Герцог де Бофор, глава недовольных и фрондеров, пресловутый «Базарный король», народный бог, который столько раз мановением руки сотрясал столицу, подобно гиганту, потрясающему недрами земли, теперь усердно следовал за королем повсюду, а когда принц Конде во время стола прислуживал их величествам, де Бофор, помогая ему, принимал из его рук блюда и тарелки.

Целый месяц прошел в празднествах, в прогулках, в балах и спектаклях, как вдруг это доброе согласие, которое по выражению одного из современных авторов, напоминало о золотом веке, расстроилось ревнивыми подозрениями молодой королевы. В один прекрасный день она бросилась в ноги Анне Австрийской, говоря с глубоким отчаянием, что король влюблен в ее королевское высочество. На такое же жаловался брат короля, но теперь дело было сложнее, поскольку Луи XIV — не Букингем и услать его за Ла-Манш было невозможно. Действительно, французский двор, всегда славившийся щегольством и волокитством, превзошел себя в этом со времени прибытия супруги его высочества. Король, как заметили молодая королева и герцог Орлеанский, чрезвычайно старался угодить Генриетте. Ее высочество и маленький ее двор, состоявший из фрейлин Креки, Шатийон, Тонней-Шарант, де ла Тремуйль и Лафайет, частенько прогуливались, что, по-видимому, делали для себя, и король своим участием в этих прогулках, казалось, желал не столько себе, сколько им доставить удовольствие. Например, в жаркое время герцогиня Орлеанская каждый день ездила купаться; по причине жары она отправлялась в карете, а возвращалась верхом в сопровождении всех своих дам, щегольски одетых, в сопровождении короля и придворной молодежи, а после ужина все садились в коляски и в сопровождении музыки прогуливались ночью по берегу.

Фуке ломал голову над вопросом, откуда король берет деньги на свои расходы и все ждал, когда Луи XIV обратится к его кассе, после чего министр взял бы над ним власть. Но король владел миллионами Мазарини и на них тешил в Фонтенбло супругу своего брата. Жалоба, сделанная с двух сторон, обеспокоила Анну Австрийскую, тем более, что она уже знала о любви короля к ее высочеству и королева-мать обещала поговорить об этом с принцессой. Но Генриетта, почувствовавшая освобождение от продолжительной и строгой опеки своей матери, вовсе не хотела опеки со стороны свекрови и не приняла ее советов, а, зная ненависть королевы и королевы-матери к графине Суассонской, за которой король некогда ухаживал, свела с ней дружбу и вскоре сделала ее своей наперсницей.

Разумеется, дела приняли неблагоприятный оборот, а оскорбительные намеки отравляли существование; неприязнь между королевой-матерью и принцессой Генриеттой день ото дня усиливалась и холодность мало-помалу вкрадывалась в отношения между королем и братом. Все это кончилось самым соблазнительным разрывом, когда королю и принцессе пришла мысль, поданная, как полагают, графиней Суассонской, прикрыть раздражающую любовь другой, которую можно было бы допустить; королю предложили для прикрытия преступной страсти представиться влюбленным в м-ль де Лавальер, камер-юнгфершу ее высочества, молодую особу, не заслуживавшую, впрочем, особого внимания.

Луиза Франсуаза ла Бом ле Блан де Лавальер, дочь маркиза, родилась в Туре 6 августа 1644 года и в это время ей не было полных 17 лет. Блондинка с карими, выразительными глазами, с лицом, имевшим следы оспы, она не имела ни красивой груди, ни красивых плеч; руки у нее были тонки и некрасивы и она слегка прихрамывала после вывиха, случившегося на седьмом году и плохо выправленного. Впрочем, Луиза отличалась добротой и чистосердечием. При дворе у нее не было обожателей, кроме молодого де Гиша, который, однако, ни в чем не преуспел. Говорили также о виконте де Бражелоне, но и самые злые языки полагали эту любовь вполне детской. Такова была особа, которую предлагали заклать в жертву не то чтобы приличиям, но чувствам короля, королевы, его высочества и принцессы. Однако никто не знал того, что эта девушка, которую Луи XIV никогда не замечал, с давнего времени питала к королю тайную любовь, любовь, которая сделала ее нечувствительной к искательствам молодых придворных и даже блистательного графа де Гиша.

Скажем еще несколько слов об этой бедной Луизе де Лавальер, единственной, которая любила короля, как говорит г-жа Моттвиль, «для него самого». Г-жа Лавальер, ее мать, вышла вторым браком за Сен-Реми, метрдотеля Гастона Орлеанского, исследовавшего однажды фармакологические свойства своего жезла. М-ль де Лавальер, не занимая никакой должности при дворе Гастона в Блуа, жила в нем. Здесь-то она и подружилась с м-ль де Моитале, которая затем сыграла большую роль в ее печальной судьбе. Однажды разнесся слух, что король, отправляясь встречать инфантину, заедет в Блуа, и понятно, проезд его стал событием для роя девушек, весьма скучавших при дворе герцога Орлеанского. Сколько из этикета, столько же из кокетства, молоденькие провинциалки нарядились в лучшие платья, и какова же была их досада, когда устаревший покрой и вышедшие из моды ткани возбудили насмешки разодетых надменных парижанок из свиты короля! Не смеялись лишь над м-ль де Лавальер, поскольку на ней было надето простое белое платье, зато она осталась попросту незамеченной. Однако молодой, красивый и богато одетый король произвел на Луизу впечатление и светлое воспоминание о нем осталось в ее памяти.

Вскоре после этого герцог Орлеанский умер, а герцогиня объявила, что намерена оставить Блуа и переехать в Версаль. Сен-Реми лишился места, а Луиза потеряла своих подруг и надежду на будущие милости герцогини. Известно, что ничтожные обстоятельства оказывают порой решающее влияние на жизнь — отчаяние девушки было замечено г-жой Шуази и она обратилась к ней:

— Что такое, моя милая? Неужели вам так скучно оставаться в Блуа? Луиза не в силах была ответить, и г-жа Шуази, пожав ей руку, сказала:

— Ну, не стыдитесь высказать свои желания, дитя мое. Сочли бы вы за счастье ехать вслед за своей подругой Монтале и поступить вместе с ней ко двору принцессы Генриетты, который теперь создается?

— Ах, сударыня! — вскричала Луиза. — Это было бы для меня величайшим счастьем!

— В таком случае, — пообещала г-жа Шуази, — будьте спокойны! Штат дома принцессы еще не заполнен, и я поговорю о вас.

Де Лавальер очень обрадовалась обещанию, но когда прошло две недели после отъезда г-жи Шуази, а потом еще две, она решила, что о ней забыли, как вдруг пришло известие, что просьба де Лавальер принята и молодой фрейлине дается восемь дней сроку для вступления в должность.

Луиза приехала в Париж спустя несколько дней после бракосочетания принцессы Генриетты, а так как она не блистала ни внешностью, ни именем, ни состоянием, ее присоединение ко двору произвело мало действия, за исключением графа де Гиша, который отобрал свое сердце у м-ль Шале и предложил м-ль де Лавальер. Однако, как мы уже говорили, она думала о короле.

Судьба уступила тайному желанию Луизы, и выбор принцессы Генриетты пал на нее. Как велика была радость девушки, когда она увидела внимание короля! С другой стороны, в этом юном, совершенно невинном сердце, неиспорченном уме было столько очарования, прелести и простоты, что притворная любовь короля перешла сначала в нежное сочувствие, а затем и в истинную любовь. Двое потеряли много от этой любви, которая вскоре перестала быть тайной — граф де Гиш и ее королевское высочество. Они скоро поняли друг друга, и между графом и принцессой родилась страсть, которая продолжалась всю их жизнь.

Возвратимся к королю. Чувство, которое он питал к м-ль де Лавальер, стало настоящим, и Луи XIV рядом с Луизой был почтительнее, чем с королевой. Так, во время грозы, король, укрывшись вместе с Луизой под деревом, почти два часа, пока продолжалось ненастье, стоял со шляпой в руке. Особенные подозрения в отношении этой любви возбуждало то, что король соблюдал предосторожности — он, например, перестал видеться с Луизой во время дневных прогулок герцогини и только во время вечерних подходил к ее коляске.

Чтобы выразить вполне свои чувства король начал писать стихи; стихи Карла IX остаются до сих пор образцами прелести и вкуса, и мы предоставляем читателю судить о творчестве Луи XIV.

В одно прекрасное утро возлюбленная короля получила букет со следующим мадригалом:



Allez voir eel objet si charmant et si doux,

AHez, petites fleurs, mourir pour cotte belle;

Mille amante voudraient bien en faire autant pour elle,

Qui n\'en auront jamais le plaisir comme yous.



To есть:



Цветочки милые, к красавице идите

И на груди ее вы сладостно умрите;

Как многие из нас пожертвовали ей,

Когда б могли, как вы, всей жизнию своей.



Эти первые пробы понравились Луи XIV. При своем могуществе он, видимо, решил, что стоит захотеть, он станет поэтом, и за первым мадригалом последовали другие. А уже на второй он получил ответ на том же языке поэзии:



Je lessens un plaisir extreme

De penser a vous nuit et jour;

Je vis plus en vous, qu\'en moi-meme,

Mon seul soin est de vous faire ma cour;

Les plaisirs, sans ce que Ion aime,

Sont autant de larcins, que Ion fait a l\'amour.



To есть:



Мое верховное блаженство составляет

И день и ночь о вас единственно мечтать;

Живу я не собой, меня одушевляет

Одна забота — вам отраду доставлять;

Те удовольствия, которые вкушают

Без друга, у любви покражу составляют.



Трудно сказать, чем бы закончилась эта поэтическая переписка, если бы не одно довольно любопытное обстоятельство. Луи XIV находил свои стихи превосходными и, по всей вероятности, м-ль де Лавальер была с ним одного мнения, но для самолюбия поэта этого было недостаточно. Однажды утром, сочинив новый мадригал, король остановил маршала Граммона и, уведя его к окну, сказал:

— Маршал! Я хочу показать вам стихи.

— Стихи? — очень удивился маршал. — Мне?

— Да, вам. Я желаю знать ваше мнение.

— Извольте, государь, — и маршал нахмурился, поскольку не слишком любил поэзию.

Король или действительно не заметил настроения Граммона, или притворился, и прочитал следующее:



Qui les saura, mes secretes amours?..

Je me ris des soup ?ons, je me ris des discours.

Quoique Ion parle, et que Ion cause,

Nul ne saura mes secretes amours,

Que celle qui les cause.



To есть:



Никто моей любви таинственной не знает;

Догадки же меня смешат и потешают;

Кто что ни говорит и кто что ни болтает,

Никто моей любви таинственной не знает;

Одна лишь знает та, кто мне ее внушает.



— Ба! — выразил свое отношение маршал Граммон. — Однако кто мог написать подобные стихи?

— Так вы, маршал, находите, что они нехороши? — Автор заволновался еще больше.

— Очень нехороши, ваше величество! — отрезал по-военному Граммон.

— Ну, маршал, — засмеялся Луи XIV, — стихи эти сочинил я, но будьте спокойны, ваша откровенность меня вылечила. Других стихов я уже не напишу!

Маршал, смущенный, ушел. Король сдержал слово, но принялся за прозу, что является делом также нелегким. Поэтому, когда однажды ему срочно понадобилось написать Луизе и одновременно идти на Совет, он поручил г-ну Данжо написать вместо себя. По окончании Совета новый секретарь представил написанное им, и король признал, что сам не написал бы лучше. С этого дня Данжо служил королю секретарем в переписке с м-ль де Лавальер, и, пользуясь этим, мог теперь направлять к возлюбленной по два — три письма в день. Бедная Луиза стала затрудняться с ответами, но, к счастью, ей вдруг пришла светлая мысль поручить тому же г-ну Данжо писать королю вместо себя. Данжо согласился и на это, так что писал и отвечал самому себе, что продолжалось целый год, пока, наконец, Луиза в минуту откровенности, не призналась королю, что нежные письма, которые он приписывает ее сердцу и уму, написаны г-ном Данжо. Король расхохотался и в свою очередь признался, что его страстные послания принадлежат тому же автору. Луи XIV по достоинству оценил талант и скромность Данжо, столь редкую при дворе, и сочинитель составил себе счастье.

В то время, когда фаворитка возвышалась наперекор всему и притом более своей любовью, нежели любовью короля, назревала великая катастрофа — падение Никола Фуке, о котором кардинал, рекомендуя его королю, будто бы одновременно и предостерегал. Никто не может достоверно сказать, давал ли такие советы королю Мазарини, но очевидно, что Фуке сам подготовил свое падение.

Если мы хорошо обрисовали характер этого министра финансов, то читатель должен знать, сколько гордости, тщеславия и деспотизма было в Фуке, который надеялся деньгами подчинить себе короля, подобно тому, как он привлекал к себе этим средством писателей и женщин. Разнесся слух, что будто бы Фуке был также влюблен, а может быть и теперь, в м-ль де Лавальер и что после того, как король стал оказывать ей внимание, он вместо того, чтобы отступиться, как того требовало если не почтение, то благоразумие, предлагал ей через г-жу Дюплесси Бельевр 20 000 пистолей за любовную связь. Когда слух дошел до самого короля, он решил узнать истину от м-ль де Лавальер, которая уверяла, что это все не правда. Однако тяжелое чувство осталось в душе короля. Впрочем, не один король имел причины быть недовольным Фуке; к их числу относил себя и г-н Лег, который заключил тайный брак со старой нашей знакомой г-жой де Шеврез. Он убедил свою жену наговорить как можно более королеве-матери, и та пригласила Анну Австрийскую к себе в Дампьер, где присутствовали также Летелье и Кольбер. Было условлено, что Анна Австрийская выяснит мнение своего сына относительно министра финансов.

С некоторого времени король отказывал матери почти во всем, о чем она просила, и принял ее довольно сурово, когда она явилась к нему с увещаниями насчет любви к принцессе Генриетте, супруге его брата. Уступая своим собственным настроениям, Луи XIV был рад уступить королеве-матери, и они решили арестовать министра, для чего назначалась поездка в Нант, где предполагалось произвести арест и одновременно намечалось овладеть замком Бель-Иль, который, как говорили, министр недавно купил и сильно укрепил.

Между тем Фуке, посмеиваясь над скудными фонтенблоскими увеселениями, решил показать Луи XIV пример роскошной жизни, и пригласил двор в замок Ле-Во, который стоил 15 000 000. 17 августа 1661 года король прибыл в замок в сопровождении отряда мушкетеров под командой д\'Артаньяна; присутствовали знатнейшие лица Франции и государственные сановники. Этот праздник, в продолжение которого предполагалось поставить пролог «Пелиссона» и комедию Мольера, был описан Лафонтеном и воспет Бенсерадом. Надо сказать, что Фуке ранее Луи XIV открыл публике талант Лафонтена и Мольера.

Король был встречен у ворот замка гордым его владельцем и в одно мгновение великолепные аллеи, лужайки, лестницы заполнились кавалерами и дамами высшего общества. На великолепной сцене залитых солнцем деревьев, каскадов, цветов, среди любовных сцен между женщинами в роскошных платьях и кавалерами, одетыми не менее роскошно, шутливых разговоров, клятв и сумасбродств великая ненависть замышляла великое мщение.

Если бы падение Фуке не было уже решено, оно было бы решено в замке Ле-Во. Тот, кто избрал своим девизом «Nee pluribus impar», не мог вынести, чтобы кто-то так блистал — никто во всем королевстве не должен никогда сравняться с королем в роскоши, славе и любви! Но никто из присутствующих не мог проникнуть в сердце короля, уже вынесшего приговор подданному, который принимал своего монарха так, как тот не смог бы принять своего подданного.

В замке было множество фонтанов, поскольку Фуке купил и срыл пять деревень, чтобы провести воду за пять лье в свои мраморные водоемы. Эти чудеса, изобретенные в Италии, были почти неизвестны тогда во Франции, где знали только отдельные гидравлические опыты, сделанные Анри IV. Гости переходили от удивления к изумлению, от изумления к восторгу, а ненависть короля усиливалась.

Наконец, наступил вечер, и при появлении на небе первой звезды раздался звон колокола, после чего все фонтаны затихли, а с ними дельфины, божества, нимфы, животные и чудовища, созданные воображением, прекратили свое шумное и влажное дыхание. Последние капли водометов, падая, возмущали в последний раз поверхность прудов и малу-помалу все пришло в спокойствие, которое должно было продолжиться, по воле короля, вечно.

Однако, очарование следовало за очарованием, столы опускались с потолков, раздавалась неизвестно откуда музыка, а десерт явился в виде движущейся горы конфет, которая сама собой остановилась среди пирующих.

Во время обеда Луи XIV разговорился с Мольером о содержании комедии «Les Facheux», и автор пересказал ее сюжет. После обеда Луи XIV позвал Мольера и велел ему спрятаться, а потом пригласил де Сойекура, самого искусного охотника, первого при дворе шута и краснобая. Король поговорил с ним минут десять и отпустил, после чего появился Мольер со словами: «Государь, я понял».

Луи XIV в сопровождении Фуке отправился осматривать комнаты замка. Ничего подобного он еще не видел: картины гениального живописца, которого король не знал, великолепную архитектуру, сочиненную неизвестным, прекрасные сады, устроенные кем-то. Министр старался обратить внимание короля на все, полагая поразить его воображение, но возбуждал при этом более зависть.

— Как зовут вашего архитектора? — спросил король. — Лево, — ваше величество. — А вашего живописца? — Лебрен. — А вашего садовника? — Ленотр, ваше величество.

Луи XIV твердо запомнил эти три имени и пошел далее, уже думая о будущем Версале. Идя по галерее, король поднял голову и увидел герб Фуке, изображенный на всех четырех углах и поражавший его не раз наглостью — векша с девизом «Куда я не заберусь?» Король призвал д’Артаньяна, но об этом узнали королева и м-ль де Лавальер, сообразившие, что сейчас последует арест гостеприимного хозяина. Они немедленно пошли к Луи XIV и, живо изобразив неприличие неблагодарности, уговорили его подождать еще несколько дней.

Двор собрался в театре, устроенном в конце аллеи, усаженной прекрасными елями. Король остался очень доволен комедией, особенно тем восхищением, которое вызвала у всех сцена с охотником, тем более, что уже разнесся слух, что сам король придумал сцену и показал автору образец. После представления был блистательный фейерверк и начался бал, на котором король протанцевал несколько туров куранты с де Лавальер, еще более прелестной от мысли, что не допустила короля, своего обожателя, совершить низкий поступок.

В три часа утра начался разъезд гостей. Фуке провожал Луи XIV до самых ворот.

— Милостивый государь! — сказал король, расставаясь с хозяином. — Теперь я не осмелюсь уже принимать вас

У себя, поскольку мои помещения покажутся вам слишком бедными!

Чтобы арестовать Фуке показалось необходимым отнять у него должность генерал-прокурора парламента. Междоусобные войны, в течение которых парламент неоднократно потрясал трон, только что кончились; заставить комиссаров обвинить без очевидных оснований одного из главных чиновников, значило оскорбить парламент; поручить самому парламенту преследовать Фуке значило лишить себя в какой-то степени удовольствия мести, и Луи XIV применил хитрость. Он обходился с Фуке так же хорошо, как и прежде, и как приходило время представления к ордену Св. Духа, он, в присутствии своего министра финансов, повторял много раз, что не делает кавалерами этого ордена ни одного из приказных людей, ни даже канцлера Франции, ни президента парижского парламента и ни одного из статс-секретарей. В общем, Луи XIV заговорил с гордостью, и Фуке, ослепленный перспективой стать кавалером ордена Св. Духа, продал свою должность де Гарлею. После этого только и говорили, что о путешествии в Нант, которое король всячески старался ускорить.

Через 12 дней после праздника в замке Ле-Во, то есть 29 августа, король выехал из Фонтенбло. Ничто не намекало на настоящую цель путешествия, которое совершалось с каким-то даже подъемом и о котором, по повелению короля, его камергер герцог де Сент-Эньян послал обеим королевам донесение в стихах.

За несколько дней до отъезда король приказал статс-секретарю Бриенну взять в Орлеане судно и плыть вниз по Луаре в Нант, где находились государственные чины, чтобы прибыть туда до него. Накануне Бриенн виделся с Фуке, который пережил трехдневную лихорадку и выздоравливал. Бедный министр уже начинал догадываться о своей участи и обратился к статс-секретарю:

— Зачем король едет в Нант? Не известно ли это вам, г-н Бриенн?

— Да нет, — ответил Бриенн.

— И ваш отец ничего не говорил вам?

— Нет, ничего.

— А не для того ли, чтобы овладеть Бель-Илем?

— На вашем месте я бы этого опасался, полагая такое предположение основательным, — согласился Бриенн.

— Маркиз Креки, — продолжал Фуке, — говорит мне то же, что и вы, и г-жа Дюплесси-Бельевр подтверждает… Я нахожусь в большом затруднении и не знаю, на что решиться… Нант! Бель-Иль! Нант, Бель-Иль!..

Повторив эти названия несколько раз, Фуке продолжил:

— А не убежать ли мне? Но, может быть, они очень обрадуются, если я это сделаю? Не скрыться ли мне? Однако это нелегко, поскольку какой государь, какое государство, кроме, разве, Венецианской республики, осмелится принять меня под свое покровительство. Вы видите, любезный Бриенн, мое затруднительное положение? Скажите мне или напишите мне все, что услышите о моей участи… И, пожалуйста, сохраните мой секрет!

С этими словами Фуке со слезами на глазах поцеловал Бриенна. Бриенн уехал в Орлеан, где сел на барку вместе с Парисом, секретарем казначея запасной казны Жанена и своим секретарем Аристом. Когда они подъезжали к Ин-гранду, Фуке вместе со своим другом де Лионем обогнали их на большом многовесельном судне. Минуту спустя появилось другое судно, плывшее также с большой скоростью — на нем находились Летелье и Кольбер. Тогда секретарь Бриенна, указывая на два, словно соревновавшиеся корабля, сказал:

— Вы видите эти два судна? Одно из них непременно потерпит крушение у Нанта!

Все три корабля прибыли в Нант в тот же вечер, опередив короля только на день. Король приехал в Нант на почтовых в сопровождении принца Конде, Сент-Эньяна, герцога Жевра, начальника конвоя, Пюйгилема, будущего герцога де Лозена, начинавшего входить в милость государя, и маршала Вильруа. Д\'Артаньян с отрядом мушкетеров и главный начальник телохранителей де Шавиньи со своей командой уже ожидали прибытия государя.

Его величество подъехал к Нантскому замку и встретил Бриенна. Король оперся на руку секретаря и начал подниматься вверх по лестнице.

— Я вами доволен, Бриенн, — сказал он, — вы не дремали. А Летелье приехал?

— Да, ваше величество, — ответил Бриенн, — министр финансов тоже. Они обогнали меня у Ингранда. Мы прибыли сюда вчера довольно поздно.

— Очень хорошо! — подытожил Луи XIV. — Скажите Бушера, чтобы он явился ко мне.

Бушера был управителем его величества в Бретани. Луи XIV долго говорил что-то на ухо управителю, а потом обратился к Бриенну:

— Пойдите и узнайте о здоровье Фуке и сообщите мне, как он чувствует себя после дороги.

— Государь! — сказал Бриенн. — Завтра, если я не ошибаюсь, день его лихорадочного припадка.

— Да, я знаю это, — холодно заметил король, — поэтому-то и хочу поговорить с ним сегодня.

Бриенн вышел и встретил на полдороги Фуке. Он передал слова короля.

— Хорошо, — сказал Фуке, — вы видите, что я и без того шел к его величеству.

На другой день король снова послал Бриенна к министру. В день лихорадочного приступа Фуке лежал в постели, опершись спиной на груду подушек, покрытых зеленым дама, и дрожал от болезни, но, казалось, был совершенно спокоен.

— Ну, — весело обратился он к посланнику, — что скажете, любезный Бриенн?

— Я пришел, как и вчера, от его величества, — сказал Бриенн, — узнать о вашем здоровье.

— Если бы не лихорадка, — посетовал больной, — я чувствовал бы себя очень хорошо. Я спокоен духом и завтра надеюсь быть вне всякого сомнения. Скажите, что говорят в замке и при дворе?

Бриенн пристально посмотрел на Фуке и ответил:

— Говорят, что вас собираются арестовать.

— Не верьте, любезный Бриенн, — возразил министр, — не верьте! Хотят арестовать Кольбера, а не меня!

— Уверены ли вы в этом?

— Как нельзя более, — заявил Фуке, — я сам давал приказание отвезти его в замок Анжер, а Пелиссон уже заплатил работникам за приведение этой тюрьмы в состояние, безопасное в смысле нападения.

— Желаю, чтобы вы не обманулись, — закончил Бриенн.

Вечером Бриенн опять пришел к министру от имени короля. Фуке чувствовал себя лучше и по-прежнему был спокоен. По возвращении секретаря Луи XIV долго расспрашивал его о здоровье министра. «Но по всем этим расспросам, — пишет Бриенн, — я видел, что министру конец, тем более что король больше не называл его г-ном Фуке, а только Фуке».

Наконец король сказал Бриенну:

— Идите и отдохните, а завтра в 6 утра вам надобно быть у Фуке и привести его ко мне, поскольку я собираюсь на охоту.

На другой день, в 6 утра Бриенн явился к министру, но тот, предупрежденный о желании короля с ним поговорить, был уже в замке. Все было готово для ареста, и король, зная, что у министра при дворе много друзей, в том числе, начальник королевского конвоя герцог Жевр, поручил арест д’Артаньяну, человеку исполнительному, чуждому всяких интриг, который служил в мушкетерах 33 года и знал лишь исполнение долга. Расставшись с королем, Фуке пошел по коридору, где встретил герцога ла Фейяда, относившегося к числу его друзей. Герцог тихо сказал:

— Берегитесь! Относительно вас отдан соответствующий приказ

На сей раз Фуке принял совет без возражений — как ни был скрытен король, он показался ему странным, несколько встревоженным, и поэтому Фуке, выйдя во двор, вместо того, чтобы сесть в свою карету, сел в карету одного из своих друзей с намерением бежать. Однако д’Артаньян, не спускавший глаз с кареты министра, быстро понял, в чем дело, и поехал за другой, которая уже поворотила на боковую улицу. Догнав ее, д’Артаньян арестовал Фуке и пересадил в карету с железными решетками, заблаговременно приготовленную.

Фуке привезли в один дом, где обыскали и подали бульон. При аресте министр воскликнул: «Сен-Манде! Ах, Сен-Манде!» Действительно, в его доме в Сен-Манде нашли бумаги, в которых заключались главные улики.

Когда Бриенн вернулся, он увидел Фуке у ворот замка в арестантской карете, окруженной мушкетерами. Войдя в переднюю, секретарь нашел в ней герцога Жевра, предавшегося отчаянию и не из-за того, что арестовали его друга, но из-за того, что не ему поручили арест.

— Ах! — восклицал он. — Король обесчестил меня! По его повелению я арестовал бы и отца своего, а лучшего друга тем более! Неужели король сомневался в моей верности? В таком случае пусть велит отрубить мне голову!

В кабинете короля бледного и расстроенного Лионя утешал сам Луи XIV:

— Послушайте, Лионь, — говорил он. — Фуке виновен лично. Вы были его другом, я это знаю, но я доволен вашей службой. Бриенн, продолжайте по-прежнему принимать от г-на Лионя мои тайные приказания! Наше неблаговоление к Фуке не имеет к нему никакого отношения!

В тот же день Фуке был перевезен в ту самую тюрьму, которую он приготовил для Кольбера, а Луи XIV уехал в Фонтенбло. Охота короля закончилась.

По возвращении короля де Лавальер в восторге, что она вновь его видит, отдалась, и это было последнее сопротивление, которое Луи XIV преодолел в своем королевстве. Арест Фуке воспринимался всеми как дело важное, но это было еще важнее, чем выглядело. Это было не только обнаружением скрытой ненависти короля, не только изъятием огромных богатств, не только арестом видного человека, долженствующего умереть в неизвестности в какой-нибудь мрачной тюрьме — нет! Это было борьбой королевской власти с властью административной, это было более, чем падение министра, это было падением прежней системы министериализма. Арест и процесс Фуке всем известны. Что ни говорила бы угрюмая и брюзгливая опытность, но тот, кто сеет благодеяния, не всегда пожинает неблагодарность. Фуке имел много друзей и некоторые, конечно, его оставили, но были и верные, а к чести наук нужно сказать, что Севинье, Мольер и Лафонтен были в числе последних. Мало того, приверженцы Фуке не ограничились лишь тем, что превозносили его в похвалах, они нападали и на его врагов. Не смея злословить по поводу короля, они принялись за Кольбера. Гербом Кольбера был уж, Фуке — векша; такие иероглифические гербы подарил им случай. Некто изобрел ящики с сюрпризом — из-под второго дна выскакивал уж и жалил до смерти векшу; эти ящики быстро вошли в моду и обогатили изобретателя. Поскольку Фуке имел друзей преимущественно среди ученых людей, то именно они нападали на Кольбера с наибольшим ожесточением, усугубляемым тем, что этот деятель был любимцем Мазарини.

Впоследствии в гербе Кольбера было сделано небольшое изменение: уж выползает из освещаемого солнцем болота и девиз — «Из солнца и грязи».

ГЛАВА XXXV. 1661 — 1666

Рождение дофина. — Состояние умов в это время. — Первая ссора короля с Лавальер. — Лавальер удаляется к кармелитским монахиням в Шайо. — Примирение. — Начало Версальского дворца. — «Элидская принцесса». — «Тартюф». — Пожалование кавалерам ордена св. Духа. — Голубой кафтан. — Могущество Франции. — Лавальер родит дочь и сына. — Подробности о герцоге ла Мейльере. — Ботрю. — Анекдоты о Ботрю. — Болезнь королевы-матери. — Герцогиня Орлеанская. — Генриетта и граф де Гиш. — Ссора и примирение. — Кончина Анны Австрийской. — Суждение о ее характере и образе жизни.

Королева разрешилась от бремени 1 ноября в 12 часов дня в Фонтенбло. Придворные беспокойно прохаживались по овальному двору, так как королева уже целые сутки мучилась родами, как вдруг король открыл окно и закричал:

— Господа! Королева родила сына!

Луи XIV находился в истинно королевском расположении духа: Пиренейский договор положил конец великим войнам; Мазарини, его стеснявший, умер; Фуке, бросивший на него тень, пал; королева, которую он не любил, родила ему сына; де Лавальер, которую он любил, обещала ему блаженство. Итак, везде было спокойно и поэтому можно было беспрепятственно предаться увеселениям, число которых Луи XIV постоянно увеличивал.

Оппозиция дворянства, бывшая со времен Франсуа II источником многих бедствий для Франции, была уничтожена; оппозиция парламента, со времен Матье Моле грозившая Парижу волнениями, исчезла; оппозиция народа, которая с учреждением общин то тайно, то открыто противодействовала верховной власти, успокоилась. Оставалась только оппозиция ученых.

В то время, впрочем, как и всегда во Франции, существовали две литературные школы, делившиеся по соображениям чисто политического характера. Старая, фрондистская, состояла из Ларошфуко, Бюсси-Рабютена, Корнеля и Лафонтена; новая, роялистская — из Бенсерада, Буало и Расина.

Ларошфуко обнаружил свою оппозицию в «Максимах», Бюсси-Рабютен — в «Любовной истории галлов», Корнель — в своих трагедиях, Лафонтен, соответственно, — в баснях, Бенсерад, Буало и Расин все расхваливали. Г-жа де Севинье являла собой нечто среднее, поскольку, не любя Луи XIV, им восхищалась и, не смея признаться в своей антипатии к новому двору, постоянно обнаруживала свои симпатии к старому.

Религиозная война, которая впоследствии снова вспыхнула с такой неволей с одной стороны и с таким ожесточением с другой, пока тихо тлела, и кальвинисты мало-помалу лишались льгот, дарованных им Нантским эдиктом. Со времени взятия Ла-Рошели у них не было более ни укреплений, ни организованного войска, но вместо прежней открытой оппозиции, обнаруживавшейся выстрелами из пушек, развивалось тихое, скрытное, но живое противодействие — распространение прозелитизма, который питался старыми соками кальвинизма и поддерживался родственными чужеземными сектами. Но невидимая для глаз, эта опасность была понятна для ума в будущем, точнее, она чувствовалась инстинктивно, как по легкому колебанию земли можно заключить, что она служит могилой заживо погребенного гиганта.

Однако, в целом, в королевстве все было спокойно, и ничто не мешало любви и удовольствиям Луи XIV. Все празднества давались в честь де Лавальер, которая оставалась любовницей короля, а обе королевы служили лишь предлогом. Луи XIV, организуя бесконечные праздники, преследовал две цели: кроме прославления своей богини, он увеличивал королевскую власть и ослаблял дворянство. В самом деле, для поддержания роскошной жизни большая часть дворян или проживала свои родовые имения, или, не имея такового, входила в долги, а разорившись, все попадали в совершенную зависимость от короля. С другой стороны, по множеству иностранцев, съезжавшихся в Париж на праздники, казна получала суммы, вдвое больше тех, которые издерживала. Таким образом, праздники приносили государству выгоду, а Луи XIV мало-помалу становился божеством, лучезарным светилом Европы.

Не рассказывая подробно об этих празднествах, скажем, между прочим, что именно тогда на Королевской площади была устроена знаменитая карусель, которая описывается во всех исторических записках того времени, и другая, по которой сегодня называется то место, где она находилась. Де Лавальер имела только одну наперсницу, м-ль Монтале, отношения с которой завязались еще в Блуа. Эта особа была одной из тех, что созданы для интриги, поэтому Монтале сделалась средоточием трех любовных связей: короля с де Лавальер, герцогини Генриетты с графом де Гишем и м-ль Тонней-Шарант с маркизом Мармутье.

Первая ссора короля со своей возлюбленной произошла из-за Монтале. Луи XIV нечаянно открыл в ней страсть к интригам; он узнал, что ей известно о первой любви де Лавальер к де Бражелону; он также имел подозрение, что чувство, возбужденное некогда этим молодым человеком в сердце Луизы, не совсем угасло, и, полагая, что Монтале напоминает ей об этом, запретил дружбу между девушками. Однако де Лавальер только днем перестала поддерживать отношения с подругой, но как только король, который всегда ночевал у королевы, уходил от де Лавальер, к ней тотчас являлась Монтале и они вместе проводили часть ночи, а иногда Монтале уходила уже на рассвете. Об этом узнала ее высочество; ей было известно также и запрещение короля, а следовательно, можно было говорить о неповиновении де Лавальер. Ее высочество не питала чувства благодарности к той, которая отняла благосклонность короля, хотя сама подтолкнула ее к этому, и однажды, смеясь, предложила Луи поинтересоваться у де Лавальер, кто беседует с ней после того, как король уходит.

Луи XIV был горд и в любви как неограниченный монарх, ревность его происходила не из сердца, а из оскорбленного самолюбия. Увидевшись с Луизой, он неожиданно задал вопрос, внушенный ненавистью. Де Лавальер растерялась и не ответила ничего, тогда король разразился в первый раз страшным гневом и ушел в бешенстве, оставив ослушницу в безмерном отчаянии. Бедняжке оставалась только последняя надежда: в самом начале любви, после одного из тех облачков неудовольствия, которое скользит иногда по почти чистому небу, любовники поклялись друг другу, что всякая их ссора должна непременно кончаться до наступления ночи и уже несколько раз случалось, что после какой-нибудь размолвки Луи XIV приходил вечером для примирения, и Луиза мирилась с ним в великой радости. Поэтому она надеялась, что и на этот раз король вернется к ней, но ожидания были тщетны — прошел вечер, ночь, настал день, а от возлюбленного не было никаких известий. Луиза сочла себя погибшей, потеряла рассудок, бросилась в карету и велела везти себя в кармелитский монастырь в Шайо.

Король узнал, что де Лавальер скрылась, но никто не знал, куда. Луи отправился в Тюильри и спросил об этом королеву, но та, понятно, могла лишь радоваться событию. Монтале сказала королю, что видела утром де Лавальер бежавшей по коридору с сумасшедшим видом, и она крикнула: «Я погибла, Монтале! Погибла из-за вас!» Наконец королю сказали, в какой монастырь бежала в горести его Луиза, и он, в сопровождении одного пажа, пустился верхом отыскивать беглянку. Поскольку ее еще не приняли, Луи нашел ее во внешней приемной зале, распростертой на полу лицом вниз и почти без чувств. Любовники были одни, и в длинном объяснении де Лавальер призналась королю в отношениях с Монтале, рассказала о сношениях последней с ее высочеством и м-ль Тонней-Шарант. Возлюбленный простил девушку, но король не мог забыть о неповиновении. По возвращении в Тюильри король узнал о словах его высочества: «Я очень рад, что эта плутовка Лавальер сама ушла от принцессы, и после такого позора она ее к себе более не примет!» Тогда Луи прошел в кабинет ее высочества, велел вызвать ее и предложил взять де Лавальер обратно. Принцесса, по понятным причинам ненавидевшая Луизу, представила затруднения, которые основывались на плохом поведении покровительствуемой. Король нахмурился и рассказал невестке о ее собственной связи с графом де Гишем; испуганная герцогиня Орлеанская обещала исполнить все, что пожелает его величество. Король нашел де Лавальер, сам привел ее к принцессе и сказал:

— Любезная сестрица! Прошу вас впредь смотреть на эту особу, как на самую для меня дорогую на свете.

— Будьте спокойны, любезный братец, — отвечала принцесса со злой улыбкой, которая безобразит порой самую хорошенькую женщину, — впредь я буду обходиться с ней как с вашей девкой!

Король сделал вид, что не расслышал, и Луиза, не смея даже заплакать при таком жестоком ответе, вернулась в свою комнату.

Между тем, мысль, родившаяся в голове Луи XIV при посещении замка Фуке, построить дворец и развести сад, превосходящие замок Ле-Во, начинала приносить плоды. Король долго не знал, который из своих замков превратить в новый дворец, и, наконец, остановил свой выбор на Версале. Уже при жизни его отца, Луи XIII, почти развалились старинные постройки, но сохранилась ветряная мельница, и когда этот печальный и задумчивый монарх задерживался на охоте, то, как говорит Сен-Симон, он ночевал в хижине извозчика или на мельнице. Наконец, королю, проводившему дни в печали, надоело печалиться и ночью он велел выстроить павильон, который, однако, был так мал, что свита его, ночевавшая прежде на открытом воздухе, отдыхала теперь на мельнице. В 1627 году Луи XIII решил преобразовать этот притон в жилище и купил здесь землю. Архитектор Лемерсье построил замок, которым, по словам Бассомпьера, ни один дворянин не стал бы хвастаться, и который Сен-Симон называет карточным домиком.

Однако Луи XIII был не так разборчив, как Бассомпьер или Сен-Симон, он восхищался своим маленьким замком и провел в нем зиму 1632 года, масленицу и всю осень 1633 го. Однажды вечером, обходя имение, которое считал единственным, ему собственно принадлежащим, король в минуту восторга обратился к герцогу Граммону:

— Маршал! Помните ли вы ветряную мельницу, которая там стояла?

— Да, ваше величество, — ответил маршал, — мельницы теперь нет, но ветер там еще случается. — Король в ответ улыбнулся.

После рождения Луи XIV Луи XIII вернулся в Версаль и в память великого события прикупил еще земли, перенес стену и назвал место «Рощей дофина». Здесь ныне находится крестовая Северная роща, называемая Марронье.

В конце 1662 года Луи XIV окончательно решил сделать из Версаля королевскую резиденцию, до этого лишь некоторые перемены в садах были сделаны Ленотром. Король призвал Мансара и Лебрена, поручив им составление планов и проектов, а в 1664 году взялся за дело решительно. 7 мая 1664 года в версальских садах состоялся праздник, вроде того, что три года назад давал королю несчастный Фуке. Герцог Сент-Эньян был распорядителем, а «Неистовый Орландо» должен был вознаградить издержки благодаря изобретательности итальянского декоратора Виграни. Версальские сады превратились в сады Альцины, и увеселения, следовавшие одно за другим, составили продолжавшуюся три дня поэму под названием «Удовольствия очарованного острова».

На третий день в чертогах Альцины была представлена «Элидская принцесса» Мольера. В этой пьесе Мольер изобразил короля и его фаворитку, а также себя; поскольку он в это время сделался придворным, то захотел высказаться устами театральной маски. Играя роль шута, он говорил о себе:



По роли дурака его, пожалуй, знают,

Он вовсе не таков, хоть кажется таким.

Пусть глупого на сцене он играет,

Но он умней смеющихся над ним.



В следующий понедельник Мольер разыграл в Версале, в присутствии короля и всего двора, три первых акта «Тартюфа». Король похвалил автора, но запретил показывать пьесу публике, поскольку, как он сказал, бывает трудно отличить истинно набожных от лицемеров. Бедный Мольер сделался придворным, наряжался шутом, чтобы проложить дорогу своему «Тартюфу», но комедия, которую он сам считал образцовым своим произведением, одним словом короля была осуждена на забвение.

После праздника Луи XIV призвал Мансара для обсуждения построек в Версале. Архитектор предложил сломать маленький замок Луи XIII, примитивность которого, конечно, обезобразила бы роскошь нового здания, но сын благоговел перед жилищем, в котором его отец проводил счастливые минуты, и поэтому приказал встроить «карточный домик» в мраморные чертоги, хотя бы это и повредило общему решению.

Таким образом, в конце 1664 года было положено основание памятнику, который поглотил 165 131 484 ливра. Впрочем, это вообще было блистательным временем Луи XIV, когда исполнялись планы, изобретаемые им и Кольбером в тиши кабинета для славы Франции. Управление финансами, допускавшее до сих пор слишком много произвола, как это можно видеть хотя бы по богатству Фуке, было преобразовано. Поощрялись науки, и король не раз на полях указов помечал свое мнение. Образовалось новое общество, которое создало так называемую «литературу нового века». Мольер, Буало, Расин, Лафонтен и Боссюр росли вместе с Луи XIV, Корнель время от времени бросал еще свои драматические молнии. Воспользовавшись осторожностью, которую Мазарини соблюдал в раздаче королевских орденов, Луи XIV, без нарушения статутов, зараз пожаловал 70 человек кавалерами ордена Св. Духа. Кроме этой национальной награды, учрежденной Анри III для блеска дворянства и награждения за общественные заслуги, Луи XIV для награждения за услуги, ему лично оказанные, и для ознаменования преимуществ награжденных учредил новую, не подчинявшуюся никаким правилам и зависевшую исключительно от его желания — позволение носить голубой камзол, подобный его собственному. Это оформлялось грамотой и составляло цель честолюбцев, поскольку носители камзола имели право присутствовать на охоте короля и сопровождать его на прогулках. С этого времени голубой мундир любимца короля стал едва ли не почетнее военного, и принц Конде, победитель при Рокруа, Лане и Нордлингене, домогался этого камзола, а получил его, наконец, не потому, что выиграл несколько больших сражений, но потому, что с салфеткой в руках прислуживал королю в Фонтенбло.

Однако, кроме таких пустых, но показывающих возрастание личной власти короля учреждении, заводились мануфактуры, которые поставили Францию промышленную на уровень ученой. Из французских гаваней выходили корабли, удивляя соседние державы, которые даже не предполагали, что у Франции имеется флот; императору была послана помощь против турок; герцог де Бофор руководил Жижерийской экспедицией, предшественницей Кипрской, где он сложил голову; постройка Лувра заканчивалась, но начиналась постройка Версаля; состоялось учреждение Восточно-индийской компании; король купил фабрику гобеленов, директором которой позднее назначил Лебрена. Наконец, будучи абсолютно могуществен внутри государства, Луи XIV хотел, чтобы его уважали и вне Франции. А когда Испания и Рим забыли уважение, должное будущему повелителю Европы, то, несмотря на могущество первой и авторитет второго, они жестоко поплатились.

Между тем, по возвращении из Шайо, де Лавальер, недовольная герцогиней Орлеанской, вскоре ее оставила, и король приказал меблировать для возлюбленной Брионский дворец с изяществом и роскошью, против которых она тщетно восставала, говоря, что желает только спокойного убежища. Однако Луи XIV, подобно Юпитеру, был окружен пламенем, все освещающим и иногда сжигающим. Поэтому иной род блеска вскоре окружил смиренную любовницу великого короля — она оказалась беременной. Эта новость не только не составила тайны, но была почти официально объявлена. 22 октября 1666 года де Лавальер родила в Венсенне Анну-Марию Бурбон, узаконенную, как мы покажем, Францией; в 1680 году она вышла замуж за Луи-Армана Бурбона, принца Конти.

Через полгода фаворитка, опять-таки против своей воли, получила титул герцогини. Поместье Вожур и баронство Сен-Кристоф были возведены в герцогство, а дочь была узаконена грамотой, данной в Сен-Жермен-ан-Ле в мае 1667 года.

2 сентября 1667 года де Лавальер вторично стала матерью, родив Луи Бурбона, также усыновленного Францией и известного по именем графа Вермандуа. Весь двор радовался так, словно родившийся младенец являлся законным наследником, а положение де Лавальер казалось бесконечно прочным.

Королева-мать страдала в уединении болезнью, от которой и умерла. Два старинных ее друга ей предшествовали. Одним из них был маршал ла Мейльере, если помнит читатель, игравший важную роль во времена Фронды и сын которого сделался герцогом Мазарином; другим был шут королевы Гийом Ботрю, граф Серран, обыкновенно называемый Ножан-Ботрю.

Счастливая карьера Шарля Лапорта герцога ла Мейльере стала следствием его родства с кардиналом Ришелье, его двоюродным братом, взявшим Шарля берейтором, когда он был еще епископом Люсонским. Из берейтора Шарль стал прапорщиком телохранителей королевы Марии Медичи, а после так называемой la drolerie on Pont-de-Ce он был назначен начальником собственного конвоя ее величества. Это счастье началось, впрочем, при весьма неблагоприятных обстоятельствах. Луи XIII терпеть не мог будущего маршала, вероятно из-за ненависти им питаемой ко всем родственникам кардинала. Однажды Луи XIII сказал что-то очень грубое капитану, и тот, выйдя в прихожую, в гневе съел свечу. Проходивший мимо Ришелье не смог удержаться и посмеялся над таким странным способом укрощения гнева, и тогда ла Мейльере, будучи уязвлен насмешкой первого министра почти так же как выходкой короля, решил оставить Париж, продал имение за сумму почти в 50 000 ливров и объявил своему двоюродному брату, что уезжает служить шведскому королю. Кардинал дал Шарлю дойти до самой двери и, когда тот уже собирался выйти, сказал:

— Послушайте, братец, вы — человек храбрый! Останьтесь и я выведу вас в люди.

Ришелье велел уничтожить купчую, и ла Мейльере вступил вновь во владение своим поместьем, а кардинал действительно вывел его в люди, и не только его, но и его сестру, которую поместил при королеве-матери, а потом сделал аббатисой в Шелле, где до сих пор аббатисами были одни принцессы. Что касается Шарля, то первой милостью, которую оказал ему кардинал, было пожалование орденом, а затем женитьба на дочери маршала д\'Эффиа, в руке которой по этому случаю отказали одному дворянину; молодая жена, утверждая, что тот был ей не только женихом, но и мужем, обращалась с ла Мейльере с презрением, но, к счастью, умерла рано, оставив будущему маршалу сына, который впоследствии принял титул герцога Мазарина и который получил в наследство от матери значительную долю сумасбродства.

В 1637 году, по ходатайству Ришелье, ла Мейльере женился на Мари Коссе-Бриссак, а чтобы уменьшить, по возможности, расстояние, бывшее между ним и этим домом, кардинал сделал его королевским наместником в Бретани, что доставило ему впоследствии место губернатора в Нанте.

Счастливая карьера омрачалась тем, что бедному герцогу везло на браки с сумасбродками. В одно прекрасное утро новая его супруга объявила, что Косее имели родоначальником римского императора Кокцея Нерву, который, надо сказать, умер без потомства. По такому поводу принцесса римской крови сажала своих сестер в кресла, а сама садилась на стул, полагая себя униженной браком с человеком из незнатного дома, с человеком, которого, когда он был начальником телохранителей, называли не иначе как «маленький ла Мейльере» и которому было отказано в руке м-ль де Вильруа.

Герцог был храбрецом и не однажды это доказал. При осаде Гравелина, страдая подагрой, он сидел на лошади при открытии траншей, среди убийственного неприятельского огня. По маршалу стреляли из пушек и одно ядро пролетело так близко, что он вместе с лошадью пошатнулся, и окружавшие офицеры стали просить его удалиться. °

— Что? — возмутился маршал. — Неужели вы боитесь, господа?

— Не за себя, за вас, маршал!

— За меня! — воскликнул ла Мейльере. — Эх, господа! Полководцу бояться не пристало, особенно, если он — маршал Франции!

Во время блокады Ла-Рошели он совершил поступок, прославивший его между молодежью, сохранившей последний пламень рыцарства. Однажды, скучая у себя на квартире, он послал по городу трубача узнать, нет ли какого-нибудь дворянина, который, подобно ему, скучает и готов для развлечения постреляться на пистолетах. Офицер, стоявший на аванпостах, по имени ла Констансьер, принял предложение; ла Мейльере и ла Констансьер сделали по два выстрела и лошадь маршала упала, пораженная в лоб. Перевес оказался на стороне офицера, но ла Мейльере не только не рассердился, но перевел его в свой полк ротным командиром. Маршал ла Мейльере умер 8 февраля 1664 года.

Гийом Ботрю, государственный советник, член Французской академии, происходил из хорошей семьи и женился на дочери генерал-прокурора, которая, поступив ко двору, не хотела носить имя Ботрю, поскольку Мария Медичи, сохранившая итальянское произношение, называла бы ее м-м «Ботру». Эта дама слыла чудом непорочности, поскольку никогда не выходила из дома и решительно нигде не бывала, с чем многие поздравляли мужа, называя счастливцем. Но что же! Этот счастливец вдруг узнал, что жена его была домоседкой только потому, что у нее имелся любовник дома, его собственный камердинер. Наказание было соразмерно с преступлением: слугу он сослал на галеры, насладившись сначала собственным мщением, а жену выгнал из дома, и когда она родила, не захотел признать ребенка. Ботрю прославился своими шутками. Однажды, смеясь, он сказал королеве-матери, что епископ Анжерский творит чудеса; королева спросила, какие, на что Ботрю отвечал — многие, и между прочим епископ исцелил себя от болезни, от которой, особенно сегодня, очень редко исцеляются; епископ, узнав о насмешке, громко жаловался, а Ботрю также громко отвечал:

— Как я мог такое сказать! Ведь епископ все еще болен! Играя в пикет с неким г-ном Гуссо, глупость которого вошла в поговорку, Ботрю сделал ошибку и, заметив ее, воскликнул:

— Боже! Какой же я Гуссо!

— Милостивый государь, — заметил Гуссо, — вы дурак!

— Разве я не то же сказал? — удивился Ботрю.

— Нет, — ответил собеседник.

— Ну, так я хотел это сказать!

Ботрю публично смеялся над герцогом д\'Эперноном и однажды так уязвил его какой-то эпиграммой, что тот велел отколотить шутника палкой. Через несколько дней Ботрю явился во дворец с палкой.

— Что это? У вас подагра? — спросила королева.

— Да нет, — ответил Ботрю.

— Так почему же вы ходите с палкой? — не успокаивалась королева.

— Ах! — вмешался принц Гимене. — Я объясню это вашему величеству. — Ботрю носит палку, как святой Лаврентий носил свою решетку. Это — символ его мученичества!

Ботрю был очень упрям и говорил, что знал только одного человека, который упрямее, одного провинциального судью. Однажды утром этот уже надоевший судья пришел к Ботрю.

— Однако, — сказал Ботрю слуге, — скажи, что я в постели!

— Сударь, — ответил слуга, исполнив поручение, — он говорит, что подождет, пока вы встанете.

— Так скажи ему, что я очень нездоров!

— Сударь, он говорит, что знает превосходные рецепты.

— Передай ему, что я в отчаянном положении и надежды почти нет!

— Сударь, он сказал, что в таком случае не хочет, чтобы вы умерли, не простившись с ним.

— Сообщи ему, что я умер!

— Сударь, он желает окропить вас святой водой!

— Ну, — сказал тогда Ботрю, — вели ему войти, если так!

Ботрю был человеком далеко не набожным и считал Рим химерой апостольства. Однажды ему показали список десяти кардиналов, возведенных в это достоинство папой Урбаном, начинавшийся кардиналом Факинетти.

— Я вижу только девять, между тем как вы говорите, что их десять! — И он прочитал одно за другим девять последних имен.

— Десять и есть, — возразил разговаривавший с ним, — вы пропустили кардинала Факинетти.

— Ах, извините, — сказал Ботрю, — я думал, что это общий их титул!

Однажды вечером, после того, как лошади Ботрю были в разъезде целое утро, а особа, которую он хотел отправить домой в своей карете, отказывалась от его готовности услужить, говоря, что бедные животные устали, Ботрю заметил:

— Хм! Если бы лошади мои были созданы для покоя, то Бог создал бы их канониками.

Впрочем, шутки Ботрю не всегда имели пустой шутовской характер. В Париже рассуждали об английской революции и непрочном положении Карла I.

— Да, — сказал однажды в разговоре об английском короле Ботрю, — это теленок, которого водят с ярмарки на ярмарку и которого, наконец, отведут на бойню.

Ботрю умер в 1665 году и в его особе угас один из последних представителей того типа ума, который так соответствовал характеру доброго короля Анри IV, но который должен был выйти из моды при более важном и лицемерном дворе Луи XIV.

Между тем, с каждым днем приближалась смерть королевы-матери. Анна Австрийская обладала редким качеством, даруемым небом некоторым женщинам — способностью не стариться. Руки оставались все также белы и нежны, как и в молодости, на ее лице не было ни одной морщины, ее красивые глаза не могли расстаться с привычками кокетства, которые делали их такими опасными в молодости. К несчастью, в конце ноября 1664 года боль в груди, которую королева чувствовала уже несколько лет, усилилась, но на это не обратили особенного внимания.

Болезнь развивалась быстро, и только когда все заметили, что удивительная белизна кожи Анны Австрийской начинает обретать желтый цвет, стало понятно, что она находится в очень опасном положении, и что скоро наступит день, когда эта гордая правительница должна будет расстаться с жизнью.

Множество врачей было призвано один за другим. Первым стал Валлот, врач короля, но он был скорее химиком, даже ботаником, нежели врачом, и лечил больную компрессами из цикуты, которые только усилили болезнь. Не видя облегчения, королева призвала своего собственного медика Сегена, человека ученого, но весьма решительного, метод лечения которого состоял главным образом в кровопускании. Между докторами начались споры, а болезнь между тем все усиливалась и 15 декабря после плохо проведенной ночи в Валь-де-Грасе, где ее величество с того времени, как она оставила власть, или будет лучше сказать, власть оставила ее, часто искала уединения, она сама стала считать себя неизлечимой.

Бог странным образом наказал бедную женщину. В продолжение последних лет она видела у монахинь, ставших ее подругами, случаи этой страшной болезни, и всегда молила Господа, чтобы он отвратил ее от этой беды. Но, увы! И бедная королева приняла наказание с преданностью воле Божьей.

— Бог, да поможет мне, — говорила она, — и если Он допускает, что я должна страдать этой болезнью, которая угрожает мне смертью, то страдания мои, без сомнения, послужат мне во спасение!

Как только королю стало известно о положении со здоровьем королевы, он приехал в Валь-де-Грас. Впрочем, он приехал позднее брата, хотя узнали они о беде одновременно — глубокий эгоизм, бывший чертой характера Луи XIV, особенно обнаруживался в подобных случаях. С приездом короля составился консилиум из знаменитейших парижских врачей и хирургов, которые установили, что болезнь королевы, известная как рак, неизлечима. Тогда кто-то предложил послать за одним деревенским священником по имени Жандрон, чудесным образом исцеляющим эту болезнь, причем сам он ходил только к бедным людям, которым исключительно себя посвятил, а к богатым — когда позовут. Священник Жандрон был привезен; он осмотрел королеву, нашел болезнь неопасной и стал уверять, что гарантирует исцеление, а королева проживет еще долго. Однако лекарства Жандрона не только не облегчили страданий больной, но более их увеличили, и вскоре, вопреки обещаниям шарлатана, рак открылся. Тогда место Жандрона занял какой-то лотарингец, который привел с собой женщину, по его словам имевшую ту же болезнь и им будто бы вылеченную. Живое доказательство искусства лотарингца снова оживило надежды.

Король же, быстро привыкнув к страданиям матери, вернулся к прерванным на короткое время удовольствиям. При дворе скоро забывают не только тех, кого не видят, но и тех, кто на виду, так что все как-то забыли бывшую правительницу, которая томилась предсмертными муками.

Любовная связь короля с де Лавальер продолжалась и о ней перестали судачить, зато любовь ее высочества и графа де Гиша, встретившая много препятствий, была предметом пересудов. Фамилия Граммона была в большой милости при дворе и она-то исходатайствовала в свое время позволение графу де Гишу вернуться из изгнания. Граф нашел короля при осаде Марсаля, и тот принял его как ни в чем не обвинявшегося, только герцог Орлеанский выказал холодность. Узнав об этом возвращении и хорошем приеме де Гиша королем, принцесса Генриетта стала опасаться, как бы король не выведал тайну у ее любовника, поэтому она тотчас же написала ему письмо. Однако, как она ни торопилась, письмо дошло до графа слишком поздно, именно тогда, когда он признался во всем королю. Тогда ее высочество разгневалась и написала графу письмо, в котором запретила ему являться к ней на глаза и произносить ее имя. Несчастный любовник впал в отчаяние, но, как истинный рыцарь, пунктуально повиновался повелениям своей возлюбленной, как жестоки они ни были, и просил у короля позволения отправиться в Польшу и умереть там на поле чести. Луи XIV дал графу отпуск, и бедный любовник был бы на самом деле убит в одной стычке с русскими, если бы пуля не расплющилась о футляр с портретом ее высочества, носимый им на груди. По возвращении де Гиша из Польши ее высочество через короля потребовала от него возвращения своих писем и портрета со следами пули. Граф немедленно все возвратил, но суровость Генриетты, подлинная или мнимая, еще более усилила любовь, и он попытался через графиню Граммон договориться с ее высочеством, но та не хотела ничего слушать. Бедный граф отчаянно и безнадежно изыскивал средства увидеться с принцессой, как вдруг случай сделал это возможным.

Г-жа ла Вьевиль давала бал, на который ее высочество поехала вместе со своим супругом и, для пущего веселья,

Предложила маски. Чтобы не быть узнанной, принцесса велела трем или четырем своим фрейлинам одеться так же, как и она, и их высочества в сопровождении этой свиты, закутанные в плащи с капюшонами, отправились на бал в наемной карете. У ворот дома г-жи де Вьевиль карета их встретилась с другой, в которой также сидели замаскированные. Обе труппы вышли из экипажей и встретились в сенях, где принц предложил смешаться; предложение было принято, и каждый взял случайную руку, ему поданную. Принцесса узнала в руке, на которую она оперлась, руку графа де Гиша — рана, полученная им в эту руку, не позволяла сомневаться в странной игре случая.

Граф де Гиш, узнав запах душистых подушечек, которые принцесса имела обыкновение носить в волосах, также сразу догадался, с кем вдруг свела его судьба. Принцесса хотела было выдернуть свою задрожавшую руку, но граф удержал ее; между ними установился род электрического тока. Оба они были в таком сильном смущении, что поднялись по лестнице, не говоря друг другу ни слова. Потом граф, узнав между масками принца Орлеанского и видя, что он не обращает внимания на свою супругу, увел ее в небольшую комнату, где гостей было поменьше, и там представил ей такие основательные причины в свое оправдание, что принцесса не могла не простить. Едва лишь это, столь долго ожидаемое прощение, было получено, послышался голос его высочества, звавшего свою супругу; принцесса вышла через одну дверь, граф де Гиш — через другую. Расставаясь со своим обожателем, принцесса просила его на всякий случай не оставаться долее на бале, и граф выполнил ее желание с обычной своей покорностью. Сходя с лестницы, он встретился внизу с одним своим приятелем и остановился, чтобы переговорить; вдруг какая-то маска вскрикнула, граф де Гиш бросился на помощь и принял на свои руки принцессу, которая, без сомнения, могла сильно ушибиться, а она уже несколько месяцев была беременной. Это обстоятельство довершило примирение, и в ближайший же вечер, когда его высочество уехал на какой-то костюмированный бал, любовники встретились у г-жи Граммон. Разумеется, эта встреча была приписана случаю.

Как мы уже говорили, болезнь королевы нисколько не препятствовала увеселениям двора, хотя ей день ото дня становилось все хуже. Наступила весна, двор отправился в Сен-Жермен, и королева-мать, несмотря ни на какие уговоры, пожелала следовать за всеми, говоря, что для нее все равно, умереть там или в другом месте. 27 мая утром она почувствовала лихорадку, но скрыла ее, дабы не лишать молодую королеву и принцессу Генриетту удовольствия совершить прогулку, на которую они собрались. Когда молодежь уехала, королева-мать сказала приближенным, заметившим резкую перемену на ее лице:

— У меня, кажется, лихорадка, я чувствую сильный озноб.

Действительно, едва она легла в постель, лихорадка усилилась и мучила ее шесть часов. В эти часы болезнь развилась настолько, что врачи нашли нужным призвать духовника. Вечером королева пожелала написать завещание.

Однако врачи ошиблись; хотя боль постоянно увеличивалась, больной было суждено страдать еще долго, прежде чем умереть. Она и не льстила себя надеждами на выздоровление, а окружающие своими разговорами отнюдь эту надежду не подавали. 3 августа к ней пришел ее прежний слуга Беринген. Увидев его, Анна Австрийская сказала:

— Ах, г-н первый (титул, данный Берингену как первому камердинеру), пожалуй, нам придется расстаться…

Эти слова прозвучали очень трогательно, но XVII век был чувствительным своеобразно.

— Ваше величество, — хладнокровно ответил Беринген, — вы не можете не чувствовать, с какой горестью ваши слуги слушают этот приговор, но вы можете утешаться тем, что, умирая, вы освободитесь навсегда от мучений и, сверх того, от большой неприятности, особенно для вас, которая так любила чистый, благоухающий воздух! Известно, государыня, что болезнь эта под конец сопровождается невыносимым смрадом.

Однако последний час еще не пробил, и после многих перемен королева-мать вдруг почувствовала себя несравненно лучше. Провидение, по-видимому, решило возвратить ей силы, чтобы перенести печальное известие. Ее брат, испанский король Филипп IV, умер 17 сентября 1665 года; известие об этом пришло в Париж 27-го и было встречено французским двором по-разному. Молодая королева приняла его как дочь, истинно привязанная к своему отцу; королева-мать — как сестра, брат которой открывал путь в могилу; король — как государь, в мгновение ока оценивающий выгоды новой политики. Действительно, юный Карлос II, которому суждено было умереть, не оставив наследника, был болезненным человеком, и никто не думал, что он проживет долго. С этой минуты Луи XIV начал думать о наследстве испанского короля.

Шло время, жизнь королевы-матери догорала в самых жестоких мучениях. Двор продолжал веселиться, и 5 января, накануне Богоявления, у ее высочества состоялся большой бал. Король прибыл в фиолетовом камзоле, так как носил траур по тестю, но камзол был так унизан жемчугом и алмазами, что траурный цвет терялся под их блеском. На другой день королева-мать почувствовала себя совсем плохо, поэтому увеселения были прекращены. 17 января она причастилась; 19-го припадки усилились, и короля предупредили, что его матери пора причаститься Святых Тайн. Запах от ран был так отвратителен, что во время перевязок под носом королевы держали склянку с духами.

Ошский архиепископ пришел к умирающей со святыми дарами; ему ассистировали епископ Мендский, аббат Кемадек и другие духовные лица. Вечером королеву-мать соборовали, а к полуночи начались предсмертные муки; по временам она открывала глаза и что-то говорила. Врач взял королеву за руку, чтобы пощупать пульс и она, почувствовав прикосновение, тихо произнесла:

— Ох, это бесполезно, его, наверное, уже более не слышно…

Герцог Орлеанский, стоя у постели на коленях, рыдал.

— Сын мой, — нежно шептала она. Потом когда врач отпустил ее руку, попросила:

— Накройте мне руку. — Минуту спустя к ее постели подошел ее духовник-испанец. Узнав его, королева прошептала:

— Padre meo, yo me muero…

Но королева ошиблась, ибо через четверть часа сказала архиепископу Ошскому, ее утешавшему:

— Ах!.. Боже мой!.. Я очень страдаю, скоро ли я умру?.. Прошел еще час. Больная открыла рот и потребовала

Распятие. Это были ее последние слова. Распятие приложили к ее губам, и, целуя крест, она делала некоторые движения, доказывавшие, что сознание еще не совсем ушло. Наконец, 20 января 1666 года в пятом часу утра королева скончалась. Король перенес смерть матери, как переносил потом смерть всех своих родственников, то есть с большим эгоизмом и глубокой преданностью воле Божией. С тех пор, как он вышел из-под опеки матери, между ними часто происходили ссоры, и, в частности, когда мать в очередной раз начала выговаривать королю насчет его преступной любви к м-ль де Лавальер, он, рассердясь на нее более, чем в случаях с ла Мотт-д\'Аржанкур и Марией Манчини, забылся и выпалил:

— Я не нуждаюсь ни в чьих советах! Я уже в таких летах, что могу жить и своим умом!

Анна Австрийская имела обычные качества правительниц — упрямство в политике и слабость в любви. Не согласившись удовлетворить страсть Букингема, великолепнейшего вельможи, она отдалась Мазарини, за которого, как утверждает принцесса Палатинская, вторая супруга Гастона Орлеанского, даже вышла замуж. Но при всем том сердце матери осталось неизменным в любви к детям, а ее старший сын всегда был для нее королем и подобно прекрасным Мадоннам Микеланджело или Перуджино она среди опасностей, грозивших ему в детстве, пеклась о нем с заботливостью, похожей на благоговение.

Анна Австрийская умерла в 64 года, но на вид ей было не более 40, и когда она привстала на постели, чтобы причаститься, с глазами, блестящими надеждой, с щеками, пылающими от лихорадочного жара, Филипп, герцог Орлеанский, воскликнул:

— Ах, посмотрите на матушку! Она никогда не была так прекрасна!

ГЛАВА XXXVI. 1667 — 1669

Последствия смерти Анны Австрийской. — Охлаждение короля к Лавальер. — Появление г-жи де Монтеспан. — Принцесса Монако. — Характер новой любовницы. — Приготовления к войне. — Фландрская кампания. — Строгость Луи XIV. — Любовь старшей дочери Гастона Орлеанского к Лозену. — Портрет Лозена. — Его происхождение. — Причины быстрого его возвышения. — Его заключают в Бастилию. — Его грубость. — Король соглашается на его женитьбу. — Причины, побудившие короля дать свое согласие. — Последние годы герцога де Бофора.

Смерть королевы-матери не произвела заметных перемен в общественных делах, в которые она давно уже не вмешивалась, но оставила после себя какую-то пустоту при французском дворе. Анна Австрийская знала при дворе всех, происхождение каждого и его заслуги. Будучи горда как принцесса Австрийского дома, вежлива как француженка, строга в этикете как испанка она держала каждого на приличествующем расстоянии, и Луи XIV, лишившись ее, весьма сожалел о правилах этикета, которые Анна Австрийская умела обратить в обязанности, и которые Луи XIV собирался обратить в закон.

Де Лавальер все еще была любимой султаншей, однако, приобретя права на Луи XIV как мать его детей, она много потеряла как любовница. Свежесть ее лица, едва ли не главная ее прелесть, несколько увяла, и при дворе заметили, что король начинает уже охладевать к ней и готов перенести свою любовь на другой предмет. Время было благоприятным для искательниц, и одна из прелестниц двора этим воспользовалась. То была г-жа де Монтеспан. Правда, одна женщина из имевших такие намерения, уже достигла того, что Луи XIV стал если не непостоянным, то неверным любовником. Женщиной этой была принцесса Монако, дочь графа Граммона, то есть сестра графа де Гиша. Но эта страсть продолжалась не долее возбужденного и удовлетворенного желания. Не так случилось с г-жой де Монтеспан — потому ли, что она оказалась хитрее, или потому, что она обладала большей прелестью.

Франсуаза-Антенаис Рошшуар де Мортемар маркиза де Монтеспан, с которой мы уже встречались на празднествах в Фонтенбло под именем м-ль Тонней-Шарант, родилась в 1641 году и в 1663-м вышла замуж за Анри-Луи Пардель-ана де Гондрена маркиза де Монтеспан, происходившего из знаменитой фамилии Гаскони, древность которой, впрочем, не могла равняться с древностью фамилии Мортемар. По ходатайству его высочества маркиз устроил жене место статс-дамы при королеве, и ее удивительная красота, как и ум, наследственные в фамилии Мортемаров, произвели при дворе величайшее впечатление. Многие постарались завести с ней дружбу, но она держалась от всех в стороне, и маркиз ла Фар в своих записках причисляет себя к тем, кого прекрасные глаза маркизы де Монтеспан сделали навек несчастными. Король поначалу не обращал на нее внимания, однако где-то в это время маркиза написала своему мужу, что Луи XIV ей симпатизирует, и поэтому имеет смысл увезти ее в провинцию. Маркизу опасность не показалась очевидной и он не исполнил предложения жены. Между тем, г-жа де Монтеспан сумела расположить к себе королеву, сказав в ее присутствии о м-ль де Лавальер:

— Если бы со мной случилось то, что случилось с ней, то я бы скрылась на всю жизнь в монастырь.

В то же самое время маркиза подружилась с де Лавальер и, вкравшись ей в доверие, сопровождала ее повсюду. В «Балете муз» Бенсерада она представила пастушку и декламировала стихи, выражавшие любовь розы к солнцу. Тогда-то король и обратил внимание на маркизу де Монтеспан.

Маркиза, как мы сказали, была очень умна, во всяком случае неплохой судья в этом г-жа де Севинье говорит, что «она обладала большим и острым умом». Король, казалось, с удовольствием встречался у Лавальер с этой красивой и умной женщиной, и бедная герцогиня, чувствовавшая, что любовь короля охлаждается и не видевшаяся с ним так часто, как это бывало прежде, надеялась, что подруга поможет снова привлечь короля в ее общество. Однако случилось то, что многие предвидели, что любовь короля с кроткой, робкой, искренне преданной перейдет на женщину умную и хитрую.

В это время делались приготовления к войне. Желавший ее Луи XIV имел предлогом права королевы на Брабант, Верхний Гельдерх, Люксембург, Монс, Антверпен, Камбре, Мехельн, Лимбург, Намгор и Франш-Конте. Власти Брабантской общины объявили, что владения отца могут наследовать дети от первого брака, его пережившие, но не дети от второго брака, поэтому Мария-Терезия, родившаяся от первого брака Филиппа IV с Елизаветой Французской, претендовала на эти провинции.

Правда, Мария-Терезия отказалась от них по брачному договору, но, с другой стороны, по этому же договору ей в приданое полагалось 500 000 экю золотом, которые не были выплачены, и Луи XIV, основываясь на этом, хотел восстановить справедливость, как он ее понимал.

В качестве союзников привлекли Португалию, естественного врага Испании, и Соединенные провинции Голландии, которые с беспокойством смотрели на близкое соседство довольно изуверской католической державы.

Французский флот, который в то время, когда герцог де Бофор проводил Жижерийскую экспедицию, едва мог выставить 16 третьеразрядных кораблей, имел теперь в гаванях Бреста и Рошфора 26 больших кораблей, 6 легких фрегатов, 6 брандеров и 2 тартаны.

Только Королевская гвардия насчитывала до 5400 человек; кроме того, имелось 26 полков французской кавалерии численностью около 20 000; 6 полков иностранной кавалерии в 2872 человека и 2 драгунских полка в 948 воинов; 46 полков французской пехоты, насчитывающих 83 157 человек; наконец, 14 полков иностранной пехоты численностью в 36 256 человек. Почти 150 000 человек — такой многочисленной армии не выставляло ни одно европейское государство со времен крестовых походов.

В связи с войной был назначен новый военный министр — Лувуа, сын Летелье.

Для двора поход стал увеселительной прогулкой, во время которой король особенно сблизился с г-жой де Монтеспан. Озабоченная мыслью, что свидания короля с ее приятельницей могут быть средством самой чаще видеться с королем, де Лавальер и не думала препятствовать этим свиданиям, но вскоре поняла свою ошибку. Однажды она даже стала упрекать короля, но он, выйдя из терпения, бросил ей на колени ее собачку со словами:

— Возьмите, сударыня, для вас довольно и этого!

И ушел к де Монтеспан, комната которой находилась рядом.

Теперь бедняжка де Лавальер, до сих пор льстившая себя надеждой, поняла свое положение. Со своей стороны королева, заметив новую любовь короля, тоже попыталась сделать ему замечание, но он принял его не лучше, чем от де Лавальер.