— Ну да. Я вытер кейс, он же там совсем запылился, так что теперь царапина потемнела. Но она была совсем свежая, когда я достал кейс.
— No way.[22]
Карл и не подозревал, что Ассад знает английский.
— И чем тут занята тесная мужская компания? — раздался вдруг сзади звонкий голос.
Оба даже не слышали, как к ним вошла Лиза.
— У меня тут для вас еще несколько дел. Их прислали из округа Южная Ютландия. — От Лизы по кабинету распространился аромат, который мог соперничать с курительными палочками Ассада, однако производил совершенно иное воздействие. — Они очень извиняются за задержку, но она случилась по болезни сотрудника.
Она вручила папки сверхпредупредительному Ассаду и одарила Карла таким взглядом, который был способен сразить любого мужчину, как удар ниже пояса.
Не в силах отвести взгляд от влажных губ Лизы, он задумался о том, сколько времени у него уже не было близких контактов с противоположным полом. Перед его мысленным взором отчетливо проступили розовые двухкомнатные покои бывшей жены. У нее там стояла в воде лаванда и свеча на подставке, а на лампу у кровати был наброшен ярко–красный платок, но лица женщины он не мог вспомнить.
— Что ты сказал Баку, Карл? — спросила Лиза.
Вынырнув из потаенного мира эротических фантазий, он увидел перед собой голубые глаза.
— Бак? А что он там — ходит и всем жалуется?
— Нет. Он отправился домой. Но его коллеги говорят, что после вашего разговора в кабинете шефа он вышел весь белый.
Мобильник Мереты Люнггор Карл поставил на зарядку, понадеявшись, что батарейки еще живы. Усердные пальцы Ассада — хоть и через рукав — перещупали в кейсе все содержимое, так что Карл решил не обращаться к помощи техников. Сделанного не воротишь.
Только на двух листках для записей виднелись какие–то строчки, прочие оставались пустыми. Записи относились преимущественно к вопросу о коммунальной помощи на дому и почасовому учету рабочего времени, то есть ничего интересного и в то же время весьма характерно для той действительности, которую покинула Мерета Люнггор.
Затем Карл сунул руку в боковой кармашек из растянувшегося от времени эластика и достал три–четыре смятых бумажки. Первая бумажка оказалась квитанцией за куртку фирмы «Джек–энд–Джонс» от 13 апреля 2001 года, остальные же были сложенными гармошкой белыми листками формата А4, какие можно найти в школьном портфеле любого мальчишки. Исписанные карандашом довольно неразборчиво и, конечно же, без указания даты.
Он направил свет настольной лампы на верхний листок и немножко его расправил. Всего восемь слов: «Мы можем поговорить о моем проекте налоговой реформы?» — и подпись в виде инициалов «ТБ». Можно предположить различную расшифровку, но, пожалуй, лучше всего подойдет Таге Баггесен. По крайней мере, так решил Карл.
Он усмехнулся: Таге Баггесен хочет поговорить с Меретой Люнггор. Еще бы! Только не многого он добился своими разговорами.
Карл расправил следующий листок, быстро прочел, и на этот раз содержание вызвало у него совсем другое чувство. Тон был уже гораздо более личным. Баггесена что–то мучило. На листке было написано: «Не могу представить себе, что будет, если ты это предашь гласности. Пожалуйста, не делай этого. ТБ».
И вот Карл принялся за последний листок. Строки почти стерлись, словно его много раз вынимали из сумки. Он долго вертел записку, разбирая написанное слово за словом: «Мерета, я думал, что мы понимаем друг друга. Все это меня глубоко огорчает. Умоляю тебя, не говори никому, чтобы это не пошло дальше. Я намерен больше с этим не связываться».
На этот раз внизу не имелось никаких инициалов, однако почерк, несомненно, был тот же самый.
Он схватил телефонную трубку и набрал номер Курта Хансена.
Ответила девушка из секретариата Консервативной партии. Она разговаривала вежливо, но сказала, что Курт Хансен, к сожалению, в данный момент занят, и предложила Карлу подождать. Судя по всему, до конца заседания осталось несколько минут.
Не отнимая трубки от уха, Карл ждал, разглядывая разложенные на столе листки. Они пролежали в кейсе с марта 2002 года и, вероятно, были положены туда годом раньше. Может быть, речь в них идет о чем–то пустячном, а может, нет. Возможно, Мерета припрятала их, потому что позднее они могли приобрести важное значение — или нет.
Несколько минут из трубки доносились чьи–то разговоры, затем в ней щелкнуло и раздался характерный голос Курта Хансена.
— Карл, чем я могу тебе помочь? — без предисловий спросил депутат фолькетинга.
— Как мне узнать, когда Таге Баггесен подавал свой законопроект налоговой реформы?
— На кой черт тебе эти сведения? — рассмеялся Хансен. — Что может быть интересного в том, каково видение налоговой реформы у правых радикалов?
— Мне нужно уточнить время некоторых событий.
— Нелегкая задача. Таге Баггесен каждую секунду выдвигает новый законопроект. — Хансен снова засмеялся. — Ладно, шутки в сторону! Таге Баггесен занимает пост докладчика по вопросам транспорта по крайней мере уже пять лет. Почему он ушел с поста докладчика по налогообложению, я не знаю, но погоди минуточку.
Карл продолжал держать трубку. На том конце слышалось бормотание.
— Кажется, это было в начале две тысячи первого, еще при старом правительстве. Тогда он имел больше возможностей развернуться со своими глупостями. Мы предполагаем, что это было в марте–апреле две тысячи первого.
Карл удовлетворенно кивнул:
— Ладно, Курт. Это сходится с тем, что я думаю. Спасибо, старина. Если можешь, то переведи–ка меня прямо на кабинет Таге Баггесена, хорошо?
Он подождал, пока через несколько гудков трубку не взяла другая секретарша, которая сообщила, что Таге Баггесен уехал в заграничную командировку: он должен посетить Венгрию, Швейцарию и Германию, чтобы ознакомиться там с сетью спортивных дорог. Назад он вернется в понедельник.
Командировка? Сеть спортивных дорог? Пускай поищут другого дурачка, который в это поверит! Карл сразу понял, что это отдых. Просто отдых и ничего больше.
— Мне нужен номер его мобильника. Будьте так добры дать мне его!
— К сожалению, я не имею права.
— Слушайте, вы тут разговариваете не с деревенским жителем с Фюна! Если понадобится, я за четыре минуты выясню номер его телефона. Только будет ли доволен Таге Баггесен, узнав, что секретариат заставил меня добывать его телефон официальным путем?
В трубке сильно трещало, но по голосу Таге Баггесена можно было расслышать, что он далеко не в восторге от звонка.
— У меня тут есть очень старые записки, по поводу которых мне срочно требуются разъяснения, — вкрадчиво начал Карл. Он уже знал, какая реакция возможна у его собеседника. — Ничего особенного, так, для порядка.
— И что же именно? — Отрывистый тон проводил резкую черту между нынешним и предыдущим разговором.
Карл поочередно прочитал вслух все записки. Когда он дошел до последней, Таге Баггесен, казалось, затаил дыхание.
— Таге Баггесен? — спросил Карл. — Вы слушаете?
И тут в трубке раздались гудки.
«Как бы он, чего доброго, не кинулся с горя в реку», — подумал Карл, пытаясь вспомнить, какая река протекает через Будапешт. Записку он пришпилил к доске рядом со списком подозреваемых, а к пункту 3 приписал инициалы Таге Баггесена и слова «коллеги по Кристиансборгу».
Едва он положил трубку, как телефон снова зазвонил.
— Беата Лундгор, — представились на другом конце провода.
Кто такая Беата Лундгор, Карл не имел ни малейшего представления.
— Мы проверили жесткий диск Мереты Люнггор, и, к сожалению, я должна сообщить, что он стерт, и сделано это очень профессионально.
Тут он припомнил: это одна из девушек, с которыми он разговаривал в секретариате «демократов».
— Я думал, что вы не выбрасываете жесткие диски как раз потому, что хотите сохранить информацию, — сказал он.
— Это так и есть, но, очевидно, никто не предупредил секретаря Мереты Сёс Норуп.
— Как это понимать?
— Это она стерла диск. И сделала об этом очень аккуратную надпись на обороте: «Отформатировано двадцатого марта две тысячи второго года, Сёс Норуп». Сейчас я держу его в руке.
— Это же было через три недели после ее исчезновения.
— Да, действительно так.
Опять напортачили Бёрге Бак и его присные! Неужели в этом расследовании вообще ничего не делалось согласно правилам?
— Можно, конечно, передать диск специалистам для анализа. Некоторые умеют извлекать уничтоженную информацию.
— Да, разумеется, и это, наверное, уже было сделано. Одну минуточку.
Порывшись где–то, она вернулась к телефону и с удовлетворением сказала:
— Да, вот записка. В начале апреля две тысячи второго года уже пробовали восстановить утраченные данные. Здесь есть подробный отчет, почему это оказалось невозможным. Прочитать?
— Нет, не нужно. Очевидно, Сёс Норуп умела делать это как следует.
— Очевидно, да, — подтвердила Беата Лундгор. — Она из тех, кто все делает как следует.
Карл поблагодарил и положил трубку.
Несколько минут он сидел, уставясь на телефон, затем закурил сигарету, взял со стола потрепанный еженедельник Мереты Люнггор и раскрыл его почти благоговейно. Это чувство всегда появлялось у него, когда ему попадалась в руки ниточка, которая, как пуповина, восстанавливала живую связь с последними днями ныне покойного человека.
Здесь, как и в записках, заметки были сделаны торопливым и неразборчивым почерком. Небрежно написанные печатные буквы, некоторые из них незаконченные, наезжающие одно на другое слова. Карл начал со встречи с группой, явившейся по вопросу исследования плаценты, которая состоялась 20 февраля 2002 года. Немного ниже на той же странице было написано «Банкрот 18.30». И больше ничего.
В последующие дни не было почти ни одной незаполненной строчки. От такого количества записей прямо захватывало дух, но Карл не нашел ни одного намека, позволявшего соотнести их со сферой частной жизни.
По мере приближения к последнему дню, проведенному Меретой на работе, Карл чувствовал, как им начинает овладевать отчаяние. Нигде никаких зацепок. Наконец он перевернул последнюю страницу. Пятница, 1.03.2002. Два совещания комиссии и одна встреча с группой, вот и все. Все прочее кануло в прошлое.
Он положил записную книжку на стол и посмотрел на пустой кейс. Неужели он так и пролежал все пять лет за печкой, никому не нужный? Карл опять взялся за еженедельник и заново просмотрел все разделы. Кроме расписания на каждый день и размещавшегося в самом конце списка телефонов, Мерета ничем не пользовалась.
Просмотр телефонной книжки Карл начал с первых строк. Можно было бы сразу начать с букв Д или X, но Карл гнал от себя вероятное разочарование. Среди имен на буквы А, Б и В девяносто процентов оказались ему знакомы. Эта телефонная книжка не шла ни в какое сравнение с его собственной, где преобладали имена таких людей, как Йеспер и Вигга, и многочисленных обитателей Рённехольтс–парка. Как легко можно было заметить, в частной жизни Мереты было очень мало друзей. Скорее, их не было вовсе. У этой красавицы имелся брат, ставший инвалидом из–за мозговой травмы, и уйма работы, вот и все.
Добравшись до буквы Д, Карл заранее знал, что не встретит на этой странице телефона Даниэля Хейла. Мерета Люнггор заносила телефоны в записную книжку не на имя человека, как это делала Вигга, а на его фамилию. Разные люди поступают по–разному. Да и кто будет искать телефон премьер–министра Дании на букву Г, хотя его и зовут Гёран? Не считая, конечно, Вигги.
И вдруг — вот оно, есть! Дойдя до страницы на букву X, Карл сразу же понял, что дело повернулось новой стороной. Раньше в нем говорили о несчастном случае, говорили о самоубийстве и в конце концов зашли в тупик. В ходе расследования встречались косвенные свидетельства того, что в деле об исчезновении Мереты Люнггор много неясностей, но эта страница просто кричала об этом! Весь еженедельник был заполнен наскоро сделанными записями. Почерк, которым были накорябаны эти буквы и цифры, был даже хуже, чем у Йеспера, и это ровным счетом ни о чем не говорило. Ее почерк не радовал глаз, она вовсе не была той аккуратисткой, какой представляешь себе такую политическую комету, как она. Но нигде в записях Мереты Люнггор ему ни разу не попалось признаков того, чтобы она, сделав запись, потом об этом пожалела! Ни разу нигде не встретилось ни единой поправки. Каждую запись она делала с полным сознанием, почему ей так нужно. Обдуманно и безошибочно. За исключением одного места в телефонном списке на букву X. Внешне ничто не подтверждало, что речь тут шла об имени Даниэля Хейла, но что–то в тех глубинах, которые выручают полицейского в самых трудных случаях, подсказывало Карлу, что тут он попал в самую точку. Одно имя в книжке было густо замазано шариковой ручкой. Разглядеть, что там написано, было невозможно, но это имя Даниэля Хейла и рядом телефонный номер. Просто Карл это знал.
Он улыбнулся. Значит, техники все–таки понадобятся! От них только требуется как следует и поскорей выполнить свою работу.
— Ассад! — позвал Карл. — Зайди–ка, пожалуйста, ко мне!
Из коридора послышался какой–то стук, что–то звякнуло, и на пороге показался помощник в зеленых резиновых перчатках и с ведром в руке.
— У меня есть для тебя поручение. Пускай техники попробуют выявить, какой тут был номер. — Карл показал на зачеркнутую строчку. — Лиза объяснит тебе, как с ними связаться. Скажи им, что с этим надо поторопиться.
Осторожно постучав в комнату Йеспера, Карл, разумеется, не получил ответа.
«Как всегда, нет дома», — подумал он, памятуя о ста двенадцати децибелах, которые в противном случае артиллерийскими залпами обрушивались бы на дверь изнутри. Однако на этот раз Карл ошибся, что и обнаружилось, едва он открыл дверь.
Йеспер таки находился у себя в комнате и в данный момент щупал через блузку грудь какой–то девушки, сидевшей с ним рядом на диване. При появлении Карла девушка издала пронзительный визг, от которого незваный гость едва не оглох, а сверкающий взгляд пасынка еще более подчеркнул всю серьезность данной ситуации.
— Извините, — недовольно произнес Карл.
Руки Йеспера вернулись из неловкого положения в нормальное, а щеки девушки стали такими же красными, как плакат с изображением Че Гевары позади них. Карл знал ее. Жила она в Седервангене, и ей было не больше четырнадцати лет, хотя с виду можно было дать все двадцать. Вероятно, так же выглядела в свое время ее мать, но с годами убедилась, что выглядеть старше своего возраста — не такое уж преимущество.
— Карл, какого черта тебе тут надо? — вскричал Йеспер, вскакивая с дивана.
Карл извинился еще раз и обратил внимание присутствующих на то, что сперва постучался, однако в доме уже с треском разверзлась пропасть, разделяющая разные поколения.
— Вы не смущайтесь, продолжайте, на чем… остановились. Йеспер, у меня к тебе только один небольшой вопрос. Ты не помнишь, куда положил свои старые игрушки из «Плеймобиля»?
Пасынок посмотрел на отчима так, словно готов был забросать его гранатами. Карл и сам понимал, что со своим вопросом явился не вовремя.
Он виновато взглянул на девушку:
— Понимаешь, они мне понадобились для следственной работы, хотя это и странно звучит.
Переведя взгляд на Йеспера, Карл увидел, что глаза у того мечут молнии.
— Скажи, нет ли у тебя пластиковых фигурок? Я бы их купил у тебя.
— Карл, проваливай отсюда! Поди к Мортену. Может, он тебе что–нибудь и продаст, но только если ты придешь с тугой мошной.
Карл нахмурил брови — при чем тут «тугая мошна»?
В последний раз Карл стучался в дверь к Мортену года полтора назад. Хотя жилец запросто расхаживал по квартире, словно был домочадцем, его подвальная обитель была его крепостью. Все–таки платимые им деньги за квартиру являлись для Карла ощутимым подспорьем и причиной того, что он смотрел сквозь пальцы на те привычки Мортена, которые могли бы пошатнуть его статус. Поэтому Карл и старался сюда не соваться.
Между тем все опасения оказались напрасными, так как внизу у Мортена царила вполне добропорядочная атмосфера — если не обращать внимания на чрезвычайно широкоплечих парней и грудастых девиц, смотревших с метровых плакатов. Все остальное выглядело как самая обыкновенная квартирка немолодых съемщиков где–нибудь в районе аллеи Принца Вальдемара.
Услышав вопрос о судьбе игрушек из набора «Плеймобиль», Мортен потащил Карла в сауну. Изначально сауна имелась при всех домах Рённехольтспарка, но к настоящему времени в девяноста пяти процентах случаев была либо уничтожена, либо служила местом хранения всяческого хлама.
— Вот, взгляни, пожалуйста! — Мортен с гордостью распахнул дверь.
За ней открылось пространство, снизу доверху занятое полками, до отказа уставленными игрушками из тех, что несколько лет назад загромождали все блошиные рынки, потому что никак не могли дождаться своих покупателей. Фигурки из «киндер–сюрпризов», из «Звездных войн», черепашки–ниндзя и фигурки из набора «Плеймобиль». На этих полках разместилось не меньше пластиковых предметов, чем имелось во всем доме.
— Видишь, вот две оригинальные фигурки из серии, которая продавалась на Нюрнбергской игрушечной ярмарке семьдесят четвертого года! — Гордый Мортен взял с полки две маленькие фигурки в шлемах. — Номер три тысячи двести девятнадцать с мотыгой и номер три тысячи двести двадцать с палочкой дорожного полицейского. Ни одна деталь не утрачена! — похвастался он. — Обалдеть можно, правда?
Карл только кивнул. Более подходящего слова невозможно было придумать.
— Не хватает еще только номера три тысячи двести восемнадцать, и тогда у меня будет полный набор всех профессий. От Йеспера я получил номера три тысячи двести один и три тысячи двести три. Смотри, это же просто чудо! Разве подумаешь, глядя на них, что Йеспер ими когда–нибудь пользовался?
Карл помотал головой. Действительно, это явно были впустую выброшенные деньги.
— И он продал их мне всего–то за пару тысчонок. Очень благородно с его стороны.
Глядя на полки, Карл подумал, что будь его воля, он бы сказал Мортену и Йесперу пару теплых слов, припомнив те времена, когда он сам получал по две кроны в час за разбрасывание навоза, а жареная сосиска с двумя кусочками хлеба стоила одну крону и восемьдесят эре.
— Ты не мог бы одолжить мне какие–нибудь из них до завтра? Вот эти, например. — Карл указал на семейство с собачкой и всем, что полагается.
Мортен Холланд посмотрел на него так, как будто он сказал величайшую глупость:
— Карл, ты с ума сошел? Это же номер три тысячи девятьсот шестьдесят пять выпуска двухтысячного года. Я собрал весь ящик с домом, балконом и всем, что туда входит.
Мортен ткнул пальцем в сторону верхней полки. И впрямь, на ней красовался дом во всем блеске своего пластикового великолепия.
— У тебя не найдется других, которые ты можешь одолжить? Только до завтрашнего вечера?
У Мортена сделалось совершенно растерянное лицо. Наверное, примерно так же он смотрел бы на Карла, если бы тот спросил, нельзя ли дать ему пинка под зад.
29
2007 год
Пятница обещала быть насыщенной. Ассад отпросился до двенадцати часов, чтобы пойти на собеседование в Обслуживание иностранных граждан, так теперь, политкорректности ради, именовалось Управление по делам иностранцев. Карлу же предстояло выполнить целый ряд разнообразных дел.
Накануне вечером, когда Мортен ушел на свою смену в видеоцентре, Карл умыкнул из его сокровищницы семейку «Плеймобиля», и сейчас, когда он ехал по северозеландскому захолустью, пластиковые человечки укоризненно смотрели на него с соседнего сиденья.
Дом в Скевинге, где было найдено тело неудачливого водителя Денниса Кнудсена, захлебнувшегося собственными рвотными массами, отнюдь не был идеалом красоты, как, впрочем, и все другие дома, попадавшиеся по дороге. Однако он все же выделялся в ряду остальных гармоническим сочетанием покосившейся террасы, газобетонных стен, крыши из листов тернита, к чему по фактуре и долговечности материала превосходно подходили подслеповатые окна в отслуживших свое рамах.
Карл думал, что дверь откроет какой–нибудь крепыш, землекоп и бетонщик либо боевая подруга оного, но вместо этого увидел женщину лет под сорок, изящной наружности, с тем неопределенным налетом, который не позволял с первого взгляда сказать, была ли она секретаршей директора или работницей эскорт–сервиса какого–нибудь дорогого отеля.
Войти? Да, пожалуйста! Родители? Нет, к сожалению, их уже нет в живых.
Она представилась как Камилла и провела Карла в гостиную, в интерьере которой тон задавали рождественские настенные тарелки, треугольные амагерские полочки и коврики с длинным ворсом.
— Сколько лет было вашим родителям, когда они умерли? — спросил Карл, стараясь не замечать уродливой обстановки.
Она догадалась, почему он спрашивает: все вещи в доме принадлежали другой эпохе.
— Моя мама получила дом в наследство от своей бабушки, так что вещи тут в основном еще прабабушкины. Мне все это досталось по наследству, недавно я развелась и теперь займусь ремонтом, если только удастся найти мастеров. Так что вам случайно повезло застать меня здесь.
Карл снял рамочку, стоявшую на главном украшении комнаты — фанерованном ореховом секретере. На фотографии было запечатлено семейство в полном составе: Камилла, Деннис и родители. Снимали не менее десяти лет назад, и родители сияли улыбками на фоне шпалеры, воздвигнутой в честь серебряной свадьбы. «Поздравляем с двадцатипятилетием совместной жизни Греты и Хеннинга» — гласила надпись. Камилла была в обтягивающих джинсах, а Деннис в кожаной куртке и бейсболке с надписью «Castrol Oil». Одним словом, в Скевинге реяли флаги и царили радость и веселье.
На каминной полке стояло еще несколько фотографий. Карл спросил, кто на них изображен, и догадался по ответам, что круг общения этой семьи был неширок.
— Деннис обожал все, что быстро ездит, — сказала Камилла и провела гостя в комнату, которая некогда принадлежала покойному.
Парочка лавовых ламп и музыкальный центр с мощными динамиками были тут чем–то вполне ожидаемым, но и в остальном эта комната представляла резкий контраст по отношению к остальному дому. Мебель в ней была светлая и все вещи подобраны друг к другу. Гардероб был новый и заполнен одеждой, развешанной на плечиках. Все стены покрывали аккуратно вставленные в рамочки дипломы, а наверху под потолком красовались на полке кубки, выигранные Деннисом на протяжении жизни. Карл насчитал приблизительно сто штук или больше — это впечатляло.
— Да, — подтвердила Камилла, — Деннис во всем выигрывал, за что бы ни брался. Спидвей на мотоциклах, гонки на грузовиках, гонки на тракторах, ралли и автомобильные гонки всех классов. Он был талантлив. У него получалось все, чем бы он ни заинтересовался: он и писал, и в математике разбирался, и мог еще много чего. Очень печально, что он умер. — Она покивала, глаза ее затуманились. — Его смерть убила папу и маму. Он был чудесный человек и как сын, и как младший братишка.
Карл посмотрел на нее с пониманием, хотя на самом деле ничего не понял. Тот ли это Деннис Кнудсен, о котором говорили Лиза и Ассад?
— Я рада, что вы взялись за это дело, — добавила Камилла. — Жаль только, что мама и папа не дожили.
Карл взглянул на нее, стараясь проникнуть в суть:
— Что вы имеете в виду, говоря о деле? Автомобильную аварию?
— Да, — кивнула Камилла. — Автомобильную аварию, а затем вскоре и смерть Денниса. Деннис и правда был не прочь выпить, но дурью раньше никогда не баловался, мы тогда так и сказали полиции. Это было совершенно исключено. Ведь он же работал с молодежью и предостерегал ребят, чтобы они не пробовали никакой гадости, но полиция не стала в это вникать. Для полиции имело значение только то, что его не раз штрафовали за неосторожное вождение, и, найдя в его спортивной сумке эти поганые таблетки экстази, они сразу решили, что все ясно. — Тут ее глаза сузились в щелочки. — Но здесь что–то не сходится, потому что Деннис никогда даже не прикасался к этой мерзости. Иначе он потерял бы скорость реакции при вождении. Он эту дрянь ненавидел.
— Может быть, он соблазнился быстрым заработком, хотел продать их кому–то. Или сам решил попробовать. Если бы вы только знали, с чем нам, полицейским, приходится сталкиваться!
Морщинки у нее вокруг рта вдруг проступили резкими складками:
— Кто–то ухитрился его этим напичкать, и я хорошо знаю кто. Я еще тогда им сразу сказала.
Карл вынул блокнот:
— Вот как?
Ищейка в его душе насторожилась и повела носом, принюхиваясь, учуяв след.
— И кто же это был?
Камилла отошла к стене, оклеенной обоями начала шестидесятых годов, и сняла с гвоздика фотографию. Похожий снимок когда–то сделал отец Карла, когда Карл выиграл кубок по плаванию в Брёндерслеве, с гордостью запечатлев на память успех сына. На карточке Деннису было не больше десяти–двенадцати лет. В костюме для картинга у него был молодецкий вид, и он прямо светился от гордости, держа в руке маленький серебряный щиток.
— Этот вот. — Камилла ткнула пальцем в светловолосого парнишку, который стоял сзади, положив руку на плечо Денниса. — Не знаю почему, но они называли его Атомос. Они познакомились на картинге. Деннис был без ума от Атомоса, а Атомос был просто дрянь.
— Так значит, их знакомство продолжалось и после того, как оба стали взрослыми?
— Точно не знаю. Кажется, когда Деннису было лет шестнадцать–семнадцать, они разошлись, но в последние годы, насколько я знаю, снова встречались, потому что мама говорила об этом и была недовольна.
— И почему же вы думаете, что этот Атомос имеет какое–то отношение к смерти вашего брата?
Камилла с грустью посмотрела на карточку:
— Просто он был нехороший человек с уродливой душой.
— Странное выражение! Что вы имеете в виду?
— Что у него сильно не в порядке с головой. Деннис считал, что я говорю ерунду, но это действительно было так.
— А почему же ваш брат так с ним дружил?
— Потому что Атомос всегда поддерживал увлечение Денниса автомобильным спортом. К тому же он был немного постарше. Деннис смотрел на него как на старшего.
— Ваш брат задохнулся от собственных рвотных масс. Он проглотил пять таблеток, и содержание алкоголя в его крови составляло четыре целых и одну десятую промилле. Я не знаю его точного веса, но в любом случае он хватанул столько, что никому бы мало не показалось. Вы не знаете, были ли у него особые причины так напиться? Раньше с ним такого не случалось? Вы замечали в нем особую подавленность после аварии?
Она взглянула на Карла с тоской:
— Да, родители говорили, что эта авария очень сильно на него повлияла. Деннис был потрясающий водитель. Мало того что это вообще была первая авария в его жизни, а тут еще и погибший человек.
— По моим сведениям, Деннис дважды сидел в тюрьме за неосторожное вождение, а значит, вряд ли был таким уж потрясающим водителем.
— Ха! — воскликнула Камилла, бросив на Карла иронический взгляд. — Он никогда не был неосторожным. Если он и гонял по шоссе, то всегда смотрел, сколько впереди свободной дороги. Он никогда и не думал подвергать опасности чужую жизнь!
Сколько нарушителей общественного порядка никогда не дошли бы до преступления, если бы их родственники вовремя обратили внимание на их поведение! Скольким идиотам удавалось остаться безнаказанными благодаря любящим родственникам! Сколько тысяч раз Карл все это уже слышал: мой брат, мой сын, мой муж ни в чем не виноваты!
— Вы очень высоко ставите своего брата. Не кажется ли вам это немного наивным?
Камилла взяла его за руку и так близко придвинулась к нему лицом, что ее челка щекотала его кожу.
— Если ты по части следствия такой же слабак, как по части женщин, то можешь отсюда убираться! — прошипела она.
Пожалуй, едва ли она могла быть директорской секретаршей, подумал Карл, отодвигаясь.
— Мой брат ничего плохого не сделал, понял? — продолжала она. — И если ты хочешь продвинуться в том деле, над которым работаешь, то советую тебе обратить внимание на то, что ты сейчас получил. — С этими словами она поддала ему в пах и быстро отпрянула.
Произошедшая метаморфоза застала его врасплох. Она снова стала пушистой и ласковой, открытой и вызывающей доверие. Чем же она занимается, если у нее такие профессиональные навыки!
Нахмурясь, Карл шагнул в ее сторону:
— Если ты еще раз посмеешь тронуть мой прибор, я проколю твои силиконовые бомбы и заявлю, что ты сопротивлялась задержанию и угрожала стукнуть меня одним из кошмарных кубков своего братца. Когда на твоих запястьях защелкнутся наручники и ты в ожидании врача будешь сидеть, глядя в белую стену арестантского помещения в Хиллерёде, ты будешь очень жалеть о том, что применила этот прием. Продолжим наш разговор или ты хочешь еще что–то добавить насчет моего мужского достоинства?
Она не повела бровью. Даже не усмехнулась:
— Я только говорю, что мой брат ничего плохого не сделал, а тебе придется в это поверить.
У Карла опустились руки. Эту женщину ничем не проймешь.
— Ладно. Но как мне отыскать вашего Атомоса? — спросил он, предусмотрительно отодвинувшись подальше от женщины–хамелеона. — Ты действительно ничего больше не можешь о нем вспомнить?
— Он был на пять лет моложе меня, так что я им не интересовалась.
Карл криво усмехнулся. Поразительно, как с годами меняются вкусы!
— Какие–нибудь особые приметы? Шрамы, волосы, зубы? Нет ли в городе других людей, которые тоже его знали?
— Не думаю. Он был из приюта где–то на севере в Тисвиллелейе.
На секунду Камилла замерла в задумчивости, отвернувшись.
— По–моему, приют назывался «Годхавн». — Она взяла фотографию в рамочке и протянула Карлу. — Если пообещаешь вернуть, то можешь взять с собой, чтобы показать в приюте. Авось они смогут ответить на твои вопросы.
Остановив машину на звенящем от солнца перекрестке, Карл задумался. Отсюда можно направиться на север, в Тисвиллелейе, чтобы поискать кого–нибудь, кто помнил бы жившего там двадцать лет назад мальчика, которого называли Атомосом. Или можно повернуть на юг, чтобы в «Эгелю» поиграть в прошлое с Уффе. Ну а кроме того, можно съехать на обочину и, переключив мозги на режим автопилота, часок–другой вздремнуть. Последнее было особенно соблазнительно.
Но с другой стороны, если вовремя не вернуть фигурки из «Плеймобиля» на полку Мортена Холланда, есть риск лишиться квартиросъемщика, а тем самым и значительной доли тех поступлений, которые обеспечивали материальное благополучие Карла.
Поэтому он отпустил тормоз и повернул налево.
В «Эгелю» было время завтрака. Припарковывая машину, Карл ощутил разлитые в воздухе ароматы тимьяна и томатного соуса. Заведующего он застал одного за длинным столом красного дерева на террасе перед рабочим кабинетом. Как и в прошлый раз, тот был воплощением аккуратности: на голове козырек от солнца, салфетка за воротом, изысканные движения, которыми он клал в рот маленькие кусочки лазаньи, лежащей в углу тарелки. Этот человек был не из тех, кто предается мирским усладам. Однако о подчиненных его нельзя было сказать то же самое: несколько административных работников и сиделок в десяти метрах от начальника вели несмолкаемую болтовню над наполненными доверху тарелками.
Заметив показавшегося из–за угла Карла, все внезапно умолкли. Сразу же стало хорошо слышно в кустах хлопотливое порхание по–весеннему возбужденных пернатых строителей и доносившийся из окон столовой звон тарелок.
— Приятного аппетита! — произнес Карл и, не дожидаясь приглашения, подсел за стол заведующего. — Я пришел спросить, не известно ли вам, чтобы Уффе Люнггор в игре воспроизводил аварию, которая стала причиной его инвалидности. Карен Мортенсен, социальный работник из Стевнса, наблюдала такое незадолго до исчезновения Мереты Люнггор. Вы знали об этом?
Заведующий неторопливо кивнул и положил в рот очередной кусочек. Карл взглянул на тарелку. Очевидно, ему надлежало дождаться, когда законный монарх «Эгелю» соизволит вступить в разговор с одним из представителей простого народа.
— Есть об этом запись в карточке Уффе? — задал Карл следующий вопрос.
Заведующий снова кивнул, продолжая жевать так же неспешно.
— Повторялось ли это затем снова?
Заведующий только пожал плечами.
— Так повторялось или не повторялось?
Монарх только помотал головой.
— Я хотел бы сегодня повидаться с Уффе наедине. Всего лишь десять–пятнадцать минут. Это возможно?
На этот вопрос не последовало ответа.
Карл подождал, пока заведующий не покончил с едой, утер рот матерчатой салфеткой и языком очистил зубы. Взяв стакан с ледяной водой, он сделал глоток и только тогда поднял взгляд на собеседника.
— Нет. Вам нельзя видеться с Уффе наедине, — гласил ответ.
— Можно узнать почему?
Король удостоил вопрошавшего милостивого взгляда:
— Не кажется ли вам, что ваша профессия довольно далека от нашей? — Не дожидаясь, что ответит на это Карл, он продолжил: — Мы не можем пойти на такой рискованный шаг, который способен оказать негативное воздействие на ход развития Уффе, вот почему.
— Разве в его состоянии происходит какое–то развитие? Этого я не знал.
Тут на стол легла чья–то тень. Обернувшись, Карл увидел старшую сестру, которая приветливо кивнула ему, тотчас же пробудив представление о более человеческом отношении, чем то, на какое был способен заведующий.
Сестра властно взяла дело в свои руки:
— Я сама этим займусь. Мы с Уффе как раз собирались отправиться на прогулку. Я могу проводить господина Мёрка.
Карл впервые шел бок о бок с Уффе Люнггором, и теперь стало ясно, насколько тот высок ростом. Однако неуверенная осанка говорила о том, что он все время сидит сгорбившись за столом.
Старшая сестра взяла пациента за руку, но он, по–видимому, не обращал на это внимания. Когда они дошли до рощицы на берегу фьорда, он отнял руку и сел на траву.
— Он у нас любит смотреть на бакланов. Правда, Уффе? — спросила сестра, указав на колонию этих доисторических птиц, расположившуюся на полумертвых, загаженных деревьях.
— У меня тут есть с собой одна вещь, которую я хотел бы показать Уффе, — сказал Карл.
Она бдительно проследила, как он вынимает из пластикового пакета четыре человеческие фигурки и машинку из набора «Плеймобиль». Сестра быстро принимала решения, это он понял еще при первой встрече, но, возможно, все–таки была не настолько податливой, как он рассчитывал.
Женщина поднесла руку к эмблеме медицинской сестры, стараясь, вероятно, придать своим словам больше веса:
— Я знаю про тот эпизод, который описала Карен Мортенсен. Мне кажется, что повторить его снова — это не очень удачная идея.
— Почему?
— Вы хотите изобразить картину аварии и думаете, это пробудит в нем что–то живое?
— Да.
Сестра кивнула:
— Мне это тоже приходило в голову. Но, честно говоря, я не уверена.
Она было привстала, однако еще колебалась.
Карл осторожно положил руку на плечо Уффе и присел рядом на корточки. Глаза Уффе, в которых отражался блеск волн, светились безмятежным счастьем. Карл хорошо понимал его. Кому же не захотелось бы раствориться в чудесном мартовском просторе, особенно когда он полон такой ясной голубизны, как сегодня.
Затем Карл поставил на траву перед Уффе машинку из «Плеймобиля» и одну за другой рассадил по сиденьям фигурки. Папу с мамой спереди, а дочку и сына сзади.
Сиделка следила за каждым его движением. Возможно, придется прийти сюда как–нибудь еще раз и повторить эксперимент. Но сейчас Карл хотел убедить ее, но крайней мере, в том, что злоупотреблять доверием не собирается, а напротив, видит в ней союзницу.
— Тррр, — осторожно изобразил он звук мотора и стал возить машинку туда–сюда по траве перед Уффе, к великому смятению двух шмелей, кружащихся в танце над цветами.
Карл улыбнулся, заглядывая Уффе в лицо, и разгладил следы, оставленные машинкой. Именно это, казалось, больше всего заинтересовало Уффе — примятая и снова выпрямившаяся трава.
— Ну, Уффе, вот мы собрались и поехали — с Меретой, с папой и мамой. Ага, посмотри–ка, мы все тут. Смотри, как мы едем через лес! Видишь, как хорошо!
Карл поднял взгляд на стоящую перед ним женщину в белом. Она была напряжена, и в морщинках вокруг рта залегла тень сомнения. Он должен следить за собой и не слишком увлекаться. Если он повысит голос, она вздрогнет. Женщина гораздо сильнее заинтересовалась игрой, чем Уффе, — тот просто сидел, впитывая глазами солнечный блеск и не обращая внимания на окружающее.
— Осторожно, отец! — предостерег Карл тонким женским голосом. — Дорога обледенела, как бы не занесло! — На этих словах он подтолкнул машинку вперед. — Осторожно! Ту машину тоже занесло! Караул! Мы столкнемся!
Он изобразил визг тормозов и скрип металла. Тут Уффе обратил внимание на представление. Затем Карл опрокинул машинку, и фигурки вывалились на землю.
— Мерета, берегись! Берегись, Уффе! — воскликнул Карл тонким голосом.
Сестра наклонилась и взяла его за плечо.
— Я думаю, не надо, — сказала она, качая головой.
Еще секунда, и она схватит Уффе за руку и уведет прочь.
— Бабах! — гаркнул Карл и толкнул машинку; та покатилась по траве и перевернулась несколько раз, но Уффе не отреагировал.
— По–моему, он не воспринимает. — Карл знаком показал, что представление завершено. — У меня тут есть карточка, которую я очень хотел бы показать Уффе. Вы не против? На этом я закончу и не буду вас больше тревожить.
— Фотография? — переспросила она, глядя, как он вынимает пачку снимков из пластикового пакета.
Положив на траву снимки, которые ему одолжила сестра Денниса Кнудсена, Карл протянул руку с брошюрой из предприятия Даниэля Хейла так, чтобы она оказалась перед глазами Уффе.
Тот заметно заинтересовался — как обезьянка в клетке, после тысяч кривляющихся лиц увидевшая наконец что–то новое.
— Уффе, ты его знаешь? — спросил Карл, внимательно вглядываясь в лицо больного.
Единственным знаком могла стать любая мелочь, едва заметная дрожь ресниц. Если есть хоть малейшая возможность достучаться до затуманенного сознания брата Мереты, Карл должен внимательно следить, чтобы не упустить этот момент.
— Он приходил к вам, когда вы жили в Маглебю? Не этот ли человек приносил вам с Хелле письмо? Ты его помнишь? — Карл показал на блестящие глаза Хейла и его светлые волосы. — Это он?
Уффе смотрел на снимок без всякого выражения. Затем его взгляд переместился немного ниже и задержался на лежащих в траве фигурках.
Карл проследил за его взглядом и заметил, как зрачки Уффе внезапно сузились, а рот приоткрылся. Он был так же очевидно потрясен, как если бы его внезапно ударили чем–то тяжелым.
— Ну что, Уффе? Ты узнал его? Ты видел его раньше? — поторопился спросить Карл, быстро поднеся юбилейную фотографию с Деннисом Кнудсеном к его глазам. — Видел?
Карл спиной почувствовал, как сзади встала сиделка, но ему уже было все равно. Он хотел еще раз увидеть, как сужаются зрачки Уффе. Было чувство, будто в руках у него наконец оказался ключ, только неизвестно, к какой двери он подходит.
Но Уффе уже спокойно смотрел перед собой пустым рассеянным взглядом.
— По–моему, пора остановиться, — раздался голос сиделки.
Она осторожно придержала Уффе за плечи. Может быть, Карлу не хватило всего каких–нибудь двадцати секунд. Не исключено, что он достучался бы до Уффе, если бы они были с ним одни.
— Вы не заметили его реакцию?
Она покачала головой. Чертово невезение!
Карл положил фотографию в рамке на землю, где лежали все остальные, привезенные из Скевинга.
И в этот момент Уффе забеспокоился и пришел в движение. Сначала его словно ударило в корпус, и он резко выставил вперед плечи, будто в попытке прикрыть грудную клетку, затем дернулась правая рука и, согнувшись под прямым углом, прикрыла диафрагму.
Сестра бросилась успокаивать Уффе, но тот не обращал на нее внимания. Его дыхание сделалось быстрым и поверхностным. Карл и сестра одновременно услышали это короткое дыхание, и женщина стала громко требовать, чтобы Карл перестал. Но в этот миг Карл и Уффе были одни. Уффе из своего мира нащупывал путь в мир Карла. Карл видел, как глаза больного медленно расширяются. Они распахивались, как механизм затвора старинной фотокамеры, вбирая в себя окружающее пространство.
Уффе снова взглянул вниз, и на этот раз Карл проследил за его взглядом, пока тот не уперся в траву. Сейчас сознание Уффе полностью включилось.
— Так ты действительно знаешь его? — спросил Карл и поднес к глазам Уффе фотографию, запечатлевшую Денниса Кнудсена на серебряной свадьбе его родителей.
Но Уффе отмел ее в сторону, отмахнувшись, словно обиженный ребенок, и начал издавать звуки, похожие не столько на младенческое лепетание, сколько на те, которые можно слышать от задыхающегося астматика. Дыхание его стало почти свистящим, и сиделка крикнула Карлу, чтобы он уходил.
Карл снова проследил за взглядом Уффе. На этот раз не могло быть никаких сомнений: тот смотрел на другую фотографию из принесенного Карлом набора. На снимок Денниса Кнудсена с его приятелем Атомосом, который стоял сзади, обнимая Денниса за плечи.
— Что? Он вот так должен выглядеть? — сказал Карл, указывая на юного Денниса в костюме для картинга.
Но Уффе смотрел на юношу за спиной Денниса. Карл ни у кого еще не встречал такого намертво впившегося взгляда. Казалось, мальчик на фотографии так завладел душой Уффе, словно эти глаза со старого снимка прожигали смотревшего насквозь, в то же время возвращая к жизни.