Хеннинг Манкелль

Гранин Даниил

Неугомонный

Место для памятника

Человек всегда оставляет следы. И без тени людей не бывает… То, что хочется помнить, забывается, а то, что лучше бы забыть, помнится… (Надписи спреем на стенах нью-йоркских домов)


Пролог

Начинается эта история с внезапной вспышки ярости.

Но буквально секундой раньше в шведской Правительственной канцелярии, где произошел сей инцидент, царила утренняя тишина. Причиной вспышки стал доставленный накануне вечером отчет, который шведский премьер-министр как раз и читал, сидя за своим темным письменным столом.

ДАНИИЛ ГРАНИН

Стояла ранняя весна 1983 года, едва различимая влажная дымка висела над Стокгольмом и над деревьями, которые еще и не думали распускаться. В канцелярии премьер-министра о погоде, разумеется, говорили не меньше, чем в других местах. По поводу погоды и ветра все обращались к Оке Леандеру, конторскому служителю в святая святых Правительственной канцелярии. Считалось, что самыми надежными сведениями о погоде всегда располагает именно он.

Несколькими годами ранее Леандеру присвоили титул, звучащий благороднее, чем просто «конторский служитель», возможно, «начальник экспедиции» или что-то в таком роде. Сам он, впрочем, по-прежнему считал себя конторским служителем и совершенно не думал о том, что нуждается в новом служебном титуле.

МЕСТО ДЛЯ ПАМЯТНИКА

Оке Леандер был здесь всегда, неизменно вблизи премьер-министров и их заместителей, которые приходили и уходили, а он оставался, этакий инвентарь, преданный и деликатный. Кто-то в шутку предложил, чтобы после смерти он стал святым заступником Правительственной канцелярии, добрым духом, неусыпно бдящим за их усилиями управлять страной, которая зовется Швецией.

О погоде и ветре Оке Леандер действительно знал весьма много, по причине своего хобби. Он был холост, жил в не слишком большой квартире на Кунгсхольме, там-то и общался с друзьями, которых завел по всему миру, поскольку увлекался радиолюбительством. Давным-давно он выучил наизусть большинство кодовых сокращений радиолюбительского жаргона. Не только что QRT означало «прерываю передачу» или что AURORA объясняла помехи в передаче и приеме, вызванные высокочастотным северным сиянием. Почти каждый вечер он сидел в наушниках и посылал в эфир QRZ, то бишь «С вами на связи…», а дальше свое имя. Рассказывали, будто однажды, много-много лет назад, тогдашнему премьер-министру по неведомой причине понадобилось выяснить, каковы в октябре — ноябре погодные условия на далеком тихоокеанском острове Питкэрн, где моряки, взбунтовавшиеся на «Баунти» против капитана Блая, сожгли захваченное судно и остались навсегда. На следующий день Оке Леандер сообщил премьеру необходимые сведения. И конечно же не спросил, зачем они нужны. Как упомянуто выше, он был весьма деликатен.

Впоследствии даже мелкие подробности этого события стали казаться Осокину многозначительными и странными. Но, пожалуй, самым странным было то, что вся история, во всяком случае в его рассказе, выглядела совершенно естественной, обыкновенной, даже скучноватой. Вот это-то и заставляло к ней прислушиваться.

Что до международных контактов, с Оке Леандером даже в МИДе никто не сравнится, слегка желчно говорили о нем, когда он неспешным шагом проходил мимо по коридору.

Но и он никак не мог предвидеть вспышку ярости, которая нарушит покой.

Примерно речь идет о начале пятидесятых годов нашего века. Карьера Осокина только начиналась, и начиналась неплохо. У него была машина, кабинет, секретарша, он ведал большим отделом, и попасть к нему на прием было уже нелегко.



Дочитав последнюю страницу, премьер-министр встал, подошел к окну. Снаружи вихрем метались чайки.

Приемных дней Осокин не любил. К вечеру голова становилась тяжелой, мускулы лица болели от выражения внимательной вежливости, Осокин раздражался, проклинал свою должность, из-за которой гибла его еще такая молодая, такая перспективная жизнь. Как он ни старался, очередь в приемной не убывала. За два года она даже выросла. Чем больше он принимал, тем больше к нему записывались на прием.

Речь шла о подводных лодках. О треклятых подводных лодках, осенью 1982-го якобы проникших в шведские территориальные воды и нарушивших границы Швеции. В разгар этих событий в стране прошли выборы, и председатель риксдага поручил Улофу Пальме сформировать новое правительство, так как Народная партия и Партия центра потеряли целый ряд мандатов и оказались в слабой парламентской позиции. Придя к власти, новое правительство немедля назначило комиссию для расследования инцидентов с подводными лодками, которые так и не удалось принудить к всплытию. Возглавил комиссию Свен Андерссон,[1] он-то и представил теперь результаты ее работы. Улоф Пальме прочитал отчет. И ничего не понял. Выводы комиссии были совершенно невразумительны. И он пришел в ярость.

Было без сорока минут семь, то есть практически Осокин мог принять еще двоих-троих, поскольку на посетителя в среднем уходило десять-пятнадцать минут.



Осокин точно запомнил, что посетитель оказался предпоследний, и фамилия его была Лиденцов. Память на фамилии у Осокина была чисто профессиональной.

Следует, однако, отметить, что Улоф Пальме не впервые ополчился на Свена Андерссона. Вообще-то его неприязнь зародилась давно, июньским днем 1963 года, сразу после Праздника середины лета,[2] когда прямо в центре Стокгольма, на мосту Риксбру, был взят под стражу седой, элегантно одетый пятидесятисемилетний господин. Арест произвели так тихо, что никто из случившихся поблизости ничего не заметил. Арестован оказался полковник ВВС Веннерстрём, с той минуты на Риксбру — крупный шпион, работавший на Советский Союз.

В день ареста Веннерстрёма тогдашний шведский премьер Таге Эрландер возвращался домой из-за рубежа после одной из немногих отпускных недель, проведенной в Рива-дель-Соле. Когда Эрландер вышел из самолета и на него налетели журналисты, он был не только совершенно неподготовлен, но вообще не имел представления об этом деле. Знать не знал ни об аресте, ни о подозрительном полковнике ВВС Веннерстрёме. Возможно, имя и подозрения, словно взбудораженная старая пыль, иной раз и мельтешили в воздухе, когда министр обороны приходил к нему на доклад, что бывало отнюдь не регулярно. Но ничего серьезного, ничего по-настоящему привлекающего внимание. Подозрения насчет шпионажа в пользу русских постоянно плавали в мутных водах холодной войны. Потому-то Эрландер и попал в такое положение. Человек, который много лет кряду, ровным счетом семнадцать, был бессменным премьер-министром, стоял как дурак и не знал, что сказать, поскольку ни министр обороны Андерссон, ни кто-либо другой из компетентных лиц не сообщил ему о происходящем. На последнем этапе перелета — это всего-навсего час от Копенгагена до Стокгольма — его вполне могли бы информировать об этом шокирующем деле, предоставив возможность подготовиться к встрече с возбужденными журналистами. Но в Каструпе никто его не встретил и компанию ему не составил.

Судя по фигуре и походке, вошедшему можно было дать лет сорок - сорок пять, прожитых, очевидно, нелегко. Худой, очень морщинистый, в затрепанном коричневом пиджаке с оттопыренными карманами, он выглядел каким-то обгорелым, обожженным или обугленным, что-то в этом роде, определил Осокин. Лиц своих посетителей Осокин не разглядывал. Входя к нему, люди делали нужные им лица - робкие, страдающие, измученные, - то были не их собственные лица, и на эту удочку Осокин не поддавался. Скорее можно было раскусить посетителя по тому, как он приближался к столу или протягивал свои бумаги.

Хотя общественность мало что об этом знает, в ближайшие дни Эрландер едва не ушел в отставку с поста премьера и председателя Социал-демократической партии. Никогда прежде коллеги по правительству так его не разочаровывали. И Улоф Пальме, уже тогда начавший выступать как эрландеровский ставленник, который однажды придет ему на смену, конечно же лояльно разделял злость премьера на халатность, приведшую к его унижению. Улоф Пальме охранял своего патрона как злая собака, говорили в близких к правительству кругах. И обычно никто не перечил.

Улоф Пальме не смог простить Свену Андерссону все то, что по его милости довелось пережить Эрландеру.

Пока Лиденцов говорил, Осокин листал его дело, Обстоятельства были несложные. Два года назад Лиденцов разошелся с женой, жил где-то у приятелей, снимал угол, а теперь просил комнату. Право на совместную жилплощадь он потерял, - очевидно, не захотел судиться, а просил дать ему комнату скорее, сейчас. Никаких к тому уважительных оснований Лиденцов вроде не имел. И ни на что не ссылался. На дурачка не походил. Бывают такие чудаки, - как будто Осокин тут же вынет им из ящика ордер на квартиру. Лиденцов держался уверенно, даже весело, - большей частью так держатся имеющие чью-то поддержку.

Впоследствии многие удивлялись, почему Улоф Пальме все же включал Свена Андерссона в свои правительства. В сущности, понять не так уж и трудно. Если б мог, Улоф Пальме, конечно, не стал бы этого делать. Но он просто не мог иначе. Свен Андерссон пользовался большим авторитетом и влиянием в областных партийных организациях. Он был сыном рабочего, в противоположность Улофу Пальме, который был напрямую связан со старинным остзейским дворянством, имел родственников-офицеров — вдобавок сам тоже числился офицером запаса, — но самое главное, происходил из состоятельных аристократических кругов шведского общества. В партийной глубинке контакты у него вообще отсутствовали. Улоф Пальме был перебежчик, который со всей серьезностью относился к своей партийно-политической позиции, но тем не менее оставался политическим пришельцем, этаким визитером, загостившимся на всю жизнь.

- Очередь для всех одинакова. Чем другие хуже вас?



Оке Леандер — он как раз проходил мимо кабинета премьер-министра, нес докладную записку, где в резких выражениях сообщал, что сотрудники канцелярии премьера по халатности не всегда вечером запирают двери, — услыхал грянувший взрыв ярости. На секунду приостановился, а затем зашагал дальше по коридору, словно ничего не случилось.

Фразы у Осокина были отработаны на все случаи, однако осторожности ради он несколько смягчил тон.

Улоф Пальме не сумел сдержать бешенство. Обернулся к Свену Андерссону, который повесив голову сидел на сером диване в его кабинете. Лицо премьера налилось кровью, плечи странно подергивались, как всегда бывало в минуты гнева.

— Ни единого доказательства! — рявкнул он. — Только словесные утверждения, намеки, экивоки нелояльных флотских офицеров. Это расследование не обеспечивает ясности. Наоборот, заводит нас прямиком в политическую трясину!

- Знаете, в моем положении,-сказал Лиденцов,- думать приходится не о преимуществах других, а о своих собственных.

Около полутора лет назад, в ночь на 28 октября 1981 года, на грунт Госефьердена возле Карлскруны легла советская подводная лодка. Не просто в шведских территориальных водах, но вдобавок в запретной военной зоне. Командир подлодки (она имела обозначение «У-137» Анатолий Михайлович Гущин заявил, что лодка сбилась с курса из-за невыявленной погрешности гирокомпаса. Однако и шведские морские офицеры, и обыкновенные рыбаки в один голос твердили, что лишь вдрызг пьяный капитан мог удачно проделать подобный кунштюк — забраться так глубоко в шхеры, предварительно не ложась на грунт.

6 ноября У-137 была отбуксирована в нейтральные воды и исчезла. Итак, в тот раз в шведских водах, без сомнения, находилась именно советская подлодка. Но шла ли речь о сознательном нарушении или о пьянстве на борту, выяснить не удалось. Поскольку русские упорно настаивали на погрешности гирокомпаса, все восприняли это как подтверждение, что капитан вправду был пьян. Никакой уважающий себя флот конечно же не признает, что один из его командиров пьянствует на службе.

Осокину показалось, что отвечают ему такими же заготовленными фразами, как будто исполнялась заученная сцена.

Тогда имелись доказательства. Но где они сейчас?

Что давний министр обороны говорил в свою защиту и в защиту расследования, никому не известно. Сам он никаких записей не сделал, и Улоф Пальме, которого через несколько лет убили, тоже никаких свидетельств не оставил.

- Какие ж у вас преимущества?

Оке Леандер в свою очередь воздержался как от письменных, так и от устных комментариев по поводу вспышки ярости в кабинете премьер-министра. В канун нового, 1989 года он ушел на покой, удалился в свою квартиру, к «эфирным» друзьям. Тогдашний премьер тепло поблагодарил его за работу, а когда осенью 1998-го он тихо скончался, ни у кого позднее не возникало ощущения, будто в канцелярии премьер-министра является его призрак.



Лиденцов почему-то засмеялся.

Стало быть, началось все с этой вспышки ярости. История о произволе политики, путешествие в трясину, где правда и ложь поменялись знаками и в итоге, собственно, ничего выяснить не удалось.

Часть 1

Вступление в трясину

- Я болен.

1

В тот год, когда Курту Валландеру стукнуло пятьдесят пять, он, к собственному удивлению, осуществил мечту, которую вынашивал очень давно. После развода с Моной, состоявшегося почти пятнадцать лет назад, он начал подумывать, что надо бы оставить Мариягатан, где стены пропитаны великим множеством тяжких воспоминаний, и перебраться за город. Каждый раз, придя домой вечером после более или менее безнадежного рабочего дня, он вспоминал, что когда-то жил здесь с семьей. Теперь же мебель смотрела на него как бы с давним упреком.



Тут же поднял рукав и показал сыпь, мелкие красные струпья. Зрелище было препротивное, но Лиденцов не стеснялся, сам с задумчивым интересом разглядывал свою руку.

Он не мог свыкнуться с мыслью, что так и будет жить в этой квартире, пока не состарится настолько, что, возможно, не сумеет сам о себе позаботиться. Хотя ему даже шестидесяти не было, он все чаще вспоминал одинокую старость отца и твердо знал, что отнюдь не желает повторить его судьбу. Достаточно и того, что по утрам, когда брился перед зеркалом, он видел, что становится все больше похож на отца. А вот в юности походил скорее на мать. Но теперь отец упорно настигал его, словно бегун, который далеко отставал, а теперь, по мере приближения незримой финишной ленты, мало-помалу догонял соперника.

Жизненная философия Валландера особой сложностью не отличалась. Он не хотел превращаться в ожесточенного отшельника, не хотел одинокой старости, когда его лишь изредка будет навещать дочь да, может, кто-нибудь из давних коллег, внезапно вспомнивший, что он еще жив. И не имел утешительных религиозных надежд, будто на другом берегу черной реки ждет что-то еще. Там только мрак, тот же, из которого он некогда пришел. До пятидесяти лет он носил в себе смутный страх смерти, в мозгу вечной мантрой звучало: ведь я умру. На своем веку он видел многих и многих умерших. И ничто в их безмолвных лицах в общем-то не говорило, что их души отправились на небеса. Подобно многим другим полицейским, он сталкивался со всеми мыслимыми разновидностями смерти. И вот однажды, сразу после своего пятидесятилетия, отмеченного в Управлении полиции тортом и стандартной пустопорожней речью тогдашней начальницы Управления Лизы Хугоссон, он открыл новенький блокнот и стал вспоминать и записывать покойников, которых ему довелось видеть. Жутковатое занятие, он и сам толком не понял, чем оно его привлекло. Дойдя до десятого самоубийцы, сорокалетнего наркомана, отягощенного практически всеми проблемами, какие только можно себе представить, он сдался. Этот человек по фамилии Велин повесился на чердаке развалюхи, служившей ему пристанищем. Повесился так, чтобы шея оказалась сломана и ему не грозило медленное удушье. По словам судмедэксперта, Велин добился своего. Казнил себя как умелый палач. На этом Валландер бросил вспоминать самоубийц и сдуру еще несколько часов пытался припомнить подростков и детей, которых нашел мертвыми. Но в конце концов тоже бросил — слишком уж отвратительно. После он устыдился и сжег блокнот, словно занимался чем-то извращенным и запретным. Ведь, собственно говоря, по натуре он был оптимистом. Только не позволял себе признать именно эту сторону своего «я».

Однако же смерть всегда находилась рядом. При исполнении служебных обязанностей он сам стрелял на поражение и убивал, но неизбежное в таких случаях внутреннее расследование сочло применение оружия вполне обоснованным.

А все-таки смерть двух человек — его личный крест, который, хочешь не хочешь, надо нести. И если смеялся он не слишком часто, то виноваты здесь испытания, какие уготовила ему жизнь.



- Мне каждый день надо ванну принимать.

Словом, в один прекрасный день он принял окончательное решение. Произошло это в окрестностях Лёдерупа, неподалеку от дома, где когда-то жил его отец; он ездил побеседовать с крестьянином, жертвой жестокого разбойного нападения. А возвращаясь обратно в Истад, заметил на обочине объявление риелтора, которое указывало на неширокую щебенчатую дорогу, что вела к выставленному на продажу дому. Решение возникло внезапно. Он притормозил, свернул туда и разыскал дом. Еще не выходя из машины, понял, что недвижимость требует ремонта. Раньше это была фахверковая крестьянская усадьба, выстроенная покоем. Теперь одного крыла недоставало, вероятно, уничтожил пожар. Валландер прошелся по двору. Стояла ранняя осень. Он до сих пор хорошо помнил, как прямо над головой тянулись на юг перелетные птицы. Заглянул в окна и скоро смекнул, что серьезного ремонта требует только крыша. Зато какой обзор — дух захватывает: вдали угадывалось море и вроде бы даже один из паромов, идущий из Польши в Истад. В тот сентябрьский день 2003 года Валландер сразу влюбился в этот уединенный дом.

В Истаде он поехал прямо к риелтору. Цена оказалась приемлемой: если он возьмет ссуду, то вполне сумеет ее погасить. На следующий же день он снова осматривал дом, на сей раз вместе с риелтором, молодым парнем, который говорил каким-то деланым тоном, словно мыслями был совсем в другом месте. Последние владельцы дома, молодая супружеская пара, переехали сюда из Стокгольма и почти сразу, не успев даже обставить свое жилище, решили развестись. Но для Валландера в стенах пустого дома не таилось ничего пугающего. А самое главное, стало совершенно ясно: переехать можно хоть сейчас. Крыша еще год-другой продержится. Пока что достаточно перекрасить некоторые комнаты, пожалуй, заменить ванну и в случае чего купить новую плиту. Отопительный котел установлен всего лет пятнадцать назад, трубы и электрика тоже вряд ли старше.

- Внеочередным правом пользуются туберкулезные больные.

Перед отъездом в город Валландер спросил, есть ли другие претенденты. Риелтор сказал, что есть еще один, и изобразил огорчение, будто искренне желал продать дом именно Валландеру и безмолвно намекал, что лучше дать согласие прямо сейчас. Но Валландер не собирался покупать кота в мешке. Он потолковал с коллегой, брат которого занимался инспекцией домов, и сумел договориться, чтобы тот завтра же осмотрел дом. Иных недочетов, кроме обнаруженных Валландером, не нашлось. После этого Валландер наведался в свой банк и узнал, что получит ссуду, вполне достаточную для покупки. За годы службы в Истаде он, особо не задумываясь зачем, регулярно откладывал часть денег. Теперь их хватит, чтобы внести аванс наличными.

Вечером он сел за кухонный стол и составил подробную финансовую смету. Почему-то ситуация казалась ему торжественной. Около полуночи он окончательно принял решение купить дом, носивший эффектное название Черный Холм. И, несмотря на поздний час, позвонил своей дочери Линде, которая жила в новом районе, у вылетной магистрали на Мальмё. Дочь еще не спала.

— Приезжай, — взволнованно сказал Валландер. — Есть новости.

- Значит, не тем заболел?

— Посреди ночи?

— Я знаю, у тебя завтра выходной.

- Вы ж интеллигентный человек, - с укором сказал Осокин. - Как вы можете, вы представляете себе, что такое открытая форма туберкулеза?



Несколько лет назад, когда однажды на прогулке по пляжу Моссбю Линда сообщила, что решила пойти по его стопам, она застала его врасплох. Но уже через несколько минут Валландер осознал, что рад ее решению. Дочь как бы наполнила новым смыслом те долгие годы, что он сам служил в полиции. Закончив Академию, она начала работать в Истаде. Первые месяцы жила у него на Мариягатан. И это было уже не так хорошо, ведь он, как старый пес, привык сидеть где вздумается, а вдобавок ему стоило большого труда воспринимать ее как взрослого человека. Спасло их отношения то, что Линда нашла себе квартиру.

За точность текста и тут и дальше ручаться нельзя. Вряд ли Осокин мог буквально запомнить этот диалог. Свои собственные реплики он восстанавливал легко, реплики же Лиденцова он преподносил по-разному, и приходилось выбирать наиболее достоверное. Но впрочем, как судить о достоверности? Вот, например, в этом месте Лиденцов заговорил о другой болезни, мучившей его. Слова его были настолько путаны, что Осокин считал неудобным повторять их.



Тем вечером он сообщил дочери о своем намерении. Наутро она вместе с ним съездила посмотреть дом и без обиняков сказала: он должен купить именно этот дом. Не какой-нибудь другой, а именно этот, в конце дороги, на отлогом холме, с видом на море.

Смысл сводился к тому, что Лиденцов страдал от хода времени: поток времени, видите ли, шел через него, раскачивая какие-то рецепторы его организма. Лиденцов физически ощущал разрушительное движение времени, оно уносило частицы его, оно размывало его, как песок, и он пытался пересекать его под углом. На Осокина все это произвело впечатление гораздо меньшее, чем сыпь, хотя Лиденцов говорил взволнованно. Пришлось Осокину прервать его: при чем тут комната? Лиденцов объяснил, что работа у него сейчас теоретическая, ему надо сидеть и думать. Что это за работа, когда можно не ходить на работу, - этого Осокин не понимал и понимать не желал.

— Дедушкин призрак будет приходить к тебе. Но ты не бойся. Он станет как бы духом-хранителем.

И вот в жизни Валландера настала великая и счастливая минута: он подписал купчую и вдруг обнаружил, что стоит с увесистой связкой ключей в руке. 1 ноября он переехал, предварительно перекрасив две комнаты, но отказавшись от покупки новой плиты. Мариягатан он покинул без малейших сомнений в правильности своего поступка. В тот день, когда он водворился в новом доме, дул резкий зюйд-ост, море штормило.

- Ах, да! - спохватился Лиденцов и стал рыться в карманах. - Совсем забыл. - Он вытащил ветхий, заношенный конверт.

В первый же вечер из-за шторма вырубилось электричество. Дом внезапно погрузился в кромешную тьму. Стропила дрожали и потрескивали под напором ветра, и Валландер вдруг заметил, что в одном месте крыша протекает. Но ни о чем не жалел. Он будет жить здесь.

Так Осокин и предполагал, так он и думал, что существует бумажка; без нее люди не ведут себя столь уверенно. Подобных посетителей с записочками, резолюциями, ходатайствами, по которым он обязан был обеспечивать, содействовать, предоставлять, Осокин терпеть не мог. Он даже выступал против подобной практики. Все эти записочки урезали его и без того скудные возможности. Нарушался порядок, последовательность всех прохождений, весь механизм, который он с таким трудом налаживал.

Во дворе стояла собачья конура. Валландер с детства мечтал завести собаку. Когда ему исполнилось тринадцать, он уже и надеяться перестал, но тут-то и получил ее в подарок от родителей. И полюбил всем сердцем. Впоследствии он думал, что именно эта собака, Сага, научила его настоящей любви. В три года Сага погибла под колесами грузовика. Никогда прежде Валландер не испытывал такого горя и потрясения. И теперь еще живо помнил свои сумбурные чувства, хотя с тех пор минуло больше сорока лет. Смерть наносит удар, порой думал он. И кулак у нее могучий и безжалостный.

Две недели спустя он купил себе собаку, черного щенка Лабрадора. Не вполне чистопородного, хотя владелец и расписывал его как высший класс. Имя для собаки Валландер выбрал заранее — Юсси, в честь великого шведского певца, который был одним из его кумиров.[3]



Письмо со штампом управления, номер которого требовал внимания, было обращено к глубокоуважаемому товарищу Осокину с просьбой помочь научному сотруднику Лиденцову, занятому важнейшими исследованиями. Какой-то сверхпроводимостью при комнатной температуре... какая-то гипотетическая сверхпроводимая молекула, - как будто Осокин должен был понимать, о чем идет речь. Самомнение ученых больше всего раздражало Осокина, - то, чем они занимаются, обязательно проблема всемирного значения, и все остальное перед ней - мелочи. Однако в этой бумаге было что-то сверх обычное, - Осокин никак не мог понять, что именно, но что-то беспокоило его. Что-то в ней было особенное.

В начале декабря он пригласил коллег из полицейского управления на новоселье. В тот вечер электричество опять вырубилось, но на сей раз он подготовился — зажег свечи и две керосиновые лампы, доставшиеся в наследство от отца. Примерно через час свет дали. Валландер решил обязательно запомнить этот вечер. Он еще не старик, ведь рискнул же сняться с места. У него еще есть друзья, а не просто коллеги, которые приходят по некой сомнительной обязанности.

- Одну комнату вам, - повторял он, - без очереди, ну конечно сверхпроводимость, - и вдруг воскликнул, озаренный догадкой: - А подпись-то, а!

Поздно ночью, когда разъехались последние гости, Валландер пошел прогулять Юсси. С фонариком, чтобы не споткнуться в потемках. Все ж таки трезвым его не назовешь, а вокруг полей, которые летом будут желтыми от рапса, полным-полно скрытых от глаза канав. Он спустил Юсси с поводка, щенок исчез во мраке. Небо над головой было холодное и ясное, ветер поутих. Далеко у горизонта угадывались огни какого-то судна. Ну вот, думал он, теперь я живу здесь. Рискнул переехать, даже собаку завел. Вопрос лишь в том, что будет дальше, куда я пойду.

- Что подпись? - удивился Лиденцов.

Юсси бесшумной тенью вынырнул из темноты. Но и собака не принесла ответа на вопрос, который Валландер бросил в ночь.



- Подписано-то академиком Ляхницким! - торжествуя, сказал Осокин.

Без малого четыре года спустя, в начале 2007-го, Валландеру приснилась как раз та ночь после новоселья. Вопрос по-прежнему остается без ответа, думал он, проснувшись. Четыре года минуло, а я так и не знаю, куда иду.

Было это после Крещения, во вторник. Ночью над южным Сконе промчалась короткая снежная буря и исчезла на просторах Балтики. На подъездной дорожке к дому намело сугроб. И уже в начале седьмого Валландер разгребал снег, а Юсси тем временем увлеченно вынюхивал на заснеженной меже заячьи следы. Сегодня Валландеру первым делом предстояло явиться к врачу, который регулярно проверял уровень сахара в его крови. Десять с лишним лет назад у него обнаружили диабет. Поначалу удавалось держать сахар в разумных пределах благодаря диете, моциону и таблеткам. Однако последние несколько лет пришлось вдобавок каждый день делать уколы. Ну а после визита к врачу он продолжит расследование, которое с начала декабря занимало все его время. Пожилой владелец оружейного магазина и его жена были жестоко избиты грабителями, захватившими большое количество оружия. Муж до сих пор находился в искусственной коме, на грани жизни и смерти. Жена была в сознании, но ослепла на один глаз и получила черепную травму. Когда Валландер одним из первых прибыл на место происшествия — в красивый дом с большим садом, километрах в десяти к северу от Истада, — его потрясла безумная жестокость налетчиков. Пожилых людей избили до потери сознания, связали веревками и бросили умирать.

- Да-да, он в курсе моей работы.

Хозяин, Улоф Ханссон, унаследовал оружейный магазин от отца, и располагался магазин здесь же, в доме. Он и его жена Ханна специализировались на револьверах и пистолетах, зачастую уникальных коллекционных экземплярах. Грабители хорошо подготовились. Валландер и прокурор Эрик Петрен вместе с остальными членами группы, которая сейчас вела розыск, просмотрели записи камер наблюдения и насчитали человек пять нападавших, все в масках. Одна из камер зафиксировала мгновение, когда Улофа Ханссона ударили деревянной дубинкой по затылку. В комнате послышался сдавленный стон.

Валландеру вспомнилась другая чета стариков, убитых в Ленарпе без малого двадцать лет назад. В его личном списке то расследование было одним из самых напряженных за все годы работы в Истаде. Два ищущих убежища иностранца увидели, как старый крестьянин снимал в банке крупную сумму денег, и пошли на преступление. Теперь все это вновь встало у него перед глазами, словно повторяющийся кошмар. Случившееся в далеком прошлом смешалось с тем, над чем он работал в настоящее время. Та же звериная жестокость, та же бесчеловечность, испугавшая его сейчас не меньше, чем тогда.

- Ах, в курсе, - Осокин обрадованно покивал, - а между прочим, умер он в прошлом году. Или в позапрошлом? - и уличающе поднял палец.

Целый месяц они охотились за преступниками. Первые недели не имелось ни единой надежной зацепки, ни единой отправной точки. Налетчики действовали по тщательно разработанному плану, и для Валландера это, конечно, тоже был след. Скорей всего, преступники обнаружатся среди рецидивистов. Валландер даже не поленился съездить из Истада в Хеслехольм. Потолковал с неким Руне Берглундом. Встретились они в вечерних сумерках неподалеку от городского стадиона. В прошлом Берглунд занимался грабежами и дважды мотал срок за нанесение тяжких телесных повреждений. Но затем вдруг ударился в религию и, к всеобщему удивлению, действительно завязал с преступной карьерой. Однако, хотя и покончил с преступной деятельностью, Берглунд сохранил обширные контакты. И в свое время один из сотрудников мальмёской уголовной полиции «одолжил» его Валландеру как информатора. Вот с тех пор Валландер нет-нет да и обращался к нему за справками. Цена всегда была одинаковая — две сотенных в церковную кружку. С семи до четырех Берглунд работал в автосервисе, а все свободное время проводил в Независимой церкви, где нашел Иисуса. Или, может, наоборот: Иисус нашел его? Валландер никогда не сомневался, что его сотенные действительно попадают куда надо.

Но никакого замешательства не произошло, Лиденцов был даже разочарован.

Берглунд не удивился, когда комиссар изложил свое дело, ведь кража оружия под Истадом широко освещалась в СМИ. Он считал, что грабители, вероятно, действовали по заказу из-за рубежа. Хотя Улоф Ханссон оборудовал дом массой охранных устройств, по сравнению с теми, что используются на континенте, это была сущая чепуха. А значит, для достаточно ушлых грабителей дом Ханссона представлял собой куда более предпочтительный объект, нежели любой оружейный магазин за границей. Берглунд обещал дать знать, если что-то выяснит. И действительно, за день до Рождества сообщил, что банда, возможно, состоит из шведов и наемников-поляков.

Рождественским вечером Улоф Ханссон скончался. И таким образом дело перешло в другую категорию — грабеж и тяжкие телесные повреждения стали убийством. Вместе с Валландером расследованием занимались в первую очередь две полицейские — Анн-Луиза Эденман, переехавшая из Лунда, и Кристина Магнуссон, которая, как и сам Валландер, перевелась в Истад из Мальмё. Как-то само собой вышло, что руководителем оказался Валландер, хотя никто его не назначал. Случалось, он вспоминал те времена, когда непосредственным его начальником был опытный комиссар Рюдберг. Сам он тогда только-только начал работать в Истаде. Позднее Рюдберг заболел раком и умер. Валландеру до сих пор недоставало Рюдберга, порой он думал о нем почти ежедневно. И сейчас еще иной раз, занимаясь каким-нибудь заковыристым расследованием, приходил с цветами на могилу. Стоял перед незатейливой надгробной плитой и спрашивал себя, что бы сделал на его месте Рюдберг. А подчас думал, станут ли Эденман или Магнуссон когда-нибудь спрашивать себя, что бы на их месте сделал Валландер.

Он не знал. Да в общем-то и не хотел знать.

- А, вот вы о чем, - сказал он. - Но какое это имеет значение?



12 января вся жизнь Валландера разом изменилась. Во-первых, расследование наконец сдвинулось с мертвой точки. Кристина Магнуссон буквально ворвалась к нему в кабинет, где он просматривал отчеты о кражах оружия, присланные Государственным управлением уголовной полиции. По лицу Кристины Валландер понял: что-то произошло. Узнал в ней себя. Ему до сих пор тоже случалось врываться с важными новостями в кабинеты коллег.

— Ханна Ханссон заговорила, — сообщила Кристина. — Начала вспоминать.

Признаться, Осокина тут чуть тряхануло.

— Что же она говорит?

— Что узнала по меньшей мере двоих налетчиков.

- Как так - какое значение? Очень даже большое значение. Оно же недействительно! Придется вам новое письмо брать. Пусть академик Полуянов, он у вас теперь, пусть он обратится.

— Они же были в масках?

— Говорит, что узнала голоса. Эти люди ранее заходили в магазин.

— Без масок?

- Полуянов? Что вы! - Лиденцов руками замахал. - Полуянов не был никаким ученым. Пустой сундук. Он никогда не верил в такое решение задачи.

Кристина Магнуссон кивнула. Валландер мгновенно понял, что это может означать.

— Стало быть, они есть на старых записях с камер наблюдения?

Именно после этой странной фразы Осокин впервые внимательно посмотрел на Лиденцова, заметил детскость его нездорово темного лица. Слегка прищуренные яркие глаза были как прорези куда-то, где что-то клубилось, менялось...

— Вполне возможно.

Валландер помолчал, обдумывая полученную информацию.

- То есть как это - был? - медленно и строго спросил Осокин. - Что вы имеете в виду?

— Ты уверена, что она не ошибается?

— По моему впечатлению, она в полном рассудке. И говорила очень убежденно.

— Она знает, что муж умер?

- Господи, да никто ж про него и не помнит.

— Нет. Две ее дочери находятся в больнице, но доктора просили их пока не говорить ей, что он умер.

Валландер с сомнением покачал головой.

- Погодите. - Осокин подымался, опираясь о стол. - Я ведь только вчера говорил с ним по телефону.

— Если она, как ты говоришь, в полном рассудке, то наверняка уже все знает. По глазам дочерей прочла.

— Значит, по-твоему, можно спокойно сообщить ей об этом?

Лиденцов досадливо поморщился:

Валландер встал.

— Я просто считаю, нам не стоит чересчур обольщаться. Она понимает, что мужа нет в живых. Сколько лет они были женаты? Сорок семь? Ладно, соберем всех, кого сможем, и начнем просматривать пленки с камер.

- А-а-а, если в этом смысле...

Когда Валландер следом за Кристиной Магнуссон, которой не прочь был украдкой полюбоваться со спины, вышел в коридор, в кабинете зазвонил телефон. Секунду он колебался, стоит ли отвечать, но все-таки вернулся. Звонила Линда. У нее образовалось несколько выходных дней, поскольку она дежурила в необычайно бурную новогоднюю ночь, когда в Истаде произошло множество семейных скандалов и жестоких драк, сопряженных с членовредительством.

— У тебя найдется время?

Осокин уверял, что его слова о Полуянове были не случайной оговоркой. И в то же время невозможно представить, на что этот человек рассчитывал. Обмануть? Запутать? И не смутился, когда его поймали с поличным, когда Осокин, стукнув по столу, напомнил, что Полуянов депутат, заслуженный человек и кто дал право... И тут Осокин постучал по столу иначе, кончиком ногтя, - так, чтоб было вполне понятно.

— Вообще-то нет. Кажется, мы приступаем к опознанию кой-кого из тех, кто украл оружие.

— Нам нужно встретиться.

- Учтите! - заключил он тоном, не требующим ответа.

Валландер слышал по голосу, что Линда нервничает. И забеспокоился, как всегда, когда думал, что с ней что-то случилось.

— Что-то серьезное?

— Нет-нет.

Но Лиденцов шагал по кабинету, разглядывая носки своих растоптанных туфель. Он упирался кулаками в днища карманов и думал о чем-то своем. Вполне возможно, что он не слышал Осокина.

— Можем встретиться в час.

— На пляже Моссбю?

Валландер подумал, что дочь шутит.

- А если 6 к вам пришел Шокли? - вдруг спросил Лиденцов.

— Прихватить с собой плавки?

— Я серьезно. Пляж Моссбю. Но без купания.

— Что там делать в такой холод, на ветру?

- Кто?

— В час я буду там. И ты тоже.

Линда положила трубку, прежде чем он успел задать очередной вопрос. Что у нее за дело? Он стоял, тщетно пытаясь найти ответ. Потом пошел в ту комнату для совещаний, где был самый лучший телевизор, и два часа просматривал записи с ханссоновских камер наблюдения. К половине первого они одолели только половину пленок. Валландер встал и сказал сотрудникам, что работа будет продолжена после двух. Мартинссон, один из тех, кто дольше всех работал с ним в Истаде, посмотрел на него с удивлением:

— Перерыв? Сейчас? Ты же никогда не ходил обедать в строго определенное время?

— Я не обедать. У меня встреча.

Выходя, Валландер подумал, что говорил с неоправданной резкостью. Они с Мартинссоном не только коллеги, но еще и друзья. На новоселье конечно же именно Мартинссон произнес речь в честь его, собаки и дома. Мы же старые трудяги-напарники, думал он сейчас. Старые напарники, которые ссорятся в основном для поддержания формы.

Он сел в свою машину, «пежо», купленный четыре года назад, и поехал. Сколько раз он ездил этой дорогой? И сколько раз еще проедет? Дожидаясь зеленого сигнала светофора, Валландер вспомнил историю, когда-то слышанную от отца, про кузена, которого сам он никогда не встречал. Кузен водил паром между островками в стокгольмских шхерах, плавание короткое, весь рейс не более пяти минут, год за годом, один и тот же маршрут. И однажды он сорвался. Дело было в октябре, под вечер, на пароме полно автомобилей. Кузен вдруг повернул штурвал и взял курс в открытое море. Позднее он рассказал, что знал: солярки в танках парома хватит, чтобы добраться до одной из балтийских стран. Но это и все, что он сказал, когда его в конце концов скрутили возмущенные водители, а подоспевшая береговая охрана вернула паром на должный курс. Объяснения этому своему поступку он так никогда и не дал.

Валландер подумал, что каким-то непостижимым образом понимает кузена.

Ветер гнал по небу обрывки облаков, когда он ехал по прибрежному шоссе на запад. В боковое окно видел у горизонта темные громады туч, предвещавшие непогоду. Утром по радио говорили, что к вечеру опять возможен снегопад. У съезда на Марсвинсхольм его обогнал мотоцикл. Водитель помахал рукой, а Валландер подумал, что больше всего на свете боится, как бы Линда со своим мотоциклом не угодила в аварию. Он знать не знал об этом увлечении дочери, пока несколько лет назад она не зарулила к нему во двор на новеньком, сверкающем хромом «Харлей-Дэвидсоне». Едва она сняла шлем, он первым делом спросил, не сошла ли она с ума.

«Ты понятия не имеешь обо всех моих мечтах, — ответила Линда с широкой счастливой улыбкой. — Да и я наверняка не знаю, о чем мечтаешь ты».

«Во всяком случае, не о мотоцикле».

«Жаль. Погоняли бы вместе».

- Да, вы можете и не знать... ну, допустим, Менделеев?

Он прямо-таки умолял ее отказаться от мотоцикла, дошел даже до того, что обещал купить ей машину и оплачивать бензин. Но Линда не согласилась, да он с самого начала знал, что проиграет. Она унаследовала его упрямство и с мотоциклом не расстанется, чем бы он ее ни заманивал.

Когда он завернул на парковку пляжа Моссбю, безлюдного и ветреного, Линда уже успела снять шлем и стояла на вершине дюны, а ветер трепал ее волосы. Валландер заглушил мотор и, не выходя из машины, некоторое время смотрел на дочь, одетую в черную кожу и дорогущие сапоги, которые она заказала на калифорнийской фабрике, выложив за них почти все свое месячное жалованье. Когда-то маленькой девочкой она сидела у меня на коленях и я был для нее величайшим героем, думал Валландер. Теперь ей тридцать шесть, служит в полиции, как и я, у нее острый ум и широкая улыбка. Чего мне еще желать?

Он вышел на пронизывающий ветер, не без труда вскарабкался по мягкому песку и стал рядом с дочерью. Она улыбнулась:

- Что за Менделеев?

— Тут кое-что произошло, помнишь?

— На этом пляже ты сообщила мне, что хочешь стать полицейской.

- Дмитрий Иванович Менделеев, слыхали? И вот Менделеев нуждается в комнате. Ему тоже надо получить бумажку от Полуянова?

— Я имею в виду кое-что другое.

Валландер вдруг сообразил, к чему она клонит.

- Но вы пока что не Менделеев.

— Тут прибило к берегу резиновый плот с двумя мертвецами. Давно-давно, уж и не помню точно, сколько лет назад. Можно сказать, все это происходило в другом мире.

— Расскажи про тот мир.

— Ты ведь не ради этого вызвала меня сюда?

Лиденцов не обратил внимания на его усмешку.

— Все равно расскажи!

Валландер махнул рукой в сторону моря.

— О странах на другом берегу мы знали немного. Иной раз даже делали вид, будто их не существует. Были отрезаны от балтийских государств, от своих ближайших соседей. А они от нас. Однажды сюда прибило резиновый плот, и расследование привело меня в Латвию, в Ригу. Я побывал за железным занавесом, которого теперь больше нет. Мир тогда был другим. Не хуже и не лучше, просто другим.

— У меня будет ребенок, — сказала Линда. — Я беременна.

У Валландера перехватило дыхание, он будто не понял, что она сказала. Потом уставился на ее живот, скрытый под черным кожаным костюмом. Линда прыснула:

— Да не видно же ничего! Я только на втором месяце.

Позднее Валландер будет вспоминать каждую подробность этой встречи, когда Линда открыла ему свой большой секрет. Они спустились к воде и прошлись по пляжу, пригибаясь от встречного ветра. Дочь рассказала ему все, что он хотел знать. Когда он, опоздав на час, вернулся в Управление, мысли его были совсем не о расследовании, за которое он отвечал.

Около пяти, как раз перед началом нового снегопада, им удалось найти кадры с двумя мужчинами, по всей вероятности причастными к краже оружия и жестокому убийству. Валландер коротко подытожил всем известное: они совершили прорыв на пути к раскрытию дела.

А когда совещание закончилось и сотрудники собирали свои бумаги и папки, Валландера охватило почти неодолимое желание рассказать о свалившейся на него огромной радости.

Но он, разумеется, ничего не сказал.

Это не для него. Так близко он коллег не подпускал, никогда.

2

- А все же, если бы пришел Менделеев?

30 августа 2007 года, днем, в самом начале третьего, Линда родила в Истадской больнице девочку, первую внучку Курта Валландера. Роды прошли нормально, вдобавок вовремя, именно в тот день, какой рассчитала акушерка. Валландер предусмотрительно взял отпуск и в этот час пытался замешать ведерко приличного раствора, чтобы замазать трещины в стене под потолком веранды, возле входной двери. Получалось не ахти, но по крайней мере он был при деле. Когда зазвонил телефон и он узнал, что отныне может именовать себя дедом, из глаз брызнули слезы. От нахлынувших чувств он на миг оказался совершенно беззащитным.

Позвонила не Линда, а отец ребенка, финансист Ханс фон Энке. Поскольку Валландеру не хотелось показаться сентиментальным, он быстро поблагодарил за звонок, попросил передать привет Линде и закончил разговор.

На психа Осокин не стал бы сердиться. Психов он умел выпроваживать. Но в том-то и дело, что Лиденцов не был психом, у Осокина и мысли такой не возникало.

Затем он долго гулял с Юсси. Лето кончалось, но в Сконе по-прежнему стояла жара, ночью прошла гроза, и сейчас, после дождя, воздух был свежий, дышалось легко. Валландер наконец мог признаться себе, как часто думал о том, что раньше никогда не замечал у Линды желания иметь ребенка. Сейчас ей уже сравнялось тридцать семь, а с точки зрения Валландера, женщине в таком возрасте заводить детей поздновато. Мона была гораздо моложе, когда появилась Линда. Он наблюдал за романами дочери, деликатно держась в стороне, некоторые ее мужчины нравились ему больше, некоторые — меньше. Случалось, он уверенно думал, что вот наконец она нашла того, кто ей нужен, но внезапно все кончалось, и она никогда не объясняла почему. Хотя отец и дочь очень доверяли друг другу, об иных вещах они не говорили даже в самые задушевные минуты. И вопрос о детях принадлежал к числу таких негласных табу.

- Скромности вам не хватает, скромности, - произнес Осокин тоном, который следовало бы учесть.

В тот день на пронзительном ветру пляжа Моссбю Линда впервые рассказала о мужчине, от которого ждет ребенка. Для Валландера его существование явилось полной неожиданностью. Он-то думал, как раз сейчас у нее вовсе нет постоянного друга. Но, оказывается, ошибался, и ее рассказ поверг его в удивление.

С Хансом фон Энке Линда познакомилась у общих друзей в Копенгагене, на ужине по случаю помолвки. Родом Ханс был из Стокгольма, но последние два года жил в Копенгагене, где работал в финансовой компании, которая занималась в первую очередь созданием хедж-фондов. Линда решила, что он важничает, и наехала на него. Весьма свирепо заявила, что она всего-навсего простая полицейская с плохоньким жалованьем и понятия не имеет, что за штука хедж-фонд. Может, она и слово это выговаривает неправильно? Кончилось тем, что они долго гуляли по ночному Копенгагену и уговорились встретиться снова. Ханс фон Энке был на два года моложе Линды и детей тоже не имел. С самого начала своих отношений оба, по умолчанию, но совершенно определенно, решили попробовать завести ребенка.

Тем не менее Лиденцов не смутился, - наоборот, похоже было, что ему стало смешно, он тихо посмеялся чему-то своему, но при этом немножко и над Осокиным.

Через два дня после раскрытия большого секрета Линда вечером приехала к отцу вместе со своим избранником. Ханс фон Энке оказался долговязым, худым, лысоватым, с пронзительными голубыми глазами. В его обществе Валландер сразу же почувствовал себя неуверенно, манера выражаться у парня была какая-то чудная, и вообще, он диву давался, что, собственно, Линда в нем нашла. Когда дочь рассказала, что Ханс зарабатывает втрое больше самого Валландера, а вдобавок имеет право на ежегодный бонус, который может составить целый миллион, Валландер мрачно подумал, что ее привлекли деньги. И так разволновался, что при следующей встрече с Линдой напрямик спросил ее об этом. Они сидели в кафе, в центре Истада. Линда жутко рассердилась, бросила в него коричную булочку и ушла. Он догнал ее на улице и попросил прощения. Нет, дело не в деньгах, сказала она, а в большой, настоящей любви, какой она раньше никогда в жизни не испытывала.

- Между прочим, - Осокин откинулся на спинку кресла, - срок вашей прописки кончился. Вы нигде не прописаны.

Валландер решил, что постарается смотреть на будущего зятя более теплым взглядом. Через Интернет и через банковского служащего, который обычно занимался в Истаде его немногочисленными финансовыми делами, он навел кой-какие справки о компании, где работал зять. Разузнал, что такое хедж-фонды, и выяснил многое другое, якобы составлявшее основу деятельности современного финансового учреждения. С благодарностью принял приглашение Ханса фон Энке приехать в Копенгаген и совершил экскурсию по дорогим конторским помещениям компании, располагавшимся возле Круглой башни. Затем Ханс угостил его обедом, и, вернувшись в Истад, Валландер думать забыл об ощущении собственной неполноценности, которое донимало его при первой встрече. Из машины он позвонил Линде и сказал, что начал ценить ее избранника.

«У него есть один изъян, — сказала Линда. — Волос маловато. А в остальном все отлично».

- И что же?

«Жду дня, когда смогу показать ему мою контору».

- А то... будто вы не знаете. Вы вообще лишаетесь всяких прав. Из очереди вас следует исключить.

«Я уже показала. На прошлой неделе. Тебе никто не говорил?»

- Это невозможно, - горячо сказал Лиденцов. - Вы, наверное, не представляете себе размаха проблемы.

Конечно, никто ничего Валландеру не сообщил. Вечером он сидел у себя за кухонным столом и с карандашом в руке подсчитывал, сколько Ханс фон Энке зарабатывает в год. А подведя итог, поразился. На миг опять нахлынуло смутное недовольство. Сам он после стольких лет зарабатывал в месяц около 40 000 крон. И считал, что это много. Впрочем, в брак вступал не он, а Линда. Принесут ли деньги ей счастье или не принесут, его не касается.

Смеяться Лиденцов все же перестал, схватил свое недействительное отношение и принялся вычитывать оттуда хвалебные формулировки и комментировать.

В марте Линда и Ханс поселились под Рюдсгордом, на большой вилле, купленной молодым финансистом. Ханс начал ездить в Копенгаген и обратно, Линда работала как всегда. Когда они более-менее наладили свой быт, Линда поинтересовалась, не придет ли Курт к ним на ужин в следующую субботу. Они ожидают в гости родителей Ханса, и те, разумеется, хотят познакомиться с отцом Линды.

«Я говорила с мамой», — сказала она.

Данный момент в рассказе Осокина был наиболее невнятным. Он тогда не придавал никакого значения словам Лиденцова. Он постукивал карандашиком, ожидая, когда кончится эта тарабарщина.

«Она приедет?»

«Нет».

«Почему?»

А именно эта часть беседы в дальнейшем представляла особый интерес, поэтому Осокина уговорили провести сеанс стимуляции памяти. Удалось восстановить немногое. По обрывкам фраз можно лишь догадываться, что Лиденцов говорил о возможности изменить всю энергетику, электронику, биологию... \"Ясно станет, как генетическая молекула хранит информацию\", вот, пожалуй, единственная буквальная фраза, которую привел Осокин.

Линда пожала плечами: «По-моему, она больна».

«Чем это?»

Линда долго молча смотрела на него, потом ответила: «Пьет она слишком много. По-моему, больше чем когда-либо».

Текст ее сохранился в памяти Осокина, вероятно, потому, что он вцепился в эти слова: молекула, молекула... Подобные типы воображают, что весь мир держится на их молекулах. Как же, им одним ясно, как молекулы хранят информацию, они, видите ли, Менделеевы, Мендели, а все остальные вахлаки, лопухи.

«Я не знал».

«Ты много чего не знаешь».



Кто для него Осокин? Писарь, конторщик, который обязан обслуживать, обеспечивать корифеев с их генетическими молекулами, они, видите ли, корифеи, пуп земли, они решают мировые проблемы...

Валландер конечно же принял приглашение на ужин, где познакомится с родителями Ханса фон Энке. Отец, Хокан фон Энке, в прошлом был морским офицером, капитаном второго ранга, командовал как подводными лодками, так и надводными противолодочными кораблями. Насколько известно Линде — хоть она и не была вполне уверена, — ему доводилось также входить в состав оперативного штаба, который решал, когда подразделения вооруженных сил могут атаковать противника действительным огнем. Мать Ханса фон Энке, Луиза, преподавала языки. Братьев и сестер у него не было. Единственный ребенок.

- Верю вам, дорогой, - Осокин переходил в таких случаях на полную вежливость, и вида не подавал, конечно, это очень интересно, как она там хранит информацию, да только все это теория.

— Я не привык общаться с аристократами, — мрачно сказал Валландер, когда Линда умолкла.

Тут Лиденцов почему-то смутился. До того он вел себя чересчур свободно. Независимо ходил по кабинету, останавливался у окна, спиной к Осокину, подходил ккафу и рассматривал там корешки Большой Советской Энциклопедии и каких-то неизвестных самому Осокину справочников.

— Они самые обычные люди. Думаю, вы найдете о чем поговорить.

— Это о чем же?

— Сам увидишь. Не будь таким пессимистом.

— Да вовсе я не пессимист! Просто спрашиваю.

— Ужин в шесть. Не опаздывай. И не бери с собой Юсси. От него один беспорядок.

— Юсси очень послушная собака. В каком они возрасте, его родители?

— Хокану скоро семьдесят пять, Луиза на несколько лет моложе. Кстати, Юсси никогда не слушается, тебе ли не знать, ведь это ты не сумел воспитать его. Слава богу, со мной у тебя вышло удачнее.

Она вышла прежде, чем Валландер успел ответить. На миг он попробовал возмутиться, что последнее слово всегда остается за дочерью. Но не сумел и вновь склонился над бумагами.

В ту субботу, когда он выехал из Истада, чтобы познакомиться с родителями Ханса фон Энке, в Сконе моросил необычайно теплый дождик.



С раннего утра Валландер сидел в кабинете, еще раз, бог весть который по счету, просматривал важнейшие разделы следственных материалов по делу об убийстве хозяина оружейного магазина и краже револьверов. Вне всякого сомнения, личность преступников установлена, но доказательств пока что нет. Я разыскиваю не ключ, думал он, а пока что лишь отдаленный звон связки ключей. К трем часам он просмотрел половину объемистого материала. И решил поехать домой, соснуть часок-другой, а потом одеться к ужину. Линда говорила, что родители Ханса фон Энке, на ее вкус, пожалуй, чересчур чопорны, но именно поэтому предложила, чтобы он надел свой лучший костюм.

Смущение Лиденцова выразилось в том, что он замахал руками и стал розоветь.

«Костюм у меня один, тот, в котором я хожу на похороны, — сказал Валландер. — Но белый галстук, надеюсь, не обязателен?»

«Тебе незачем приходить, если все, по-твоему, так скверно».

«Я просто пытался пошутить».

«Неудачно. У тебя есть по меньшей мере три синих галстука. Надень один из них».

Около полуночи, возвращаясь на такси в Лёдеруп, Валландер думал, что вечер оказался значительно приятнее, чем он ожидал. И со старым капитаном второго ранга, и с его женой он вполне мог поговорить. В обществе незнакомых людей он всегда держался настороже, всегда считал, что они с более или менее плохо скрытым презрением относятся к тому, что он полицейский. Но у этих двоих ничего подобного не заметил. Напротив, оба, как ему показалось, проявили неподдельный интерес к его работе. Вдобавок Хокан фон Энке имел ряд соображений и касательно организации шведской полиции, и касательно различных недочетов в расследовании широко известных преступлений, что Валландер любезно согласился с ним обсудить. В свою очередь он смог расспросить о подводных лодках, о шведском военно-морском флоте, о нынешних сокращениях в шведских вооруженных силах и получил компетентные и интересные ответы. Луиза фон Энке говорила мало, большей частью сидела с дружелюбной улыбкой и слушала разговор за столом.

Когда вызвали такси, Линда проводила отца до калитки. Шла с ним под руку, склонив голову к его плечу. Так она делала, только когда была им довольна.

— Стало быть, я вел себя хорошо, — сказал Валландер.

— Лучше чем когда-либо. Можешь ведь, когда захочешь.

— Что могу?

— Хорошо себя вести. Даже задавать разумные вопросы о вещах, не имеющих отношения к работе полиции.

- Ах, да, конечно, у меня пока модель...

— Они мне понравились. Но о ней я узнал мало.

— О Луизе? Она такая. Говорит мало. Зато слушает лучше нас всех, вместе взятых.

— Мне она показалась чуточку загадочной.

Они вышли к дороге и стали под деревом, прячась от дождя, который так и не перестал.

— Не знаю никого загадочнее тебя, — сказала Линда. — Много лет я думала, что у тебя есть секрет, который ты стараешься скрыть. Но теперь поняла, что лишь часть загадочных людей вправду что-то скрывает.

— И я не из их числа?

— Пожалуй, да. Я права?

— Пожалуй. Хотя, возможно, иной раз человек хранит тайны, о которых сам не знает.

Темноту прорезал свет фар — подъехало такси. Машина оказалась похожей на автобус, в таксопарках они становились все более популярны.

— Терпеть не могу эти автобусы, — проворчал Валландер.

— Не заводись. Завтра я доставлю твою машину.

— После десяти я буду в Управлении. А теперь иди и узнай, как я им понравился. Завтра жду отчета.

Линда пригнала его машину утром, около одиннадцати.

— Очень, — сказала она, войдя в кабинет, по обыкновению, без стука.

— Что «очень»?

— Ты им очень понравился. Хокан выразился довольно забавно. Сказал: «Твой папа — незаурядная аквизиция[4] для семьи».