стоять! На якорь становиться!

ными событиями). Это приводит нас к мысли, что голос Кастро Алвеса, если бы позт жил сегодня, с огромной силой протесто­вал бы против преследования еврейской расы мировым фашиз­мом. Он любил называть себя евреем и не раз говорил: «Я еврей» После негритянской расы его поэзия была ближе всего к еврейской.

Экипаж повиновался. Тотчас же восемь или десять матросов, из которых он состоял, бросились кто к шкотам, кто к брасам, кто к фалам, кто к кливер-ниралам, кто к гитовам.

Стр. ИЗ.— Кастро Алвес любил рисовать и оставил нам различные рисунки, включая весьма интересный автопортрет. Он был неплохим художником-любителем.

Молодой моряк окинул их беглым взглядом и, видя, что команда выполняется, опять повернулся к своему собеседнику.

Стр. ¡14.— Стихи, приводимые в этой главе, — из «Черной дамы», одной из многих поэм, которые Кастро Алвес посвятил Эужении Камаре в том, 1866 году.

– А как же случилось это несчастье? – спросил арматор, возобновляя прерванный разговор.

Стр. 116.— Коуто Ферраз пишет по этому поводу: «И я по­думал, что Кастро Алвес, очевидно, понял, что простая ликпи дания рабского труда с приспособлением бывших рабов к капи­талистическому режиму представила выгоду для господствую шего класса. Он, видимо, понял также, что большой негритян­ский контингент нашего населения, будучи уже в ту лору связан с экономическими интересами зародившегося пролетариата, рано или поздно приобретет идеологическое сознание своего класса».

Весьма примечательны в этом смысле следующие стихотво­рения Кастро Алвеса: «Слова консерватора» (где он доходит до утверждения, что «плод труда — общественное достояние»), «Ясновидящий», «Признание», «Прошай, моя песня» и ряд других.

– Да самым неожиданным образом. После продолжительного разговора с комендантом порта капитан Леклер в сильном возбуждении покинул Неаполь; через сутки у него началась горячка; через три дня он был мертв… Мы похоронили его, как полагается, и теперь он покоится, завернутый в холст с ядром в ногах и ядром в головах, у острова Дель-Джильо. Мы привезли вдове его крест и шпагу. Стоило, – прибавил юноша с печальной улыбкой, – стоило десять лет воевать с англичанами, чтобы умереть, как все, в постели!

Стр. 117.— Агрипино Гриеко пишет (в книге «Эволюция бразильской поэзии», 1932): «Кастро Алвес был гением-самород­ком .. Для него сочинение стихов было больше, чем простое ремесло. К тому же он был совершенно безупречен в личной жизни; ему была чужда моральная нечистоплотность, и, мало того, что он был гениален, он был к тому же исключительно добр, побуждал других к благородным чувствам, был творцом жизни и вдохновения, живым гуманным маяком». И далее: «Для него честь была наслаждением».

– Что поделаешь, Эдмон! – сказал арматор, который, по-видимому, все более и более успокаивался. – Все мы смертны, и надо, чтобы старые уступали место молодым, – иначе все бы остановилось. И так как вы говорите, что груз…

Вот слова Набуко об этом 1866 годе: «1866 год был для меня годом французской революции: Ламартин, Тьер, Минье, Луи Блан, Кинэ, Мирабо, Вернье и жирондисты, все это про­шло последовательно в моем уме. Конвент в нем, казалось, заседал .постоянно».

– В полной сохранности, господин Моррель, я вам ручаюсь. И я думаю, что вы продешевите, если удовольствуетесь барышом в двадцать пять тысяч франков.

И видя, что «Фараон» уже миновал круглую башню, он крикнул:

Стр. 118.— Некоторые современники Кастро Алвеса так от­зываются об очаровании его слова: «Когда он показывался толпе, приходившей в воодушевление только оттого, что она его видела, когда вдохновение зажигало в его глазах ослепи­тельный блеск гения, он становился велик и прекрасен, как гомеровский бог» (Лусио Мендонса). А вот другой отзыв: «Очарование этого голоса неотразимо, он из тех, что преобра­жают оратора или поэта и заставляют вспоминать прославлен­ного глашатая Агамемнона, которого обессмертил Гомер, — Тальтибиоса, голос которого походил на голоса богов»  (Р уй

– На марса-гитовы! Кливер-нирал! На бизань-шкот! Якорь к отдаче изготовить!

231

Приказание было исполнено почти с такой же быстротой, как на военном судне.

Барбоза). И, наконец, еще один отзыв: «Всех, кто его слы­шал, охватывала дрожь изумления, и они видели в стройном и симпатичном молодом студенте скорее полубога, чем поэта, меньше поэта, чем ясновидящего; аудитория улыбалась или плакала, немела от сильнейшего волнения или разражалась исступленными возгласами «браво!»  (Карлос   Феррейра).

– Шкоты отдать! Паруса на гитовы!

Стр. 120.— Палмарес составлял постоянную заботу Кастро Алвеса, который намеревался написать эпопею о «негритянской Трое». Ему не удалось осуществить это намерение, и по сей день Зумби ожидает своего поэта (.

При последней команде все паруса упали, и корабль продолжал скользить еле заметно, двигаясь только по инерции.

Книга Эужении была опубликована сначала в Португалии под названием «Поэтические наброски». При переиздании в Сеаре она была озаглавлена «Секреты души» и, помимо соб­ственных стихов актрисы, в приложении были напечатаны сти­хотворения Фагундеса Варелы, Залуара, Виториано Пальяреса, Франсиско Инасио, Феррейры и других поэтов. Это была свое­образная антология произведений об Эужении Камаре. Книга служила хорошей рекламой для артистки.

– А теперь не угодно ли вам подняться, господин Моррель, – сказал Дантес, видя нетерпение арматора. – Вот и господин Данглар, ваш бухгалтер, выходит из каюты. Он сообщит вам все сведения, какие вы только пожелаете. А мне надобно стать на якорь и позаботиться о знаках траура.

Стр. 122.— Фагундес Варела, между прочим, сказал о ней: «На лице у тебя красота, гений в душе».

Вторичного приглашения не понадобилось. Арматор схватился за канат, брошенный Дантесом, и с ловкостью, которая сделала бы честь любому моряку, взобрался по скобам, вбитым в выпуклый борт корабля, а Дантес вернулся на свое прежнее место, уступая разговор тому, кого он назвал Дангларом, который, выйдя из каюты, действительно шел навстречу Моррелю.

Стр. 128.— Вот письмо, написанное Кастро Алвесом: «Ува­жаемый сеньор Тобиас Баррето де Менезес. Прошу Вас сделать милость и сообщить мне в ответ на это письмо. Вы ли являе­тесь автором статьи в «Ревиста Илюстрада», напечатанной в приложении, как Вы любезно попросили передать мне это в устной форме. Если Вы окажете мне эту милость, буду Вам весьма признателен. Ваш покорнейший слуга Кастро Алвес».

Это был человек лет двадцати пяти, довольно мрачного вида, угодливый с начальниками, нетерпимый с подчиненными. За это, еще более чем за титул бухгалтера, всегда ненавистный матросам, экипаж настолько же его недолюбливал, насколько любил Дантеса.

Тобиас ответил на это письмо: «Точно, сеньор Кастро Алвес. Именно я. Хотите ответить? Сделайте одолжение. Прошу Вас рассмотреть меня со всех точек зрения, чтобы Вы меня потом не называли благородным. Да, сеньор. Рассмотрите меня как человека, как писателя — прозаика и поэта, как гражданина и даже как сына... Ударьте меня по обеим щекам... Я жду это­го. И чтобы облегчить и еще более сократить Ваш ответ, посы­лаю Вам несколько моих стихотворений, которые один мой друг объединил в сборник; прошу Вас о любезности послать мне также кое-какие свои стихотворения, по крайней мере из числа тех, что были здесь опубликованы. Ваш покорный слуга Т о-биас Баррето де Менезес».

– Итак, господин Моррель, – сказал Данглар, – вы уже знаете о нашем несчастье?

Отрывок из статьи Кастро Алвеса, написанной в ответ То-биасу: «Публика, которая нас читает, видит, что каждая фраза этого монумента (статьи Тобиаса) представляет кучу нелепо­стей. От падения к падению катится сеньор Тобиас, начиная с первой строки приложения. Каждую ступеньку, на которую он  на  наших   глазах  опускается,   мы   полагаем   последней;

– Да! Да! Бедный капитан Леклер! Это был славный и честный человек!

■Палмарес — «республика» беглых негров, созданная в XVII веке в провинции Алагоас под руководством Ганга Зум­би и просуществовавшая с 1630 по 1695 год. (Прим. перев.)

– А главное – превосходный моряк, состарившийся между небом и водой, каким и должен быть человек, которому доверены интересы такой крупной фирмы, как «Моррель и Сын», – отвечал Данглар.

232

– Мне кажется, – сказал арматор, следя глазами за Дантесом, который выбирал место для стоянки, – что вовсе не нужно быть таким старым моряком, как вы говорите, чтобы знать свое дело. Вот наш друг Эдмон так хорошо справляется, что ему, по-моему, не требуется ничьих советов.

но у него есть еше в запасе. Он продолжает опускаться, при\"ем на такой низкий уровень, чго совершенно исчезает из наших глаз, как из глаз любого порядочного человека Он говори! в заключение., что нам нужно бежать то переулкам и улочкам до тех пор, пока мы не очутимся погрязшими в недостойном виде... в пучине разврата». Мы передаем эти слова на суд пуб­лики; это образец воспитанности и утонченности человека, кото­рый гордится собой; критика, который называет себя литератур ным критиком. Возможно, там есть выражения посильнее, слова еше грязнее; но мы люди, и мы не можем не выразить него­дования при виде того, как коллега становится пасквилянтом, друг становится нудой».

– Да, – отвечал Данглар, бросив на Дантеса косой взгляд, в котором блеснула ненависть, – да, молодость и самонадеянность. Не успел умереть капитан, как он принял команду, не посоветовавшись ни с кем, и заставил нас потерять полтора дня у острова Эльба, вместо того чтобы идти прямо на Марсель.

Стр. 135.— Конечно, драма «Гонзага» написана совершенно не на том литературном уровне, как поэмы Кастро Алпеса. Он родился поэтом и не был драматургом... В целом это ора­тория, не имеющая, по существу, действия. В подтверждение достаточно привести несколько суждений о «Гонзаге» выдаю шихся людей того времени. Так, например, Машадо де Ассис написал следующее: «Поэт как бы объясняет, что хотел сказать драматург, в драме снова появляются стихотворные качества; много метафор в стиле Пиндара (греческого поэта VI века до нашей эры). Поэтому казалось, что сцена слишком мала; он прорезал парусиновое небе и набросился на свободное голу­бое пространство». Мне кажется, что эти слова Машадо де Ассис дают полное представление, чем явилась встреча поэта Кастро Алвеса с театром. Свободный взлет фантазии поэта ско­вывает театральная бутафория, он выходит за ее пределы. Кста­ти, и Жозе Аленкар отметил, что в драме Кастро Алвеса наблю­дается «изобилие поэзии». Руй Барбоза сказал: «...драма эта должна просуществовать долго...», а Набуко назвал Кастро Алвеса «республиканским поэтом «Гонзаги». И, что всего любо­пытнее, Руй Барбоза увидел в драме мечту поэта о будущем: «Нет больше рабов! Нет больше господ!..» — таков крик, выры­вающийся из пламенной души Гонзаги; это простоянный мотив всего поэтического и драматического творчества Кастро Алвеса».

– Приняв команду, – сказал арматор, – он исполнил свой долг как помощник капитана, но терять полтора дня у острова Эльба было неправильно, если только корабль не нуждался в починке.

Развивая этот интерес Кастро Алвеса к Тирадентесу. Сосиженес Коста, крупнейший из живущих сейчас в Баие поэтов, написал поэму, одну из самых значительных, созданных в Бразилии в наши дни. Она озаглавлена «Час эпопей», и в ней говорится:

– Корабль был цел и невредим, господин Моррель, а эти полтора дня потеряны из чистого каприза, ради удовольствия сойти на берег, только и всего.

День настанет долгожданный, Час великих эпопей. Кастро Алвес спит в могиле, Но проснется в этот день.

– Дантес! – сказал арматор, обращаясь к юноше. – Подите-ка сюда.

Тирадентес с бледным ликом, Так похожий на Христа, Не страшись орудий пыток, Призывай народ к борьбе!

– Простите, сударь, – отвечал Дантес, – через минуту я к вашим услугам.

233

Потом, обращаясь к экипажу, скомандовал:

Не страшись жестокой казни, На Марию1 ты восстань! На безумную в короне Ты бразильцев поднимай!

– Отдать якорь!

Смертным саваном одетый, Увенчанный блеском звезд, Тирадентес с бледным ликом, Призывай к борьбе народ!

Тотчас же якорь отдали, и цепь с грохотом побежала. Дантес оставался на своем посту, несмотря на присутствие лоцмана, до тех пор, пока не был выполнен и этот последний маневр.

Вот идет Фелипе Сантос — Призывать народ к борьбе. Не его ли привязали К лошадиному хвосту?

Потом он крикнул:

Не его ль разбил о камни Дикий конь, пустившись вскачь? Далеко за Вилу Рику Уходил кровавый след...

– Вымпел приспустить до половины, флаг завязать узлом, реи скрестить!

Жить свобода будет вечно — Этот свет неугасим. Тирании ночь глухую Как звезда осветит он.

– Вот видите, – сказал Данглар, – он уже воображает себя капитаном, даю вам слово.

«Жить свобода будет вечно — Этот свет неугасим», — Под Баии вольным небом Кастро Алвес так сказал.

Вот идет Фелипе Сантос — За свободу смерть принять. Не страшись, Фелипе, смерти. На Марию ты восстань!..

– Да он и есть капитан, – отвечал арматор.

Стр. 136.— Из стихотворений Кастро Алвеса, датированных 1866 годом, я нашел следующие, причем почти все они посвя­щены Эужении Камаре (я не включаю в этот перечень импро­визации и стихи, написанные в Баие для трех сестер): «Фаталь­ность», «Три любви», «Полет гения», «Актрисе», «Эужении Квмаре», «Мечта богемы», «Часы страдания», «Любовь», «Трой­ная диадема», и только Шавиер Маркес говорит, что Кастро Алвес начал в этом году «Водопад Пауло-Афонсо». Я не нахо­жу документа, который бы подтвердил точку зрения Шавиера.

– Да, только не утвержден еще ни вами, ни вашим компаньоном, господин Моррель.

Стр. 139. — Муниз Баррето, чистый импровизатор, сочинил такой сонет:

– Отчего же нам не оставить его капитаном? – сказал арматор. – Правда, он молод, но, кажется, предан делу и очень опытен.

К законам никакого уваженья,

Лицо Данглара омрачилось.

И добродетель втоптана здесь в грязь;

– Извините, господин Моррель, – сказал Дантес, подходя, – якорь отдан, и я к вашим услугам. Вы, кажется, звали меня?

234

Данглар отступил на шаг.

Зато надменно, кары не боясь, В павлиньих перьях ходит преступленье. Суду благоприятное решенье Подскажут взятка, кумовство и связь. Преуспевает всяческая мразь, На человека честного — гоненье. Мошенник тут живет в родной стихии И на успех всегда имеет шанс. Плохая проза и стихи плохие — Таков журналов и газет баланс. Вот панорама города Баии, Французский где танцуют контраданс.

– Я хотел вас спросить, зачем вы заходили на остров Эльба?

Видимо, это была попытка нарисовать портрет Баии по образцу написанного за несколько веков до того стихотворения Грегорио де Матоса у которого, кстати, Муниз Баррето заим­ствовал последний стих. Остается заметить, что там, где в этом сонете Муниз касается поэзии, он довольно самокритичен.

– Сам не знаю. Я исполнял последнее распоряжение капитана Леклера. Умирая, он велел мне доставить пакет маршалу Бертрану.

Стр. 145.—Сам Кастро Алвес рассказывает об этом триум­фе в письме Аугусто Алваресу Гимараэнсу: «Как тебе известно, моя драма поставлена на сцене. Я очень счастлив. В день 7 сентября был успех, какого, говорят, еще никто не имел в Баие. В общем победа, какую только можно себе предста­вить...»

– Так вы его видели, Эдмон?

Стр. 149.— Афранио Пейшото рассказал мне, что много лет спустя, когда он писал свою книгу о Кастро Алвесе, он беседовал со вдовой Жозе де Аленкар, и та взволнованно рассказывала ему о поэте. Она вспоминала о его посещении, как будто это было вчера. И припомнила мельчайшие детали — сказанные им слова, его манеру говорить. И добавила, что посещение поэта оставило у нее большое впечатление. Она сразу поняла, что перед ней могучий талант. И была счастлива, когда уви­дела, что и у Аленкара создалось такое же впечатление. Эта столь известная чета открыла молодому поэту свой дом, как отчий.

– Кого?

Отрывок из письма Аленкара: «После чтения своей драмы г-н Кастро Алвес прочитал мне несколько своих стихотворений. «Водопад Пауло-Афонсо», «Острова» и «Видение мертвых» не уступают лучшим произведениям такого рода на португальском языке. Послушайте их вы, знаток секрета этого естественного размера, этой мягкой и богатой рифмы». Другая выдержка из письма: «Не удивляйтесь тому, что я ставлю знак равенства между поэтом и гражданином, двумя понятиями, которые в сознании многих существуют совершенно раздельно. Гражданин — это поэт права и справедливости; поэт — это гражданин красоты и искусства».

– Маршала.

В том же письме Аленкар говорит: «Один поэт уже при­

– Да.

1 Грегорио де Матос Герра — бразильский поэт (1623—1692). (Прим. перев.)

Моррель оглянулся и отвел Дантеса в сторону.

235

ветствовал его в печати; однако приветствия недостаточно; нуж­но открыть для него театр, журналистику, общество, чтобы этот цветущий, полный жизненных сил талант приобрел известность».

– А что император? – спросил он с живостью.

– Здоров, насколько я мог судить.

Стр. 150.— Вот отрывок из письма Машадо де Ассис: «Впе­чатление — как нельзя лучшее. Я нашел у него литературное призвание, полное жизни и силы, позволяющее в великолепии настоящего видеть надежды на будущее. Считаю его ориги­нальным поэтом. Беда наших современных поэтов в том, что они копируют других в языке, идеях и образах. Копировать других — значит аннулировать себя. Муза г-на Кастро Алвеса имеет собственное лицо». И далее: «Г-н Кастро Алвес воспевает одновременно то, что велико, и то, что мало, причем с одинако­вым вдохновением и с помощью тех же художественных средств: высокого стиля, звучного слова, тщательно отработанной формы, причем за всем этим чувствуются вдохновение, непосредствен­ность, порыв».

– Так вы и самого императора видели?

Силвио Ромеро говорит, что все поэты в Рио-де-Жанейро и в провинциях юга слагали в то время стихи, подражая мане­ре Кастро Алвеса.

– Он вошел к маршалу, когда я у него был.

Стр. 153.— Замечательную панораму Сан-Пауло периода, предшествовавшего прибытию Кастро Алвеса, рисует Эдгар Ка-вальейро. Вот выдержка из его очерка: «Сан-Пауло следовало рассматривать через две призмы: столицы провинции и факуль­тета права. Нет ничего более различного, ничего более противо­положного. Первая призма — это рутина, воплощенная в его постоянном населении; вторая — дерзкие попытки прогресса, воплощенные во временном и текучем населении. Буржуа и сту-. дент, тень и свет, неподвижность и действие, недоверие одних и откровенность других — таковы контрасты, которые Сан-Пауло представлял даже самому поверхностному наблюдателю в том году, когда туда прибыл Луис Николау Фагундес Ва­рела».

– И вы говорили с ним?

– То есть он со мной говорил, – отвечал Дантес с улыбкой.

Стр. 154. — Кассиано Рикардо, один из самых видных совре­менных поэтов Бразилии, выступая с интереснейшим докладом о Педро Луисе, дал ему следующий титул, почетный в особен­ности для Кастро Алвеса: «Педро Луис — предтеча Кастро Алвеса». Вот выдержки из этого доклада: «Как отрицать, одна­ко, это влияние (Педро Луиса на Кастро Алвеса), которое про­глядывает в некоторых стихах, настолько сходных, что любой злобствующий критик счел бы это сходство компрометирующим? Я далек от такой гипотезы. Я принимаю даже любопытное оправдание, пользуясь которым Анатоль Франс нашел вполне законным, что поэт большого таланта пользуется сюжетами и образами, которые испортили менее талантливые поэты. И при­хожу к заключению, что Педро Луис все же был крупным по­этом уже потому, что он оказал влияние на Кастро Алвеса. Он был большим поэтом не только оттого, что создавал высоко­художественные произведения, но и по тому «историческому отпечатку», который наложил на бразильскую поэзию». А еще дальше Кассиано высказывает следующие совершенно справед­

– Что же он вам сказал?

236

– Спрашивал о корабле, о времени отбытия в Марсель, о нашем курсе, о грузе. Думаю, что, если бы корабль был пустой и принадлежал мне, он готов был бы купить его; но я сказал ему, что я только заступаю место капитана и что корабль принадлежит торговому дому «Моррель и Сын». «А, знаю, – сказал он, – Моррели – арматоры из рода в род, и один Моррель служил в нашем полку, когда я стоял в Валансе».

ливые суждения о значении поэзии: «Наш народ — народ по ■ этический, так сказать, народ-поэт, который пишет, излагач свои чаяния, чернилами всех рас. Инконфиденсия была большой и замечательной мечтой группы поэтов. Почва, по которой мы ступаем, — это не просто земля с определенными географиче­скими координатами. На ней всходят лилии, которыми мы укра шаем чувство бразильского единства, характерное для нацио­нального поэта. На ней взошли красные розы, которыми Кастро Алвес расцветил курчавые волосы негров, призывая в конлор-ских и лирических стихах к освобождению их от рабства. В сти­хах, которые остались жить в «народе-поэте» и которые в мо­менты национальной ярости были брошены в цтадель силь­ных мира сего».

Стр. ¡58.— Кастро Алвес написал много поэм, предназначен­ных для переложения на музыку. Многие серенады того вре­мени — на его слова. Еще совсем недавно Алмир де Андраде рассказывал мне, что он написал различные музыкальные про­изведения на слова Кастро Алвеса и эти произведения с успе­хом передавались по радио.

– Верно! – вскричал радостно арматор. – Это был Поликар Моррель, мой дядя, который дослужился до капитана. Дантес, вы скажете моему дяде, что император вспомнил о нем, и вы увидите, как старый ворчун заплачет. Ну, ну, – продолжал арматор, дружески хлопая молодого моряка по плечу, – вы хорошо сделали, Дантес, что исполнили приказ капитана Леклера и остановились у Эльбы; хотя, если узнают, что вы доставили пакет маршалу и говорили с императором, то это может вам повредить.

– Чем же это может мне повредить? – отвечал Дантес. – Я даже не знаю, что было в пакете, а император задавал мне вопросы, какие задал бы первому встречному. Но разрешите: вот едут карантинные и таможенные чиновники.

Интересно, что у современников Кастро Алвеса образ «мо­лодого бога», «полубога» повторяется почти всегда, когда речь заходит о Кастро Алвесе.

– Ступайте, ступайте, дорогой мой.

Стр. /67.— Кастро Алвес написал об этом вечере Аугусто де Гимараэнс: «...Если я когда-либо и выступал с триумфом, то это именно тут».

Молодой человек удалился, и в ту же минуту подошел Данглар.

Стр. ¡62.— Карлос Феррейра пишет: «Великий Кастро Ал­вес!» — так говорили все на факультете права».

– Ну что? – спросил он. – Он, по-видимому, объяснил вам, зачем он заходил в Порто-Феррайо?

Вот слова, которые он произнес перед чтением «Оды Вто­рому июля»: «Ипиранга знает Парагуасу 7 сентября — брат 2 июля. Нет славы для одной провинции, есть слава для всего народа. Бразилия всегда — великая наследница героев, возвы­шенных патриотов».

– Вполне, дорогой Данглар.

Шавиер Маркес отмечает, что стихотворение «2 июля», ко­торое Руй Барбоза прочел по этому случаю, носит заметное влияние поэтики Кастро Алвеса. «...Оно явно отражает манеру кондора», — пишет он.

– А! Тем лучше, – отвечал тот. – Тяжело видеть, когда товарищ не исполняет своего долга.

Стр. ¡65.— Кастро Алвес написал своему большому другу в Рио-де-Жанейро, Луису Корнелио дос Сантос, по поводу пред­ставления «Гонзаги» в Сан-Пауло: «...Огромный успех, подлин­ный триумф...»

Газета называлась «Индепенденсиа», и в состав ее редакции входили Жоаким Набуко, Мартин Кабрал, Кампос де Кар-вальо и Руй Барбоза.

– Дантес свой долг исполнил, и тут ничего не скажешь, – возразил арматор. – Это капитан Леклер приказал ему остановиться у Эльбы.

Сгр. 167.— Афранио Пейшото пишет по этому поводу: «Он сам сказал в эпиграфе к своим песням: ему мало дела до

– Кстати, о капитане Леклере; он отдал вам его письмо?

1 Ипиранга — речка в Сан-Пауло, на берегу которой Дон Педро 7 сентября 1822 года провозгласил независимость Брази­лии. В Парагуасу 2 июля 1823 года завершилась борьба провин­ции Баия за независимость от Португалии.

– Кто?

237

– Дантес.

того, будут ли хвалить его стихи или издеваться над ними; поэзия, как бы он ее ни любил, всегда была для него средст­вом, помогающим священному делу: он был лишь бравым солда­том освобождения человечества».

– Мне? Нет. Разве у него было письмо?

«В самом деле, — продолжает Афранио Пейшото, — Кастро Алвес не только был одним из самых горячих аболиционистов, чья пропаганда принесла наилучшие результаты, — он был одним из первых, кого услышала Бразилия... Уже в 1863 году он начал писать свои аболиционистские поэмы и основал в Ре­сифе освободительную ассоциацию. Правители Бразилии были чужды этим идеям и невосприимчивы к гуманному мышлению, но учащаяся молодежь с увлечением слушала его и подхваты­вала лозунги поэта; эти девушки и юноши, читавшие его стихи и восхищавшиеся ими, составили поколение, которое двадцать лет спустя добилось освобождения рабов».

– Мне казалось, что, кроме пакета, капитан дал ему еще и письмо.

– О каком пакете вы говорите, Данглар?

Кастро Алвес — «национальный поэт, если не сказать боль­ше — социальный, человеколюбивый, гуманный поэт» (Жозе Вериссимо), — напоминает_ тот же Афранио  Пейшото.

– О том, который Дантес отвез в Порто-Феррайо.

Пиньейро Виегас пишет о «Негритянском корабле» и «Голосах Африки»: «Рабовладельцы всегда имели в нем самого страшного эпиграммиста и самого потрясающего мастера разящего памфлета. В «Негритянском корабле», «Го­лосах Африки» и других революционных поэмах содержатся призывы, самые сильные и самые волнующие из всех, которые наши более или менее бесстрашные и убежденные мечтатели и романтики когда-либо осмелились опубликовать против дес­потов...»

– А откуда вы знаете, что Дантес отвозил пакет в Порто-Феррайо?

Стр. 168. — Омеро Пирес пишет о баиянских писателях — поэ­тах и прозаиках того времени (в книге «Жункейра Фрейре: его жизнь, его эпоха, его творчество», 1929): «Многочисленные лите­раторы Баии в то время вели большую просветительную дея­тельность в различных областях общественной жизни. Но в их сре­де не родилась какая-либо литературная доктрина или новое те­чение. Писателей было немало, они трудились, но не творили. Они импортировали идеи, язык, даже направление своего твор­чества — и все это делали медленно и неповоротливо».

Данглар покраснел.

Шавиер Маркес пишет: «Характерно, что Баия, будучи для Кастро Алвеса ласковой, но надменной матерью, оказалась, пожалуй, тем бразильским краем, где его стиль, заим­ствованный у Гюго, нашел меньше всего приверженцев. Произве­дения поэтов Баии того времени либо вовсе чужды кондорскон школе, либо отражают ее влияние лишь в отдельных случайных произведениях. Публика здесь, как и всюду в стране, где он по­бывал или куда доходили о нем слухи, слушала его, как наэлек­тризованная...»

– Я проходил мимо каюты капитана и видел, как он отдавал Дантесу пакет и письмо.

– Он мне ничего не говорил, но если у него есть письмо, то он мне его передаст.

Стр. ¡69. — Чистое тщеславие и только тщеславие привело меня к тому, что я цитирую ниже фразу Освалдо де Андраде из его статьи о бразильском романе: «Лирическая линия найдет продолжение в лице Жоржи Амаду. «Жубиаба» — это самое прекрасное произведение такого рода о Бразилии после «Негри­

Данглар задумался.

238

– Если так, господин Моррель, то прошу вас, не говорите об этом Дантесу. Я, верно, ошибся.

тянского корабля». Эта связь между Жоржи Амаду и Кастро Алвесом должна укрепиться».

В эту минуту молодой моряк возвратился. Данглар опять отошел.

Стр. 170. — Жайме де Баррос пишет: «Голоса Африки» — это сильнейший крик отчаяния, который рабство исторгло из человеческой души».

– Ну что, дорогой Дантес, вы свободны? – спросил арматор.

И Алмир де Андраде высказывает следующие весьма спра­ведливые суждения о Кастро Алвесе и современной ему поэзии: «Следует отметить и со всей твердостью провозгласить большое гуманное значение творчества Кастро Алвеса, в особенности по­тому, что мы переживаем период, когда во всем мире распро­страняется литература отрицания, где мир изображается как неизлечимый больной и поэты становятся выразителями стра­дания, задыхаясь от собственного убожества и теряясь в жа­лобах и стонах».

– Да, господин Моррель.

Сгр. 171. — Айдано де Коуто Ферраэ пишет о «Лусии»: «Поэма «Лусия» отражает одновременно формирование бразиль­ской семьи при патриархальном режиме и упадок невольничьего патриархата. По заглавию и накалу ее стихов я считаю «Лу-сию» лучшим негритянским произведением Кастро Алвеса. Не бу­дучи произведением для декламации, поэма эта является одной из вех поэзии масс, появление которой я предвижу в Бразилии после нынешнего периода упадка».

– Как вы скоро покончили!

Один старожил Сан-Пауло описал свои впечатления от по­становки драмы «Гонзага»: «Мне было одиннадцать лет, когда я присутствовал в Сан-Пауло на представлении в старом театре Сан-Жозе, где Кастро Алвес прочитал свое стихотворение «Акте­ру Жоакиму Аугусто». В этот день там шла замечательная премьера «Гонзага», шедевр поэта. Жоаким Аугусто, актер огромного дарования, воплотил славный образ главного персо­нажа пьесы. Много раз впоследствии я слышал в запомнив­шихся мне спектаклях таких мастеров сцены, как Сальвини, Росси. Но блеск этих знаменитостей, вместо того чтобы зат­мить, только оживил мои воспоминания о большом сан-паулов-ском актере, который так взволновал меня в детстве. После финальной драматической сцены, когда Гонзага отправляется в изгнание, Кастро Алвес появился в ложе бельэтажа, примы­кавшей к сцене, и заговорил, стал читать свою оду. Потрясаю­щее впечатление! Его сильный, звучный, ясный, проникновенный голос падал волнами на аудиторию, превращая ее волшебством гения в молчаливую и восторженную массу! Вечер восторга и очарования, который я никогда не забывал в течение всей моей долгой жизни».

– Да, я вручил таможенникам списки наших товаров, а из порта прислали с лоцманом человека, которому я и передал наши бумаги.

– Так вам здесь нечего больше делать?

Стр. 172. — Эти стихи — из «Песни богемы», они были напи-слны им в этом году и положены на музыку Эмилио Лаго.

Дантес быстро осмотрелся.

Стр. 178. — Один из друзей Кастро Алвеса, поэт Лобо да Коста, принадлежит к числу тех, кто возлагает на Эужению от­ветственность за смерть Кастро Алвеса. По этому поводу он написал сонет «Последнее признание Эужении Камары», кото­рый я привожу, как свидетельство современника:

– Нечего, все в порядке, – сказал он.

239

– Так поедем обедать к нам.

Ее священник в храме встретил строго:

– Прошу прощения, господин Моррель, но прежде всего я должен повидаться с отцом. Благодарю вас за честь…

— Ты душу, дочь моя, открой до дна! — Красавица дрожит и смущена,

– Правильно, Дантес, правильно. Я знаю, что вы хороший сын.

В исповедальне жмется у порога. Пустынно в этот час в жилище бога: Царят здесь полумрак и тишина. Еще бледней, еще смятеннее она, — Грехов у ней, как видно, очень много.

– А мой отец, – спросил Дантес нерешительно, – он здоров, вы не знаете?

— Ты усомнилась в боге? — Нет, о нет!

– Думаю, что здоров, дорогой Эдмон, хотя я его не видал.

— Так в чем же ты, скажи, подвластна плену? Греховной плоти — суете сует?

– Да, он все сидит в своей комнатушке.

— Отец мой, я люблю успех и сцену. Несчастный Кастро Алвес, наш поэт, Скончался, не снеся мою измену...

– Это доказывает по крайней мере, что он без вас не нуждался ни в чем.

Эужения умерла спустя восемь лет после смерти Кастро Алвеса.

Стр. 179. — Родригес Алвес, коллега Кастро Алвеса по фа­культету права, сообщил Афранио Пейшото любопытную под­робность о последнем экзамене Кастро Алвеса. Накануне поэт попросил «натаскать» его по разделу, о котором Кастро Алвес ничего не знал. Родригес Алвес, отличный студент, дал ему необходимые объяснения. В результате поэт блестяще сдал экзамен, а Родригес так волновался, что с трудом получил удовлетворительную оценку.

Дантес улыбнулся.

Стр. 180. — «Когда я умру» — таково заглавие этой тя­желой поэмы, о которой сам Кастро Алвес сказал: «Эти стихи были написаны, когда я считал, что автор скоро успокоится в земле. Жар и страдание повлияли на то, что они не были закончены».

– Отец мой горд, и если бы он даже нуждался во всем, то ни у кого на свете, кроме бога, не попросил бы помощи.

Стр. 181. — Матеус де Андраде и Андраде Пертенсе были его врачами в Рио-де-Жанейро. О первом Педро Калмон пишет: «Матеус де Андраде прибыл из полевых лазаретов на парагвай­ском фронте. Прекрасный и удивительный человек! Еще в 1861 году «король гуляк на карнавале», принц рио-де-жанейр-ской богемы, он почти не имел знаний. Сейчас ни один хирург страны не орудует скальпелем так, как он».