— Ей-богу! О ком вы сожалеете? Они погибли в море как настоящие моряки. Лучшего и пожелать нельзя!

Мальчик поморщился.

— Она нормально обращалась с тобой?

— Итак, продолжаю. Англичане не могли отделаться от мысли, что я их соотечественник по имени Джеймс Бейкер. Меня судили и под этим именем приговорили к смерти. Все произошло очень скоро, уверяю вас, — и вот уже я связан и вокруг шеи петля… Чудом удалось высвободить руки. Задыхаясь, я изо всех сил схватился за веревку и приподнялся так, что держался уже не на шее, а на руках. Конечно, надолго меня бы не хватило. Считал мгновения. В глазах красно́, в ушах шумит! Знаете, скорее бы согласился быть десять раз расстрелянным. Это легче. Внезапно до моего слуха донесся страшный грохот. Корабль накренился, хрустнул, началась паника…

Он утвердительно кивнул.

— Моих рук дело! А идея капитана.

— Послушай, — сказала Джози, немного отодвигая от себя Руфуса, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я знаю, ты не хочешь говорить об этом, но я не желаю, чтобы ты решил, что провинился. Понимаешь, о чем я?

— Крейсер стал погружаться в воду и я вместе с ним. Вот так и спасся. В воде почувствовал себя лучше. Лег на спину и постарался освободиться от веревки на шее. Она намокла, разбухла, и я едва мог дышать. Судно опускалось все глубже. Если бы мачта не треснула пополам от взрыва, мне пришлось бы худо. Роль утопленника немногим выигрышнее роли висельника. Не так ли? К счастью, все обошлось. Я поплыл по волнам, привязанный к обломку реи.

Он посмотрел на нее — взгляд оказался замкнутым, почти непроницаемым.

— Чудесное спасение! — прервал Беник. — Мне довелось немало поплавать в жизни, но, клянусь, ничего подобного не видел. Будет о чем рассказать.

— Хочешь, — сказала Джози по возможности мягко, — вернуться в Бат и жить там? С папой и Элизабет?

— О! Послушайте, что было дальше! Самое удивительное впереди. В конце концов мне удалось оседлать рею. А это уже много. Теперь можно было освободиться от удавки и вдохнуть полной грудью. Я умирал от жажды и от голода.

Руфус вздохнул. Он шагнул назад, освобождаясь из объятий Джози.

— Бедняжка! А ведь аппетитом вас Бог не обидел!

— Нет, — сказал он. — Но мне нравится там бывать. Мне нравится… — он снова замолчал.

— Не берусь определить, сколько времени пришлось провести без еды и питья, под палящим солнцем в открытом море. Двое суток… Возможно, больше. Вскоре я потерял сознание. Правда, успел принять меры к тому, чтобы не свалиться с «коня». И хорошо сделал, а то бы за милую душу пошел ко дну. В общем, очутился на палубе большого баркаса. Экипаж показался мне не слишком приветливым, скорее даже свирепым. У моряков были желтые лица и черные глаза. Позже я узнал, что их называют бокаирес[98].

— Тебе не нужно больше ничего говорить. Ты голоден?

— Знаю, знаю. Не раз приходилось сталкиваться с ними. Это самые отъявленные пираты. Они промышляют по устьям рек, нападают на торговые суда, разоряют их, а экипажи убивают.

— Я не знаю…

— Давай посмотрим? Пойдем и посмотрим на пиццу или гамбургер — будет ли у тебя аппетит?

— Я слишком устал, — сказал Руфус.

— Вот-вот, они и есть. Вопреки суровому нраву, бокаирес отнеслись ко мне на редкость внимательно, заботливо, рассматривая меня с каким-то робким любопытством. Я не замедлил воспользоваться их расположением: напился и наелся всласть. Их камбуз, доложу вам, ломился от всякой всячины. А готовили мои спасители не хуже, чем на фешенебельных[99] пассажирских судах. Все, понятно, ворованное. Из того, что они говорили, я не понимал ни слова. Однако все больше удивляло восхищение и уважение, проявляемое ко мне по какой-то непонятной причине этими суровыми людьми. Я быстро шел на поправку. Среди награбленной пиратами одежды для меня нашлось все необходимое — там было много всякой всячины. Подумайте только: зги чудаки опустошили все флакончики с духами. Они их попросту выпили!

Джози слезла с бордюра.

— Тогда идем домой…

Разбирая безделушки, я наткнулся на карманное зеркальце и таким образом получил наконец возможность проверить, что в моей физиономии особенного. Невольный ужас овладел мною при первом же взгляде в зеркало. Я ли это? На меня смотрел сизо-синий монстр[100]. Я не верил глазам, грешил на испорченное стекло, искажающее лицо, думал даже, что у меня галлюцинации. Потом долго тер щеки водой, вследствие чего синева их еще более усилилась. Я стал совершенно синим, индиго![101]

— Да.

— А как же руки? Вы видели их? А тело?

— Положи свой портфель в корзину на багажнике.

— Руки были вымазаны в гудроне, а тело… Пираты ведь полностью экипировали меня, я не видел своего тела. Вдоволь насмеявшись над моими злоключениями, бокаирес проникались ко мне все большим уважением, так как решили, что этот дьявольский цвет естественный.

— Порой и несчастье на пользу!

— Я поведу велосипед, — заявил Руфус, положив руки на руль, и, толкнув ногой ближнюю педаль, покатился прочь, как на самокате.

— Что касается меня, то я совершенно растерялся, не находя причины чудовищного превращения.

Мать побежала, крича вдогонку:

— А не от удавки ли это?

— Отец сказал, что Рори присматривал за тобой прошлой ночью.

— Я так и подумал.

Руфус притормозил.

— Это не редкость!

— Да, это так.

— Как это не редкость?

Это было очень необычно, но приятно. Рори сказал: «Я буду бодрствовать, пока ты не заснешь». И когда Руфус внимательно посмотрел на него, добавил: «Если тебе это нравится». Младший сводный брат почувствовал себя неловко, он был польщен и не знал, что сказать, поэтому быстро нырнул под одеяло и улегся, как обычно, спиной к Рори, чтобы не было видно его замешательства. Но все же продолжал наблюдать — из лучших побуждений.

— Ну-у, — смущенно протянул Беник, — когда с кем-нибудь случается крупная неприятность… Ну-у, тогда и говорят, что он аж посинел…

— Это было здорово, верно? — спросила мать.

— Право, Беник, это неуместная шутка.

— Ага, — сказал Руфус и добавил:

— А я вовсе не шучу. Впрочем, для меня, к примеру, вообще не имеет значения, кто вы и какой вы. Я так же крепко любил бы вас, будь вы хоть нищий старик, хоть корабельная мачта.

— Мне не разрешили играть в футбол целую неделю, — и мигом укатил от Джози.

Когда они добрались до Баррат-роуд, он сбавил скорость и пошел рядом с матерью. Руфус раскраснелся чуть больше, чем обычно, когда приходил из школы. Его форма, учитывая усилия при вождении велосипеда, естественно, слегка помялась. Пройдет, наверное, около получаса, подумала Джози, прежде чем Рори и Клер вернутся. За это время она могла быть снисходительной и даже умиротворенной, и в волю проявить свою материнскую заботу, балуя сына горячими тостами с ореховым маслом. Надо только воздержаться (от скольких вещей приходится воздерживаться!) от упоминания наказания и его причины, от воспоминаний о прошлом вечере, о ситуации, которая сложилась между ними — Рори, Бекки, миссис Тейлор, Мэтью. Ничто не должно заставить Руфуса страдать при мысли о том, с чем он уже столкнулся.

— Верю вам, друг мой, однако приходится признать, что в моем случае точнее не скажешь: меня повесили, я выжил и от этого «аж посинел». Но это еще не все. Временами я ощущаю слабость в ногах, вялость, упадок сил, удушье, головокружение. Чаще всего это происходит, когда очень волнуюсь или переживаю за кого-то. Тогда из синего превращаюсь в чернокожего.

Они едва поднялись по бетонной дорожке, как дверь на кухню открылась, и в проеме стремительно появился Мэтью.

— Невероятно!

— Мэт…

— А заметил я это, когда однажды бокаирес вдруг стали показывать на меня пальцами в страшном смятении. Взглянув на себя в зеркало, с которым теперь не расстаюсь, увидел негра! Вообразите! Правда, через полчаса кожа вновь посинела, и с тех пор это мой естественный цвет.

— Слава богу, ты вернулась. Где ты была?

— Такое даже трудно себе представить! Не колдовство ли это? Знайте, месье Феликс, как бы там ни было, а на меня вы всегда можете рассчитывать. Однако тут все-таки не обошлось без нечистой силы!

Джози не взглянула на Руфуса.

— С врачом бы проконсультироваться…

— Мы задержались немного. Я видела твою сестру, Карен…

— Ни бельмеса не смыслят эти врачи в таком деле, поверьте. А я вот что скажу: помните сатанита, что вы подстрелили? Вот где собака зарыта! Вот откуда ниточка тянется!

— Бекки не пришла, — проговорил Мэтью.

— Опять?

— Не вернулась?..

— Помяните мое слово! Ах, кабы знать, чья душа жила в теле той птицы, вас мигом удалось бы превратить опять в белого человека… Но это одному Богу известно… Однако я перебил вас. Продолжайте, месье Феликс.

— Нет. Никто ее не видел. Она не ходила к друзьям, как я думал. Бекки не появилась в школе…

— В Марахао, куда мы вскоре прибыли, бокаирес собирались продать награбленное скупщикам краденого. Меня они продали среди прочего барахла. Вот жаль только, не знаю, почем сторговались. Я попал в дом к одному еврею.

— О, боже, — прошептала Джози.

— Какая низость! Поступать так с себе подобным!

— Заходи, — сказал ее муж. — Да заходи же! — Он забрал велосипед у Руфуса. — У нас полиция. Они ждут, чтобы поговорить с тобой.

— Подумайте о неграх! Их ведь тоже продают. Ну, разве это не гнусный промысел! Разве то, что они не похожи на нас, дает основание пренебрегать законами гуманности?

— Я никогда не задумывался об этом, месье. Как-то в голову не приходило…

— Вскоре еврей уступил меня бродячему фокуснику. Тот показывал по деревням разные разности и быстро смекнул, что сможет неплохо подзаработать на мне. Он поселил меня в своей лачуге, приковал цепью и принялся дрессировать.

— Дрессировать?!

— Именно дрессировать. Ему нужно было чудо, настоящее чудо, феномен. Для начала он морил меня голодом до тех пор, пока я, доведенный до исступления, не готов был заглотнуть сырую курицу на глазах у изумленной публики. Он учил меня прыгать по команде, считать и так далее…

Глава 15

— Проклятие!..

С тех пор как дети уехали, Надин обнаружила, к своему удивлению и даже легкому разочарованию, что коттедж не внушал пугающей тревога. В нем не стало больше порядка — она ни во что не ставила порядок — и, конечно же, не появилось больше комфорта. Тем не менее, бывшая жена Мэтью перестала рассматривать его как ненадежное пристанище, неспособное уберечь ее детей от опасности. Коттедж оказался сырым, изолированным и неудобным для жизни местом — и более ничем.

— Сопротивление было совершенно бесполезным. К тому же негодяй жестоко бил меня. Пожаловаться и то было некому. Ведь здесь никто, кроме вас и Ивона, не понимает по-французски! Я очутился в полнейшей изоляции среди людей.

— И не говорите! Лучше пустить себе пулю в лоб!

В первую неделю после отъезда детей она была безутешна от горя. Надин рыдала без устали, бродя из комнаты в комнату, сделала таблицу на одной из стен на кухне, чтобы вычеркивать на ней каждый день, который проходил, прежде чем она сможет увидеть детей снова — хотя бы на время школьных каникул. Она сворачивалась клубочком возле телефона, страстно желая, чтобы они позвонили. А это случалось крайне редко. Наверняка (в том не было никаких сомнений) им мешали звонить. В порыве энтузиазма Надин переворачивала все в их комнатах, забирала все одеяла, спальные мешки и покрывала для химчистки, кидала огромный затхлый разноцветный ворох на заднее сидение машины, создавая тем самым необычайно острое чувство счастья и радости от совершаемого действия. Потом бурная деятельность сменялась слезами и унынием. Наступали дни, когда она сидела за столом на кухне, глядя на белесоватые огни Херфордшира, варила кофе, который потом не пила, и ждала, подобно принцессе в башне, Тима Хартли. Тот приходил, как частенько делал, с полным подносом приготовленной его матерью еды. Фермер говорил, что надо немного поесть.

— О, сколько раз я горько сожалел о том, что попался на глаза бокаирес! Между тем хозяин привез меня сюда в надежде заработать кругленькую сумму. Шахтеры, знаете ли, не избалованы развлечениями и платят не торгуясь, если игра стоит свеч. Сегодня состоялось первое представление. Одного моего вида оказалось достаточно, чтобы публика потеряла голову. Я никак не мог предположить, что произведу такое впечатление. Не знаю, какая муха меня укусила, но я вдруг наотрез отказался повиноваться. Хозяин решил взяться за хлыст рассчитывая, что этак заставит меня покориться. Видит Бог! У меня кровь закипела в жилах. Я схватил кнут и задал ему трепку, какой он в жизни не видал.

— Вас-то я, слава Богу, знаю! Представляю, каково ему пришлось!

Тим Хантли стал единственной ниточкой, соединяющей ее с внешним миром. Он был человеком, которого Надин находила непостижимым: традиционным в политических вопросах, социально ничем не примечательным, плохо начитанным, но упорным и практическим. Его манера держаться с ней мало чем отличалась от общения с коровами, словно она, Надин, была существом, которое нужно поддержать регулярными дозами правильной диеты, а благодаря достаточно простым и лишенным глупостей инструкциям ее можно удержать от совершения неверного поступка, помочь обрести себя в ситуации, которой она не может управлять. Ну, словно корова на автостраде. Он не флиртовал с Надин, хотя она чувствовала раз или два, глядя на горы продуктов, занимающих такое ободряющее пространство на ее кухне, что постепенно начинает нравиться ему. Потом он нашел, как и обещал, подержанную печь для обжига глины, взяв за нее только двадцать фунтов, и показал ей дорогу к коммуне. Это он тоже обещал.

— Но тут вмешались солдаты. Меня скрутили и привели сюда. Мы с вами встретились как раз после моей проделки, по дороге в тюрьму. Должен сказать, что здесь я чувствую себя лучше чем в бараке комедианта.

В той коммуне чуть более тридцати человек, в большинстве — женщины и дети, — жили в полной гармонии в небрежно переделанном амбаре. Они выращивали овощи и ткали покрывала из уэльской шерсти. Эти люди не напомнили прежние женские группы протеста, участников марша мира времен ее детства и отрочества, запихивающих цветы в дула орудий и лежавших в белых рубашках на газонах перед Министерством обороны. Они по-доброму посмотрели на горшки Надин и сказали, что будут счастливы видеть ее в любое время, когда угодно. И пускай она привозит своих детей, когда те приедут.

— А что, если он пожалуется на вас?

— Буду протестовать! Существуют же, в конце концов, законы. Неужто мне не удастся доказать, что я французский подданный?

Постепенно наступили сумерки. Надин вдруг поняла, как долго не позволяла себе думать слишком много о детях — вот в чем вся соль! — о ситуации, в которой они оказались благодаря несправедливым обстоятельствам. Но она стала приходить в себя, сумела преодолеть депрессию, даже начала замечать приход весны, распускающиеся почки с листьями, клумбу маленьких, чрезвычайно ярких диких нарциссов в саду позади коттеджа. Как-то Надин даже совершила однажды прогулку до фермы Хантли, чтобы разыскать мать Тима на кухне. Та кормила двух ягнят из пары детских бутылочек.

— Прибывший к бразильским берегам на невольничьем судне…

Надин поблагодарила миссис Хантли за щедрое угощение и заботу.

— Черт побери! Об этом я совсем позабыл.

— О, мне совершенно не трудно, — сказала мать Тима. — Ешьте сколько хотите.

— Ваше положение не лучше нашего. По крайней мере, в глазах местных властей мы одного поля ягода. Что же, подведем итоги! Мы все втроем угодили в каталажку, выбраться из которой надежды мало, ибо мы в этой стране вне закона.

— Что же делать, по-вашему?

— Спасибо.

— Дождаться удобного момента, а там действовать по обстоятельствам.

— Как теперь поживает тот мальчик?

Надин посмотрела на ягнят. Они были усажены вместе в картонную коробку и сосали бутылку со рвением, близким к экстазу.

— Скажите, Беник, знакомы ли вам здешние места? Недалеко от Диаманты раскинулся девственный лес, там легко спрятаться. Главное — выбраться отсюда и бежать без оглядки, не то нас непременно схватят.

— Он ходит в школу, я полагаю…

— Посмотрим! С другой стороны, забраться в лесную чащу без оружия и провизии — все равно, что по собственной воле отправиться на тот свет. Прежде необходимо выяснить, что с нами собираются делать. Потом постараюсь взять в оборот нашего увальня-охранника.

— Уже кое-что.

— Ну, а дальше! Если бы мы хоть язык этот проклятый знали!

— Но у них не очень-то веселые голоса по телефону. Им не нравится там, они не любят мачеху.

— Скажите, — раздался из-за двери осторожный голос, — пусть вы не знаете португальского, но французский-то вам знаком? Планы планами, но чтобы дожить до их осуществления, надо бы говорить потише.

Миссис Хантли забрала опустевшую бутылку от ягненка, соска легонько скрипнула.

— А кто любит? Кто и когда любил свою мачеху?

— Ну, бывает…

ГЛАВА 3

— Нет, — сказала миссис Хантли. — Никаких сказок. — Она забрала вторую соску. — Вы не хотите дать им двоим вторую порцию?

Тюремный завтрак. — Табак. — Охранник молчалив, но услужлив. — Знакомство. — Два бретонца. — План побега. — Перед судьей. — Снова военный совет. — Переводчик не понимает сам себя. — На шесть месяцев в шахту. — Немного о Диаманте. — Рабочие-нищие. — Алмазы. — Жестокость охранников. — Всемогущая фирма. — Землекопы.

Надин подумала, что это будет приятно. Она не очень любила кормить молоком своих собственных детей. Но тут — совсем другое дело. Тут не требовалось каких-то личных, эмоциональных сил. К тому же, ягнята были такими смешными, их нельзя не любить.



Два дня спустя Тим привез третьего ягненка в коттедж и опустил его в коробке на полу в кухне.

Между тем трое друзей провели взаперти уже десять часов Феликс Обертен, по обыкновению, умирал с голоду Беник рассуждал о том, что без хлеба обойтись легче, чем без табака. Ивон, торжественно объявив, что в случае надобности свободно проскользнет в одно из крошечных окошек, с чувством исполненного долга насвистывал старую бретонскую мелодию.

— Что это? — спросила Надин.

Неожиданно заскрипел ключ в замочной скважине, дверь отворилась, и вошел человек с деревянной тарелкой в руке. Комнату наполнил тончайший рыбный аромат. Синий человек потянул носом и довольно крякнул.

— Кое-кто для вас. За ним вы можете присматривать. Ее нужно кормить из рук целую неделю.

— Но…

Охранник в широкополой соломенной шляпе поставил тарелку на пол, жестом объяснив, что еда предназначается им. Отойдя в сторонку, он молча остановился, позвякивая связкой ключей. Беник, бросив взгляд на его коренастую фигуру, покачал головой и с видом человека, принявшего решение, сказал:

— Вы займетесь этим, — сказал Тим. — Вы сможете.

— Послушай, любезный! Я матрос, более того — бретонец. А знаешь ли ты, без чего бретонский матрос не может обойтись? Без табака. Сделай милость, дай мне хоть щепоточку. Тебе никакого убытка, а для меня — большое удовольствие.

Не сказав ни слова, охранник вытащил из кармана охапку сигар и протянул их боцману.

— А если что-нибудь случится? — с тревогой спросила Надин.

— Ты добрый малый, — обрадовался Беник. — Это очень любезно с твоей стороны. Кстати, ты понимаешь по-французски?

— Тогда позвоните мне.

— Да! — наконец произнес молчун глухим голосом.

Надин сидела на полу в кухне и смотрела на ягненка.

— Чудесно! По крайней мере, можно поболтать. А это случаем не ты ли подслушивал наш разговор?

— Она потеряла свою маму, — пояснил фермер. — Вы подойдете на эту роль для нее.

На сей раз охранник лишь согласно кивнул.

— Привет, — сказала Надин ягненку. Она положила руку на твердую, маленькую, покрытую шерстью головку. — Кто же из нас должен получить преимущество от этого?

— А кто предупредил, чтоб мы не тараторили?

— И вы, и ягненок, — ответил Тим.

— Я!

Когда он ушел, Надин приготовила согласно пропорциям смеси, которые он оставил, и накормила ягненка. Первую бутылку она скормила в коробке, как делала это на ферме, но, приготовив вторую бутылку, взяла ягненка к себе на колени и держала там, чувствуя, как жесткие маленькие копытца упираются ей в бедро. Каждый мускул ягненка наполнялся энергией.

— Ты так хорошо говоришь! Можно подумать, что жил во Франции или с французами.

Потом она опустила ягненка, блеющего и помахивающего хвостиком, обратно в коробку.

— А какое вам до этого дело?

— Больше нет, — сказала Надин. — Не сейчас. Позже.

— Как это какое дело! А если ты родом из Франции?

Она протянула руку, и ягненок потянулся к ближайшему пальцу и стал сосать — удивительно сильно и резко.

— Почему бы и нет?

— Нет, — сказала Надин, убирая руку. — Боюсь, я всего лишь твоя приемная мама.

— В таком случае, хоть я и не одобряю твоего занятия, все же счастлив встретить соотечественника. Мое имя Беник, Беник из Роскофа. Я бы сказал, что у тебя бретонский акцент…

Зазвонил телефон. Она поднялась и отошла от коробки, чтобы снять трубку.

— Бретонский, — подтвердил незнакомец, почему-то очень смущенный. Потом вдруг поднял голову, взглянул на боцмана и вовсе растерялся, заметив слезы в его серых, суровых глазах.

— Мы напугали тебя своими разговорами? Но у нас и в мыслях не было вредить тебе.

— Надин? — спросил бывший муж.

— Ну что вы, напротив. — Смущение так не вязалось с грубоватой внешностью тюремщика. — Вы нисколько меня не задели.

— В таком случае объяснись!

Она повернулась, держа трубку у подбородка, чтобы видеть ягненка, вглядываясь в его широкие глаза над краем коробки.

— Что вы имеете в виду?

— У меня здесь ягненок…

— Что?

— Да как что?! Надеюсь, ты не убивал отца с матерью? Остальное — мелкие грешки. Ты поделился со мной табаком, а это немало. Кроме того, сразу видно, что ты патриот: разговор о родине тебя явно растрогал.

— У меня ягненок, — пояснила Надин. В ее голосе послышалась гордость. — Здесь, на кухне. Я присматриваю за ним.

— А…

Последнюю фразу Беник намеренно произнес с бретонским акцентом.

— Детям он понравится. Он такой маленький…

— Довольно! Прошу тебя! — вскричал охранник.

— Надин, — перебил ее Мэтью, — я звоню тебе вот по какому делу.

— Вот-вот, я не ошибся, — произнес боцман. — Бретонец и вдруг охранник… Две вещи несовместные.

— Да?

— О, Беник! Если бы ты только знал…

— Ну, все теперь в порядке, мы нашли ее, но Бекки убегала из дома…

— Меня ты знаешь. Теперь назови свое имя.

— Что!? — пронзительно закричала Надин, крепко схватившись за телефон.

— Кервен!

— Она, ну… Она убегала… Прочь…

— Ты лжешь!.. Быть не может! Кервен — мой матрос с «Дорады». Ты, пожалуй, чем-то похож на него, только старше. Боже! Боже правый!

— Почему? Почему она поступила так? Что случилось с ней?

С этими словами боцман бросился к охраннику, стащил с него шляпу, заглянул в глаза и воскликнул:

— Уже неважно, что случилось…

— Я узнаю шрам у тебя на лбу Жан-Мари! Ты же исчез десять лет назад. Все думали, что ты сгинул… Господи! Кервен-старший!

— Что значит неважно? Конечно, это важно! Это может быть для тебя неважно, но не для меня. Почему моя дочь убегает?!

— Мой брат тоже здесь?

— Если бы! Он в бегах, как и мы. Должен быть где-то в окрестностях Марахао.

— Надин…

— Беник, а что ты здесь делаешь?

— Мы попали в беду, я, мой племянник-юнга и вот этот господин, что лопает рыбу. Он парижанин, однако вполне достоин родиться в Роскофе. Это наш друг. А тебя-то как занесло в это кофейное царство? Разве здесь место бретонскому матросу?

— Что ты ей сделал? — кричала бывшая супруга.

— Если бы ты знал, Беник, сколько страданий мне пришлось вынести!

— Если ты не хочешь дать мне возможности рассказать, что произошло, я повешу трубку.

— Ты дезертировал?

— Нет! — заорала Надин. — Нет!

— Это была моя первая ошибка… Вернее, вторая. Первой было то, что, разорившись, я запил. Перепробовал тысячу занятий и в конце концов поступил надсмотрщиком на алмазные шахты. Чтобы не сдохнуть с голоду, приходилось работать триста шестьдесят пять дней в году.

— Тогда закрой рот и слушай.

— Ну, а что ты собираешься делать теперь?

Надин прикрыла глаза. Она обмотала свои пальцы телефонным проводом и затянула его так сильно, что они побелели.

— Что скажешь.

— Произошла ссора, — сказал Мэтью, — семейная ссора, в которой участвовала Бекки…

— Вот, наконец-то я слышу речь бретонца.

— Я тебе не верю!

— Но почему ты не ешь? Смотри-ка, твой приятель опустошил целую тарелку маниоки[102] и дожевывает рыбу.

— В которой активно участвовала Бекки. А в результате она ушла из дома. Я решил, что к своим друзьям…

— Не принесешь ли ты нам добавки?

— Ты проверил? Когда она уходила явно расстроенная, ты позаботился и проверил, где она может быть?

— Что за вопрос? Конечно!

— Я думал, она хочет навестить друзей, но как выяснилось, Бекки не пошла в гости ни к кому из знакомых…

— Тогда, встретимся здесь же, — пошутил Беник. — Послушай, а ты сразу узнал меня?

— О, боже, — сказала Надин. Она высвободила затекшие пальцы и потрясла ими, чтобы восстановить движение крови. — О, мой бог, как ты мог, как ты мог?!

— Почти. Потому и решил подслушать под дверью. Через две минуты сомнений уже не было.

— Бекки пошла по клубам, — продолжал Мэтью. — В Седжбери появился новый клуб, и она была там. Я даже не знал о его существовании, иначе я пошел бы туда искать. Я думал, Бекки не возвращается домой, чтобы досадить мне.

— Наши дальнейшие действия? Долго мы еще, по-твоему, будем здесь штаны просиживать?

— Чтобы выйти отсюда, надо заплатить.

— Спорю, ты спал, как сурок, — горько заявила Надин.

— Сколько?

— Я вообще не спал, — ответил бывший муж. — Я не сплю ночами, даже после того, как мы нашли ее. Точнее, ее отыскала полиция.

— Около двух тысяч франков с каждого.

— Полиция?!

— Гром и молния! Шесть тысяч франков на троих. А если мы не заплатим?

— Бекки поехала автостопом. Я думал, может, она собирается доехать до Херфордшира, но ее нашли за пределами Стаффорда в кафе для дальнобойщиков и привезли обратно прошлым вечером. Бекки в порядке.

— Будете работать в шахте в счет долга.

— Где она теперь?

— А твои начальники молодцы! Однако — такая неприятность! — у нас в карманах ни гроша.

— В кровати.

— Тем лучше.

— Подними ее! Подними и позови к телефону! Я должна поговорить с ней!

— Почему лучше?

— Она измучена. С ней все в порядке, но она очень устала, и доктор дал ей снотворное…

— Потому что нет никакой уверенности, что, получив деньги, они не отправят вас работать в шахту. Так не лучше ли выбраться из тюрьмы бесплатно? Во всяком случае, на свободе нам будет легче.

— Я должна поговорить с ней! — кричала Надин.

— Ты сказал: «Нам будет легче»… Что, надеешься уломать начальство?

— Сейчас это невозможно. Бекки должна спать, пока сама не проснется.

— Я настаиваю! Я ее мать!

— Не говори глупости! Вам нельзя показываться ни в порту, ни в любом людном месте, вы никого не знаете здесь, ни слова не понимаете. К тому же вы нищие. Скажите на милость, что произойдет, если рядом с вами не окажется человека, знакомого с жизнью в этой собачьей стране? Я говорю по-португальски не хуже, чем на родном языке, прожил пять лет бок о бок с индейцами, знаю тропки в лесах.

— Она позвонит тебе сразу, как проснется…

— А твоя работа?

— Я приеду, возьму машину и приеду.

— О! До должности префекта вряд ли дослужусь. Стало быть, и ничего не теряю.

— Нет, ты не поедешь.

— Опять дезертировать?

— Ты не можешь остановить меня. У меня еще есть права, особенно учитывая твою нерадивость, безалаберность, навязчивую идею о твоей новой жизни. Значит, ты не можешь даже…

— Разом меньше, разом больше.

Мэтью положил трубку.

— Искать приключений и каждую секунду рисковать жизнью.

— За десять лет я привык к этому. И вообще, что ты ко мне прицепился? Поступаю так, как приказывает сердце.

— Ублюдок! — истошно заорала Надин в трубку, а потом швырнула ее обратно на телефон.

Ягненок, притихнув в своей коробке, смотрел на Надин своими широкими удивленными глазами и начал блеять.

— Ну и хорошо. Я твой матрос, а ты мой. А это вот твой юнга и твой месье Феликс. Впрочем, нас уже, кажется, заносит. Итак, делаем вид, что незнакомы.

— Заткнись! — сказала она, дрожа, после чего неуверенно протянула руку и снова сняла трубку. Набрать номер Тима удалось с большим трудом.

Синий человек, который во время всего разговора только и делал, что жевал, наконец удовлетворенно вздохнул и проговорил:

— Приходите скорей…

— С тех пор, как меня повесили, я впервые наелся. Благодарю, друг мой. Я слышал все, о чем вы говорили с Беником. Думаю, вы правы. Совершить побег с шахты намного удобнее. Я глубоко признателен за то, что вы решились бежать с нами. А там, будь что будет. Не так ли?

— Что случилось?

— В добрый час! А теперь хватит болтать. У меня, кроме вас, есть и другие заключенные. До завтра!

— Приходите скорей. Приходите и возьмите ягненка. Я не могу справиться, я не могу…

__________

— Оставайтесь на месте, — сказал Тим Хантли.

На следующий день состоялось открытое заседание Верховного суда. Нет нужды говорить о том, что зал был забит до отказа. Спектакль, начавшийся накануне в балагане сеньора Гимараенса, получил продолжение. Жители Диаманты не могли отказать себе в удовольствии досмотреть его до конца. Благо, на этот раз представление было бесплатным.

Надин кивнула. Она выронила трубку из руки, и медленно сползла вниз около кухонного шкафа. Так она и сидела на полу.

Процедура затруднялась тем, что подсудимые ни слова не знали по-португальски. В конце концов судья вынужден был пригласить переводчика, чье присутствие, как ему казалось, все поставит на свои места.

— Бекки, о, Бекки, бедная Бекки, бедная…

Переводчик, пожилой итальянец, почти полностью забыл родной язык, однако полагал, что знает французский. Знания его, между тем, ограничивались несколькими выражениями. Беник сразу же заявил, что не понимает так называемого переводчика. Судья, плохо понимавший и того и другого, решил, что они нашли общий язык, и невозмутимо продолжал церемонию.

Надин обхватила колени руками и положила на них голову, пристально глядя на ягненка. Женщина начала раскачиваться и бормотать себе под нос.



Итальянец спрашивал одно, Беник отвечал другое, переводчик переводил, глуховатый судья слушал. В общем, повторилась та же история, что произошла некогда на английском крейсере при допросе Феликса Обертена.

— Мне так жаль, — сказала Джози.

Но что за важность! Судья был спокоен, так как в любом случае ничего не терял. Его дело — приговорить троих французов к возможно более длительному сроку и, таким образом, разделить с управляющим шахтами плоды трудов своих. Приговор был предрешен изначально. Заплатить штраф подсудимые не могли. А следовательно: Феликс с «Дорады» по кличке Синий человек, Беник из Роскофа и Ивон из Роскофа, приговоренные к шести месяцам общественных работ, отправятся на шахту с восьмичасовым рабочим днем.

Она сидела на краю кровати Бекки. Если сесть хоть чуточку ближе к изголовью, нарушилось бы личное пространство приемной дочери. А Джози чувствовала, что это недопустимо.

Бекки лежала прямо, в той же позе, в которой открыла глаза после девятнадцати часов сна. Она отвернулась от мачехи, уставившись в стену.

Феликс с «Дорады», Беник и Ивон из Роскофа — все, что уловил переводчик из сказанного боцманом.

— Мне, правда, очень жаль. Я вела себя несдержанно. Что бы мы ни сказали друг другу, я бы никогда не ударила тебя. Мне искренне жаль.

Бекки не пошевелилась. Она лежала так, словно совершенно не знала о присутствии Джози, словно мачехи просто не существовало для нее и ничего сказано сейчас не было.

Солдаты вывели троих друзей из зала суда. Но церемония на этом не завершилась. Перед судом предстал сеньор Гимараенс. Он заявил, что купил своего подопечного на последние сбережения и теперь в полном отчаянии. Он связывал с живым чудом свои скромные надежды и требовал, чтобы ему, по крайней мере, заплатили компенсацию. Судья, у которого, как известно, были совсем иные виды на Синего человека, в иске отказал. Более того. Он приказал барнуму немедленно освободить от своего назойливого присутствия не только зал, но и город.

Джози посмотрела ей в очень бледное лицо. Темные волосы разметались в беспорядке на подушке, девочка вытянулась во весь рост. Полицейские сказали, что Бекки затеяла небольшую потасовку за два дня и три ночи своего отсутствия. Вероятно, драка была с одним из водителей трейлеров, который подобрал ее. Но все это, к счастью, несерьезно, девочка не пострадала Доктор, который осмотрел ее, сказал, что имеются не самые страшные синяки на шее и на плечах, но они благополучно пройдут.

Тем временем, прошагав под палящим солнцем с час, Синий человек и двое его приятелей достигли наконец того самого места, где им предстояло теперь жить и работать.

Сама Бекки ничего не сказала. Все, что говорилось полисменам и доктору, она не стала повторять ни отцу, ни мачехе. Казалось, девочка не обрадовалась, что находится дома, скорее, примирилась с этим, словно прекрасно поняла — порыв выброса энергии незаметно прошел, будто его и не бывало.

— Ты голодна? — спросила Джози. — Хочешь что-нибудь поесть?

Увидев Феликса, рабочие, по преимуществу негры, разинув рты, прекратили работу и стали с любопытством его рассматривать. Но тотчас засвистели плетки надсмотрщиков, оставляя на черных торсах кровавые рубцы.