— Что? — говорит Дэн.

Я всегда верила в Бога, но для меня он не был частью той или иной официальной религии, не был связан ни с церковью, ни с синагогой. Он был скорее неким смутным чувством внутри меня или неуловимым мерцанием в бесконечном ночном небе.

— Мак. Надо с ним встретиться, да?

Поэтому меня слегка обескураживали эти возникающие внезапно на пороге молодые люди, с чувством и страстью пытающиеся убедить уверовать в Бога просто потому, что они любят меня. В глазах их была тревога, даже страх от того, что произойдет с человеком, если он не примет принципы христианства. Но религия никогда не ассоциировалась у меня с тревогой и страхом. Духовность, как и музыка, должна вдохновлять и укреплять в людях надежду.

Не то чтобы я забыла про встречу с Маком или не спрашивала себя, в какую, собственно, передрягу мы попали и вообще, не уволят ли нас взаправду. Вовсе нет. Но день был настолько забит другими вещами, требовавшими умственного напряжения, что у меня просто не отыскалось свободной минутки понервничать еще и из-за Мака. Когда мы встаем из-за стола, я засовываю два пальца в карман юбки, проверяю, на месте ли «попсовский» поздравительный бланк. На месте. Карманы у юбки совсем не глубокие, а я вовсе не хочу потерять эту бумажку. Мне так отчаянно хочется знать, что в ней говорится; любопытство даже сильнее, чем по поводу предстоящей речи Мака. Возможно, будь код попроще, я бы просто заскочила в уборную во время ужина и его взломала. Но, к сожалению, тут наверняка понадобится что-то посильнее приблизительного частотного анализа и кроссвордистских навыков.

На выходе из кафетерия нам выдают карманные фонарики из большой коробки у двери. Теперь снаружи темень, и я слышу, как где-то — скорее всего, на холме за «попсовским» комплексом — ухает сова. На стенах некоторых амбаров висят маленькие фонари, но их туманное сияние довольно тусклое, и ничего кругом толком не разглядеть. Они способны лишь дать понять, что где-то здесь стоит дом, или высветить неясный контур двери. Не рановато ли мы вышли? Кроме нас, на тропе никого. Что-то хлопает крыльями во тьме, вроде бы птица — стремительный трепет черных крыльев в застывшем воздухе, а потом — тишина. Эстер взвизгивает.

Зачастили люди и из организации AESOPS[135], распространявшей информацию об опасности СПИДа. Немало моих друзей-геев в Лос-Анджелесе умерли от этой ужасной болезни, и я решила, что хочу помочь в решении остающейся еще закрытой для обсуждения в России проблемы. Гомосексуализм в стране все еще был вне закона, поэтому люди из AESOPS в своей работе всячески подчеркивали, что СПИД грозит и гетеросексуалам тоже. Я даже пару раз выступала на организуемых ими для молодых женщин встречах. Начинала с более знакомых и менее рискованных экологических проблем, раздавала брошюры «Гринписа», чтобы как-то настроить девушек на позитивную пропаганду, и лишь потом переходила к проблеме СПИДа.

— Мать моя женщина, что это было?

— Летучая мышь, — говорю я. В деревне, где я жила с бабушкой и дедушкой, тоже были мыши. — Она тебя не тронет.

– Самый надежный способ предохраняться от болезни – всегда пользоваться презервативом, – повторяла я вновь и вновь.

— От летучих мышей можно получить бешенство, — говорит Дэн.

Повесть об одном ученом и одном императоре

— Только если на редкость не повезет, — замечаю я.

— Они же могут залететь в волосы, и все такое? — говорит Эстер.

Насколько я знала, русские презервативами пользовались очень неохотно, да и найти их было непросто. Слышала я, что даже в высших слоях общества для многих средством контроля над рождаемостью оставался аборт. Мне это казалось опасным и вредным для здоровья безрассудством, и я всячески хотела помочь молодым женщинам избежать такого выхода. После того как специалист объяснял механизм распространения вируса HIV, я приступала к наглядной демонстрации. Каждая получала в руки огурец, и я заставляла девчонок практиковаться в надевании на него презерватива. Девчонки хихикали, огурцы и презервативы выпрыгивали у них из рук и разлетались по столам и по всей комнате. Домой каждую из них мы отправляли с упаковкой разноцветных презервативов.

— Нет. У них есть радар. Они услышат твои волосы за десять миль.

Глава 44

По тропе, освещенной лишь светом наших фонариков, мы добираемся до Большого зала. Как-то так вышло, что мы тут не первые; около сцены сидят человек десять. Мак еще не явился. Все мы сидим в благоговейном, а может, просто нервном молчании; тем временем в зал входят еще люди, и кажется, будто это церковное собрание, или, возможно, сходка тайного общества или культа. Второй раз за последние сутки я желаю, чтобы на мне была надета причудливая шляпа. Я наблюдаю за дверью, высматривая знакомые лица. Вон чья-то секретарша из нашего офиса, а вон тот эксцентричный парень из офиса этажом выше — на нем все еще спортивный костюм. Большинство публики я, однако, вижу впервые. Девушка, похожая на китаянку и одетая как гот, с ней — симпатичный высокий парень. Девушка с розовыми косичками входит в зал рука об руку с очередным смазливым мальчиком-девочкой скандинавской наружности. За ними — крутого вида чернокожий в бледно-голубой футболке; его многочисленные призрачные татуировки создают впечатление, будто он работает вышибалой или киллером по ночам, а днем изучает искусство или философию. Он — во главе группы, куда входят парень в сером костюме в стиле ретро (смахивает на социального работника, торчащего на героине), парень с длинными, странного цвета волосами и очками в толстой оправе и высокая блондинка, густо намазанная косметикой. Потом — и, похоже, они последние — парень в черном и девушка с бежевыми волосами, те самые, что сидели за нашим столом. Парень ловит мой взгляд, слегка приподнимает густые брови, а потом садится и принимается протирать очки. Мгновение спустя на сцену взбирается Мак, сопровождаемый Жоржем и женщиной из совета директоров «Попс» по имени Рэйчел Джонсон. Она из отдела кадров, или как уж он там сейчас называется. Вся троица размещается на стульях, образовав демонстративно неформальную группу. Интересно, как они поняли, когда именно следует сделать свой выход? Это вполне в духе «Попс» — всегда точно рассчитывать время. Наверное, они заплатили кому-нибудь, чтобы он стоял в тени и отмечал всех входящих, или придумали еще какой трюк.

Все это рок-н-ролл!

I

— Спасибо, что пришли, — говорит Мак, и его голос отдается эхом в огромном зале. — И просим прощения за эту таинственность. До меня дошли кое-какие слухи насчет того, зачем, по-вашему, мы вас сюда пригласили. Большинство, кажется, боятся, что их уволят… — Все мы нервно смеемся. — Еще были варианты: что вы в беде, что вас переводят в другое место, что ваши бренды снимаются с производства и так далее. Это интересно — как начинают расползаться слухи и как много людей подпадают под их влияние. В рамках акции вам предстоит узнать много нового о сетях и слухах.

Я по-прежнему пыталась совершать свои ежедневные прогулки, но меня все чаще и чаще останавливали незнакомые люди. Они были предельно милы, просили автографы, заговаривали со мной, но для меня прогулки были средством уединения, медитации и отвлечения, без чего весь день я пребывала в раздраженном, взвинченном состоянии.

Имя Араго хранилось в моей памяти со школьных лет… Щетина железных опилок вздрагивала, ершилась вокруг проводника… Стрелка намагничивалась внутри соленоида… Красивые, похожие на фокусы опыты, описанные во всех учебниках, опыты-иллюстрации, но без вкуса открытия.

Что? — говорит мой мозг. Я не понимаю. Сети и слухи? О\'кей.

Маятник Фуко, Торричеллиева пустота, правило Ампера, закон Био-Савара, закон Джоуля-Ленца, счетчик Гейгера… — имена эти сами по себе ничего не означали. И Араго тоже оставался прикрепленным к железным опилкам и магнитной стрелке, пока не попалось мне трехтомное его сочинение: «Биографии знаменитых астрономов, физиков и геометров».

Мак продолжает:

Я стала убирать волосы и всяческими другими путями пыталась изменить свою внешность. Я не имела ничего против, если меня узнавали в других местах – например, в ресторане, где меня усаживали за лучший столик или приносили особо вкусный десерт. Или, скажем, когда на концерте мне давали пропуск за кулисы и приглашение на афтепати. Но бывали моменты, когда повышенное внимание становилось навязчивым и неприятным. В универсаме, например, люди буквально подходили вплотную и бесцеремонно разглядывали, что там лежит в моей тележке с продуктами, а то еще и начинали обсуждать мой рацион, будто меня тут нет. «Какое вам дело до того, что я ем?! – хотелось воскликнуть раздраженно. – Какое вам дело, во что я одеваюсь?!» Я понимала, что такое любопытство – неизбежная составляющая настигнувшей меня славы, но нередко мне хотелось превратиться в невидимку. Многое бы я отдала, чтобы иметь возможность пройти по магазину с распущенными волосами и полной тележкой без навязчивого внимания любопытных глаз.

В разного рода очерках по истории науки я встречал ссылки на эту книгу.

Историки часто пользовались ею. Она была написана в пятидесятых годах прошлого века, и было странно, почему до сих пор к ней сохраняется интерес. Ее цитировали почти все в кавычках и без. Если можно судить о ценности работы по количеству ссылок на нее, то книга Араго в истории науки занимала одно из первых мест.

— Полагаю, мне стоит немедленно перейти к сути, раз уж мы развеяли эту пустячную тайну. — Он бросает взгляд на Жоржа и Рэйчел. — Что ж. Последние полгода или около того один особенный потребитель является для нас, совета директоров «Попс», постоянным источником головной боли. Это потребитель, которого трудно понять, трудно завлечь, и вкусы и желания которого невероятно трудно привести к общему знаменателю. Никогда за всю историю компании нам не удавалось эффективно реагировать на его потребности. Если быть до конца откровенными, мы совсем не продаем товаров этой персоне, хотя стараемся изо всех сил. Кто эта мистическая личность? Да. Девушка-тинейджер. Попрошу без возгласов удивления. Как вам известно, цифры продаж видеоигр с участием Детки Со Звезд и Урсулы были удручающе низкими, и нам пришлось буквально в последнюю минуту отменить запланированную презентацию всех товаров линии «Прах Офелии». Девушкам-тинейджерам не нужны видеоигры. Им не нужны коллекционные карты. Они не хотят ошарашивать друзей и подруг технотронными прибамбасами. И по правде говоря, это крайне прискорбно, поскольку среди всех прослоек демографической группы младше восемнадцати у девушек-тинейджеров самый высокий независимый доход. Обычно они начинают зарабатывать деньги раньше мальчишек, и активнее и с большим удовольствием их тратят. Парень-тинейджер, скорее всего, просто оформит предварительный заказ на новейшую «мейнстримовую» игру, причем самым удобным для него способом, — девушка же, напротив, станет рыскать по магазинам в поисках товаров, которые принесут ей одобрение сверстников, помоет подчеркнуть ее привлекательность или стать популярнее. Мы это знаем. Но, несмотря на все наши знания, есть ли на полках магазинов хоть один наш товар, способный ее привлечь? Нет. И вот тут-то, ребята, в бой вступаете вы. — Он кивает нам, а потом жестом предлагает Жоржу продолжить.

Не знаю, как справлялся с этим Дэвид Боуи – звезда-легенда не только у себя в стране, но и во всем мире. Я брала интервью у него и его новой группы Tin Machine и не могла поверить, насколько естественно и непринужденно он вел себя. Будто слава не только не заставила его укрыться в скорлупу или ощетиниться, но, наоборот, раскрыла в нем лучшие черты, превратила его в сверкающий бриллиант.

— В том, что касается продаж товаров для девушек, мы имеем дырку от бублика, — качает головой тот. — Хорошие новости заключаются в том, что «Мэттел», «Хасбро» и все остальные тоже не приблизились к решению проблемы. Стоит ли нам ликовать и праздновать? Нет. Мы все имеем дырку от бублика. И утешает это слабо. Назовите мне какое-нибудь повальное увлечение, — говорит он, ткнув наугад в чью-то личную секретаршу из Баттерси.

Книга сама служила первоисточником — вот в чем был секрет. Большей частью она состояла из воспоминаний Араго о своих современниках.

— О… э-э… «Покемон»,[31] — говорит она.

Это были его учителя — Лаплас, Пуассон, Гаспар, Монж.

Жорж указывает на кого-то другого:

– Рад снова видеть тебя, Джоанна, – сказал он, широко улыбаясь во все свое красивое лицо. Видно было, что он доволен своей жизнью и своей новой группой. Он с такой страстью относился к своей музыке и к тому, чтобы ее услышали как можно больше людей, что я решила помочь ему с контрактом на выпуск альбома Tin Machine II на одной из новых независимых фирм в Москве – SNC Records[136]. Боуи был счастлив, особенно, когда мне удалось договориться, что на русском релизе сохранится оригинальная обложка с четырьмя обнаженными мужскими фигурами.

Его друзья — Фурье, Ампер, Френель, Малюс, Гумбольдт.

— Еще, пожалуйста.

Он работал с Томасом Юнгом, Жаном Био, Пети.

– Вот молодчинка! – радостно воскликнул он, когда я поделилась с ним новостью.

— «Всемогущие рейнджеры».[32]

Он знал Лагранжа, Деламбра, Дальтона, Кювье, Гершеля.

— Хорошо. Вы, — он указывает на Дэна.

Однако «Биографии» заинтересовали меня не только фактами.

— Из индустрии игрушек?

С помощью своего приятеля Хауи из Sire Records с его многочисленными связями я стала брать интервью у западных звезд. Мне хотелось сделать из этих интервью регулярную телепрограмму. К тому времени у меня уже накопилось достаточно контактов с важными людьми на различных российских телеканалах. Все уже было совсем не так, как в старые времена, когда на встрече была только я и пара пожилых дядечек, каждые десять минут опрокидывавших рюмку водки «за успех предприятия». Теперь на важных постах сидели модные молодые ребята, и мне не приходилось выдавливать из себя улыбку, обжигаясь ненавистным алкоголем. Эти ребята всё прекрасно понимали, и с ними было легко обсуждать мое западное видение программы. Пожалуй, самым впечатляющим из них был Костя Эрнст, с которым я познакомилась, когда он работал еще на «Взгляде». Теперь же у него была своя собственная программа «Матадор». Высокий утонченный красавец с острым умом и особым обаянием, которое, как говорил мой отчим, дается человеку только от рождения. Уже тогда я понимала, что в один прекрасный день Костя станет очень важным человеком[137]. Он включил в свою программу какие-то мои вещи и помогал мне в моих разных теленачинаниях. А идею интервью с западными звездами он поддержал настолько, что даже принимал участие в монтаже этих интервью и сделал их регулярной рубрикой еженедельной программы «Музобоз».

— Не обязательно. Все, что вам угодно.

Выход в литературу у больших ученых всегда своеобразен. Автобиографии Алексея Крылова, Чарльза Дарвина, Норберта Винера, книги о науке Освальда, Шкловского, Вавилова, Капицы, Бернала отличаются от прочих мемуаров и научно-популярных работ, пожалуй, прежде всего свободой. Такую же свободу я почувствовал у Араго. Работы его предшественников для него живая плоть, из которой вырастали его собственные исследования. Он может судить о великих своих друзьях самостоятельно, ему не надо заручаться чужими авторитетами. При этом ему иногда удавалось решить труднейшую, уже чисто литературную задачу — связать научную характеристику с человеческим характером ученого. Показать, как житейские качества, склонности проникают в систему мышления, сказываются на результатах работы.

— О\'кей. Э-э… тогда пусть будет катание на скейтборде.

Блестящий экспериментатор, Араго знал, как опасно пренебрегать «мелочами». Он описывал, казалось бы, общеизвестные и поэтому малоприметные тогда подробности быта, привычек; спустя столетие его «мелочи» стали драгоценностями. Он был прав: откуда нам знать, какие детали нашей жизни поразят людей следующего века?

В это же время Гарик Сукачёв пригласил меня принять участие в организованной им съемке клипа в студии SNC на песню Кинчева «Все это рок-н-ролл». Я была счастлива – в клипе были задействованы почти все важнейшие фигуры русского рока. Мне досталось всего три строчки – кроме подпевания хором, – но зато одна из них оказалась самой скандальной.

Люди называют другие модные увлечения. Большинство из них привязаны к какому-нибудь определенному бренду, хотя некоторые, вроде скейтборда, являются видами спорта или проведения досуга, которые сами породили множество прикладных, паразитических брендов. Едва кто-то произносит слова «Хелло Китти», Жорж воздевает руки.

Его повествование вызывало действие, которое хочется назвать (ничего лучшего я не могу придумать) авторским эффектом, автоэффектом.

Араго писал о других, он сам увлекался и увлекал читателя перипетиями их научных поисков, зигзагами судеб в бурях Великой французской революции, наполеоновских войн, он с блеском специалиста раскрывал разные манеры мышления — все это захватывало, и в то же время возникал совершенно непредусмотренный интерес — к самому автору.

«Ну а мы, ну а мы педерасты!» – с энтузиазмом пела я слова, которые никто другой петь не захотел. Я тогда совершенно не понимала, что слово это, обозначающее гомосексуалистов, в русском языке было оскорбительным и почти неприличным. Даже сегодня, вспоминая об этом, мне становится не по себе. Знала бы я, что пою, ни за что не согласилась бы.

— Что ж, — говорит он. — Будь я девушкой-тинейджером, я бы только сейчас проснулся. Слава богу, хоть кто-то здесь разговаривает со мной. По всей видимости, «Санрио» — единственная всемирная корпорация, которая знает, как создать повальное увлечение среди девушек-тинейджеров. Но разве «Санрио» производит игрушки? Или это чистый мерч? — «Мерч» — сокращенная форма слова «мерчендайзинг», с недавних пор — модный термин. Думаю, родилась она в мире концертов живой музыки: так называют всякие футболки, компакты и значки, которые продаются со столиков во время гастролей заезжих знаменитостей. — Давайте посмотрим правде в глаза, — продолжает Жорж. — С товарами линии «Хелло Китти» играть на самом деле нельзя. Вся эта затея «Санрио» — скорее феномен моды, а не игрушка, на которой все помешались. Вы можете носить эти вещи, можете их коллекционировать, но они ничего не делают. Игровой момент отсутствует, подлинного веселья нет. Так что «Хелло Китти» лишь походит на модную игрушку. Но я не хочу надоедать вам сейчас всякими техническими подробностями. — Он ухмыляется, и я представляю его вне службы, на заднем сиденье служебной машины… Алиса, немедленно прекрати. — Вы до сих пор не знаете, зачем вы здесь, но, вполне вероятно, у вас уже появляются кое-какие догадки. И догадки правильные. Вы — наша новая суперкоманда, наша передовая группа десанта, наша… О\'кей, запас метафору меня иссяк… — Он смеется.

Где-то за фигурами героев, как шорох за сценой, как вычерки в рукописи, появлялась личность автора. Причем появлялась против его воли — вот что было любопытно: он всячески прятал себя и тем самым проступал, обозначался из умолчаний и недомолвок о самом себе.

Временами голос его срывался, бесстрастный тон переходил в крик — он не замечал этого, поглощенный любовью к своим героям. Каждого он любил по-другому. Откуда он брал столько чувств, не уставая восхищаться, гордиться их успехами, страдая от их слабостей, каждый был неповторим, любого «…можно заместить, но никогда нельзя заменить».

В клипе снималась вся напрочь отвязная банда негодяев: Гарик, Кинчев, Шевчук, Бутусов, Галанин, Шахрин, Скляр, гитарист «Алисы» Игорь «Чума» Чумичкин, а также гитарист и барабанщик «Бригады С». На фоне оранжево-красной стены мы двигались, раскачивались, танцевали – в общем, вытворяли все, что нам приходило на ум для выражения своих чувств. Я танцевала и спела строчку вместе с Шахриным, вписавшись в его умиротворенно-спокойное расположение духа. Возникшая между нами всеми органичная связь способна была потрясти космос. Было совершенно очевидно, что все эти музыканты относятся друг к другу с огромным уважением и любовью. Я полностью погрузилась в эту любовь и больше всего хотела, чтобы день этот продолжался бесконечно.

— Наша элита, — с улыбкой говорит Мак, вставая. — А теперь об условиях сделки. Вы были выбраны из команд идеаторов всех европейских отделений «Попс» специально для этого проекта. Ваша инструкция такова: придумать новый товар, потенциально способный стать повальным увлечением девушек-тинейджеров. Чтобы вам помочь, мы разработали программу семинаров, лекций и классов идеации, а также приготовили другие приятные сюрпризы. Вы познакомитесь с новыми методами идеации и узнаете, какую жизнь ведут девушки-тинейджеры и какие группировки — мы называем их «сетями» — они образуют. Вы получите доступ к еще не опубликованным результатам самых передовых исследований. Однако в свои офисы вы пока что не вернетесь. Наше условие таково: вы остаетесь здесь, в Дартмуре. Мы кормим вас, присматриваем за вами, стимулируем вас… платим вам несколько больше вашей средней зарплаты… а вы просто думаете. Вы думаете, планируете, обсуждаете, сотрудничаете друг с другом и бродите по окрестностям, пока вдруг — щелк! — к вам не является убийственно эффективная идея. Мы хотим, пока находимся здесь, создать какой-нибудь вирус пострашнее атипичной пневмонии. Большие города уже давненько не дают нам ничего мало-мальски ценного. Все стоящие идеи рождаются в лабораториях, расположенных в глухих уголках планеты, и мы больше не можем закрывать на это глаза. Возможно, в таких местах, как Лондон и Нью-Йорк, слишком много стимулирующего материала, а может, теперь эти города превратились в настоящие свалки старья: старых идей, старых зданий, старых товаров. Тамошняя культура — она не загнивает, она, по сути, мертва. В тамошней почве не осталось питательных веществ. Мы из нее уже всё высосали. Так что дышите чистым воздухом и наслаждайтесь сельской идиллией. Я пробуду здесь как минимум первую неделю. Жорж будет наведываться менее регулярно. Будет много других людей, которые вам помогут.

В биографии Ампера он все отдавал Амперу, почти не говоря о собственных опытах, на которых Ампер основал свою теорию.

Веселье-таки продолжилось! 16 мая 1992 года «Бригада С» организовала концерт, который так и назвали в честь песни Кинчева – «Все это рок-н-ролл», и в нем должна была принять участие вся банда из видеоклипа. В честь концерта выпустили даже специальную футболку с нашими лицами. Свою я храню до сих пор.

Он писал о Малюсе, стараясь не упоминать, что, продолжив исследования Малюса, он, Араго, открыл хроматическую поляризацию.

Черт. Я чувствую себя так, будто выиграла конкурс, но не вполне понимаю, какова награда. Это что, отпуск? Или тюремный срок? Это… ну, одно можно сказать наверняка: это беспрецедентно. Почему выбрали меня? Я не понимаю. Я работаю на рынок 9–12-леток, а он сильно отличается от тинейджерского; вдобавок, я даже не «клевая». Определенно, нужно быть «клевой», чтобы разрабатывать товары для тинейджеров. Да что происходит?

Рассказывая о Френеле, он не выделял собственных опытов, подтвердивших теорию Френеля. Выяснить из биографии Френеля, что Араго вместе с ним установил законы интерференции поляризованных лучей, невозможно. В крайних случаях он неохотно сообщал о себе в неопределенной форме: «один из членов академии», «один из его друзей».

— Кто-нибудь хочет уехать? — серьезно спрашивает Мак. В зале снова нервно хихикают, но никто не двигается с места. Рэйчел раскрывает на коленях папку с документами. Бумаги чуть не рассыпаются по полу, но в последний момент она подхватывает их и собирает в стопку, слегка покраснев. — Хорошо, — говорит Мак. — Теперь вот что. Кое-кто из вас, наверное, хотел бы знать, почему здесь нет ни одного человека из команды, работающей над «К». Ну, что я могу ответить? Нам нужен новый подход, и немедленно. «К» — клевая штука, но в конечном итоге это тоже всего лишь мерч… кажется, Жорж выразился так. Ребята из «К» молодцы и отлично справляются со своей задачей, но это не то, над чем мы тут собираемся ломать головы. Вы были отобраны тщательнейшим образом, и мы думаем, что вы все обладаете именно теми навыками, которые нужны, чтобы успешно выполнить данную вам инструкцию. Я прошу от вас всего нескольких вещей — помимо убийственно эффективного продукта, конечно! Прежде всего, я бы хотел, чтобы этот проект пока остался в тайне. Пожалуйста, не говорите о нем коллегам и не обсуждайте его между собой, пока они здесь. В конце концов, все мы знаем, как легко запустить слухи. На ваших «попсовских» электронных почтовых ящиках, которыми вы пользуетесь в своих постоянных офисах, будут активированы автоответчики — они будут сообщать людям, что вы на время уехали. Здесь, я боюсь, доступа к почте не будет.

Не так-то часто в науке встречаешь подобную скромность.

Проходил концерт во Дворце спорта «Крылья Советов» в Москве, в зале на 5600 мест. Обе песни, в которых я была задействована, относились к числу моих самых любимых. Сначала я спела с Гариком Сукачёвым песню Have You Ever Seen the Rain? группы Creedence Clearwater Revival. Голос Гарика, как меч, пронзал весь огромный зал, пробивал кожу и продирал зрителей до самых костей. На мне была купленная в Англии майка с белыми черепами и надписью FUCK CENSORSHIP. Осознание того, что именно в этой майке меня снимают и покажут в «Программе А» российского телевидения, придавало мне особое воодушевление. На американское телевидение в такой майке меня никогда бы не пустили, и в собственных глазах я выглядела настоящим бунтарем. Прыгая по сцене и облокачиваясь на Гарика, я чувствовала – это мое, это то, где я хочу быть и что я хочу делать.

Эстер ругается шепотом:

Известно, что в спорах о природе света, об электромагнетизме он резко расходился с Пуассоном, Био, Фурье, Гей-Люссаком, но нигде он не позволял себе никаких выпадов. Последующие годы подтвердили правоту Араго, он имел право торжествовать — он этого не делает. Он только свидетель, летописец. Единственное, что он не прячет, это свою влюбленность. Никогда не скажешь, что его научные заслуги не меньше, а иногда и больше тех, о ком он пишет с таким уважением и восторгом.

— Вот дерьмо.

Порой он проговаривался — не то чтобы о себе, а о том, что мучило его:

В финале концерта прозвучала, само собой разумеется, «Все это рок-н-ролл». С первых же аккордов толпа ринулась к сцене, взмывая вверх руки с бенгальскими огнями. Даже сейчас, когда я смотрю видеозапись этого концерта, кровь у меня вскипает от исходившей в тот вечер со сцены энергии.

— Мак, — произносит кто-то, неуверенно подняв руку. — А как же запланированные встречи, всякие сроки и так далее? У меня в ежедневнике вся следующая неделя забита под завязку.

«Действительно ли люди, занимающиеся отлично науками, становятся равнодушными ко всему, что другие считают счастьем или бедствием, становятся холодными к переменам в политике и нравственности?»

Меня этот вопрос тоже беспокоил. А как же мой набор «КидСкаут» (который я, на самом деле, подумывала переименовать в «КидТрэкер»)? По идее, буквально через неделю я должна представить первые эскизы.

– Это, возможно, была последняя настоящая рок-н-ролльная акция с точки зрения того неподдельного братства, которое царило на концерте, – сказал ведущий «Программы А» Сергей Антипов. Для нас всех на сцене в тот вечер и на самом деле «все было рок-н-ролл!»

Я бы тоже мог задать этот вопрос многим из знакомых физиков.

— С начальниками ваших команд был проведен брифинг, и все ваши текущие заботы будут отложены, чтобы вы могли спокойно выполнить здесь свою задачу. Для этого мы отодвигаем все сроки и соответственно все перепланируем. Это важный проект. Остальные работники компании сочтут, что вы все находитесь в Нью-Йорке и вместе с нью-йоркской командой занимаетесь каким-то более-менее скучным исследованием. — Мак прочищает горло и вновь обводит всех нас взглядом. — Да, я готов признать: это необычно. Почему мы не спланировали все заранее, скажем, с двухнедельным запасом, чтобы вы успели хотя бы прибраться на рабочих столах и создать впечатление, что уехали по какому-то совершенно обычному делу, чтобы вы успели найти кого-нибудь, кто присмотрит за вашей кошкой, наконец? Что ж… — Он мельком смотрит на меня и одаряет полуулыбкой. — Рутина убивает творческую мысль. Вы все это знаете. И вот, допустим, мы даем вам две недели на подготовку к этому заданию. И все две недели вы предвкушаете его, думаете о нем, у вас складываются определенные преставления о том, как все пройдет, а потом вы приезжаете сюда, и… Ничего. Вся ваша энергия уже потрачена. Мы хотели дать вам встряску, заставить вас мыслить по-новому. О\'кей, согласен: это могло не сработать. Черт, да могла получиться полная неразбериха. Но мы решили, что это будет креативнее всего. И, разумеется, всего быстрее — время здесь тоже один из решающих факторов. С вашей старой рутиной с этого момента временно покончено. Конечно, ничто не мешает вам вернуться в Лондон — или куда угодно — если вам это действительно нужно. Пока вы здесь, вы абсолютно свободны в передвижениях. Но знайте: мы создали небольшую спецкоманду; если захотите, ребята из нее возьмутся привести в порядок любые дела, которые вы оставили дома, и таким образом вы будете абсолютно свободны решать нашу большую проблему самыми оригинальными способами, которые только придут вам в голову. Семинары и прочие мероприятия начинаются в понедельник утром, так что, пока есть время, вам, пожалуй, стоит обратиться к этой команде и организовать свои дела.

Но не потому ли это мучило его, что ему самому надо было отвечать?

Глава 45

Кто-то еще в зале машет рукой.

Значит, были в его жизни события, когда приходилось выбирать.

Мак улыбается:

«Для истории человеческого ума полезно доказать, — пишет он, — что люди могут обладать гением в своей специальности и в то же время быть посредственностью в житейских делах.»

Тени

— Да?

В конце третьего тома была приложена его автобиография, вернее, короткие заметки о его молодости. Себя он не успел написать. И это жаль, потому что биография его была неожиданной.

— Может, это глупый вопрос, но почему нам нельзя говорить другим ребятам из компании, чем мы тут занимаемся? Зачем прикидываться, будто мы в Нью-Йорке? Не то чтобы я имел что-то против… но…

«Чистая жизнь – хорошая жизнь», – всячески проповедовала я в своих интервью в связи с фестивалем «Рок чистой воды», но русские начинали понимать, что чистая жизнь еще и дорогая жизнь.

Кто знает, когда, чьими стараниями возник образ ученого как человека, далекого от мирских дел, затворника, погруженного в свою не понятную никому науку. Сто, а то и двести лет существовал во всяких романах, повестях, пьесах бородатый сутулый чудак, рассеянный, неуклюжий, наивный, колдующий среди книг, рукописей, приборов. Он, конечно, одержим своей идеей, он страдает, мучается, ищет, но внешне судьба его не примечательна яркими событиями, нет в ней особых приключений, опасностей…

— Нет-нет, — отвечает Мак. — Вопрос уместный. И это вопрос морали. Во-первых, есть люди, которые, откровенно говоря, будут разочарованы тем, что их не выбрали для этого проекта. Мы отбирали всех вас по очень особому принципу, и не все на самом деле поймут, почему мы так действовали или в чем этот принцип заключался. Человека, посвятившего все свое время в «Попс» разработке товаров для девушек-тинейджеров, скажем прямо, оскорбит тот факт, что он — или она — в список не попали. Возможно, ему или ей покажется, что была допущена ошибка, и на меня посыплются возмущенные электронные письма. Напротив, другие люди могут решить, что это конкурс. Они захотят принять в нем участие и тоже начнут слать мне письма, где будут предлагать свои идеи. Без этих писем я вполне обойдусь! У кого-то просто возникнет ощущение, что его не пригласили на веселую вечеринку. А я не хочу расстраивать ни одного из них. Это не новая теория бизнеса, но она работает. Не заставляйте людей чувствовать, что они не особенные.

Конечно, таких ученых было немало. Можно вспомнить биографии Фарадея, Павлова, Ньютона, Эйлера, Фурье, Эйнштейна. Но, оказывается, не меньше было и других великих ученых, чья жизнь богата приключениями, и опасностями, и подвигами. Ломоносов, Франклин, Галуа, Карно, Жолио-Кюри, Курчатов — список этот можно продолжать, обнаруживать в нем героев войны, революционеров, политиков, дипломатов, путешественников. Никто из них не был любителем приключений. Обстоятельства втягивали их, и жители лабораторий, тихих кабинетов проявляли мужество, находчивость, выносливость. И вот что примечательно — они умудрялись во всех своих превращениях оставаться учеными.

После первого воодушевления гласностью и началом капитализма россиян, как обухом по голове, настигла жестокая правда – с них теперь будут брать реальную плату за пользование электроэнергией и водой. До сих пор все это стоило копейки, но выяснилось, что свобода, как и все остальное, имеет свою цену. Цена эта теперь для многих и многих становилась тяжелой обузой.

Рэйчел встает, кивает Маку и начинает раздавать документы.

II

— О\'кей, — говорит Мак. — Пачки бумаги, которые вам вручает Рэйчел, — это ваше домашнее задание, и сделать его нужно сейчас. Это соглашения о неразглашении секретной информации, новые контракты, подробности о новой зарплате, сроках, условиях и тому подобном. Пожалуйста, подпишите их и передайте обратно Рэйчел. Тем, кто не хочет участвовать в проекте, наверное, стоит сказать об этом прямо сейчас?..

Сначала мне хотелось написать повесть «для среднего возраста», назидательную повесть о невероятных похождениях молодого Франсуа Араго в Испании и Африке…

С раннего детства отец неустанно шпынял меня всякий раз, когда я выходила из комнаты, не выключив свет. Он постоянно твердил об экономии, и бережное отношение к энергии вошло у меня в привычку. В России для привыкших к копеечной цене услуг людей внезапный переход был болезненным, ведь он противоречил сложившемуся укладу. Для того чтобы привыкнуть к новой жизни, требовалось время. Интересно, по-прежнему ли Юрий часами плескался в ванне, не выключая воду?

Никто не произносит ни слова.

Она писалась весело и легко, и, может быть, я зря от нее отказался.

— Прекрасно. — Он садится на стул и что-то говорит Жоржу.

Приключений было много, их хватило бы на большой авантюрный роман в добрых традициях старой, но нестареющей литературы.

Прежний тусовочный образ жизни отходил в безвозвратное прошлое. Темп жизни резко ускорился, и поезд воображения мчал меня вперед на полных парах. Вместе с Людой Новосадовой мы создали фан-клуб, который она и стала вести. Для конкурса «Один день со Стингрей» в почтовом отделении на Тверской я завела ящик для корреспонденции «до востребования», и еще много месяцев после конкурса мы получали письма и рисунки от фанов со всей России. Из этих рисунков на стене у себя в квартире я сделала целый коллаж. Юрий Шевчук, приехав с гастролей в Мурманске, рассказывал, что видел там девчонок, одетых, как я, с такой же раскраской волос и прическами. В информационном вестнике, который Люда рассылала членам фан-клуба раз в несколько месяцев, мы сообщали обо всей моей деятельности и отвечали на вопросы, которые приходили в мой адрес. Включали мы в него и присланные фанами фотографии и Сашины рисунки. И даже придумали и соорудили официальную печать «Фан-клуб Дж. Стингрей».

А можно было сделать лихой кинобоевик: актеры играют в алых камзолах, дерутся на шпагах, стреляют из длинноствольных пистолетов…

«Соглашения о неразглашении секретной информации»? Зачем? Все это на глазах превращается в какой-то Форт-Нокс идей.[33] Я думала, все наши идеи, мысли, все, что мы производим, и без того является собственностью «Попс». В наших обычных контрактах есть пункты, аналогичные «соглашению о неразглашении». Возможно, директора компании чувствуют, что возвели недостаточно прочную стену вокруг тех идей, что мы тут сподобимся сгенерировать, и хотят построить дополнительные укрепления. Я беру свою пачку документов и просматриваю ее, по-прежнему недоумевая, почему я здесь. Я не из тех людей, кого выбирают для спецпроектов, честное слово. Я изо всех сил стараюсь прожить свою жизнь незаметно, только и всего — особенно после странных событий, которые случились, когда я была ребенком. И вот, похоже, меня опять втягивают в какую-то тайну — а я не уверена, что мне это по душе.

Там были бы переодевания, побеги, рабство, пираты. Главный герой — изящный молодой француз, немножко Д’Артаньян, немножко хитроумный Одиссей, влюбчивый, храбрый, любознательный и легкомысленный. Что бы ни случилось, он благополучно выкручивается из самых отчаянных ситуаций.

Когда все всё подписывают и возвращают Рэйчел, Мак подводит итог.

Получилась бы занятная, веселая картина, тем более что все кончается как нельзя более счастливо. И незачем доказывать, насколько это исторически соответствует, что все так и было. Никому и в голову не придет сличать факты. Какое мне дело, соблюдал ли историческую правду Александр Дюма в «Трех мушкетерах»! И правильно делал, если не соблюдал.

Федор время от времени появлялся у меня дома, однажды мы даже встречались дома у Большого Миши. Я сходила с ума, дожидаясь его, но мгновенно таяла, как только он возникал на пороге со своей очаровательной, неотразимо-страстной и кокетливой улыбкой. Он согласился снять мой следующий клип, но песню я должна была выбрать сама. Я выбрала песню Виктора со своим английским текстом – Danger[138]. Припев в ней вполне отражал ситуацию, в которую мы с Федором себя поставили.

— Пожалуйста, ребята, проявите максимум креативности, — говорит он. — Старые идеи можно выкинуть в форточку, они просто-напросто никуда не годятся. Нам нужен свежий подход к проблеме. Исследований как таковых не будет — только чистый дизайн и идеация. И запомните: если идея кажется вам запредельным безумием, вполне может быть, что вы на верном пути. Спасибо. — Он смотрит в пол, потом снова поднимает глаза. — Вы свободны. Не забудьте про дискотеку во «Дворце спорта». Ах да, Эстер, — вы не могли бы остаться? И вы, Хиро.

«Похождения Доминик-Франсуа Араго» — мысленно я ставил картину и прокручивал для себя. Актеры играли превосходно, только все героини были похожи на женщин, которых я любил. А главный герой — на моего приятеля, тренера по волейболу. Ничего в нем не было от научного работника, а тем более от великого ученого. Стреляли пушки, хлопали паруса, рычали львы, и никакой науки…

Эстер, вопреки ожиданиям, не смотрит на нас недоуменно — нет, просто говорит что-то вроде увидимся позже, когда мы встаем и собираемся уходить. Похоже, и Мак, и Жорж знают ее по имени. Ну как тут не теряться в догадках, чем именно она занимается?

– Danger, – шептала я ему в предрассветной тьме. – Evil love will burn in the fire[139].

Появлялся Наполеон, на мгновение, как взмах клинка, и потом где-то он все время присутствовал. Их жизни скрещивались упорно. Наполеон и Араго. Слишком настойчиво — Араго и Наполеон, — и тут я вдруг почувствовал нечто большее, чем приключенческий сюжет.

Едва оказавшись на улице, мы с Дэном сдуваемся, как воздушные шары.

Была в этом радость сравнения. События располагались подстроенно четко, почти симметрично, не надо было ничего сочинять. Оставалось лишь срифмовать факты, обнаружить их скрытый рисунок, соединить звезды, как это когда-то делали астрономы, в фигуру созвездия.

— Что ж это за хренотень творится, а? — говорит Дэн.

Федор тем временем полностью сосредоточился на клипе. Если он включался в проект, то отвлечь его не могло уже ничто, даже страсть. Снял он его прекрасно, в изысканном черно-белом стиле. Бо́льшая часть клипа была снята на самом деле без меня, в сырой и холодной российской тюрьме, и сюжет его следовал за новым в этой тюрьме заключенным, мускулистым красавцем с тяжелой челюстью и печальными глазами. Федор придумал несколько потрясающе-напряженных моментов: крупный план захлопывающейся двери тюремной камеры, швабра, скребущая тюремный пол. Помню, я как завороженная смотрела на все это во время первого просмотра.

Лучше всего начать с поступления Араго в Политехническую школу. Ему было шестнадцать лет. Он приехал сдавать экзамены в Тулузу, мечтая о военной карьере. Шел 1802 год. Только что был заключен Амьенский мир, и Бонапарт, герой войны, стал героем мира. Слава его манила, казалась такой доступной…

— Нас выбрали, — говорю я слегка иронично, но в то же время с толикой искренней радости.

Мальчиком Араго изучал главным образом музыку, фехтование и танцы. Почему-то в его маленьком Перпиньяне считалось, что именно эти предметы должен знать офицер. Сам он учил математику. Она появилась в его жизни случайно и захватила его, как недуг. Он самостоятельно одолевал Эйлера, Лагранжа, Лапласа. У него и в мыслях не было стать математиком, ему просто нравилось понимать математику.

Меня Федор снимал в павильоне. На мне был черный парик и мои любимые новые очки – круглые, с зеркальными стеклами. Голову мою он осветил сзади, так что лицо было видно лишь тогда, когда я поднимала руки, и отраженный от бледных пальцев свет падал на него.

Потом мы смотрим друг на друга, словно деля волнующую тайну, — наши глаза напоминают нам, что мы только что подписали обещание не говорить об этом на публике.

Экзамены были трудные. До него отвечал его товарищ и провалился; не мудрено, что экзаменатор Монж предупредил Араго:

— Дискотека? — говорит Дэн.

– Поиграй с этим! – подстегивал он меня во время съемок.

— Если вы будете отвечать так же, то мне бесполезно вас спрашивать.

— Ну, наверное. — Голова у меня идет кругом. — Но сегодня я хочу лечь спать пораньше.

— Мой товарищ знает лучше, чем он отвечал, — возразил Араго. — Я, конечно, тоже могу не удовлетворить вас, хотя надеюсь быть счастливее его.

— Ну, и о чем же конкретно был весь этот сыр-бор? — спрашивает он меня, понизив голос, когда мы идем по тропинке, светя фонариками. — У Мака явно родилась очередная странная идея.

Он брал мою руку в свою и медленно двигал ею, показывая, как я могу контролировать сочетание света и тени.

— Ну, знаете, неподготовленные всегда оправдываются робостью, — сказал Монж, начиная сердиться на самоуверенность этого провинциала из Перпиньяна. — Так вот, лучше не экзаменуйтесь, чтобы не стыдиться.

Он имеет в виду книгу — на работе ее все читали — под названием «Странные идеи, которые работают: одиннадцать с половиной способов продвигать, контролировать и поощрять новаторство». В число «странных идей» входят, например, такие: «Нанимайте Тех, Кто Медленно Учится (Приспосабливаться К Внутреннему Распорядку В Организации)», «Найдите Каких-Нибудь Счастливых Людей И Заставьте Их Подраться Друг С Другом» и «Придумайте Нелепое Или Непрактичное Дело, А Потом Спланируйте, Как Его Сделать». Похоже, «новаторство» нынче означает, что в борьбе за рынок корпорации готовы на что угодно, на любое безумие. В этом веке новаторство стало всем и каждому лучшим другом: акционеры любят его, юные жидкобородые менеджеры — просто обожают, и даже нормальные служащие отнюдь не чураются наряжаться днем в костюмы кроликов, а не то прикидываются слепыми или кичатся тем, что их наняли невзирая на полное отсутствие опыта. Пылесосная компания «Дайсон», судя по всему, нанимает исключительно желторотых выпускников. Как гласит легенда, «Сони Плейстейшн» была изобретена абсолютными новичками в мире видеоигр. Подозреваю, что я сама получила работу в «Попс» благодаря Эффекту Странной Идеи. Наймите человека, владеющего странным навыком, но совсем не знакомого с индустрией игрушек.

Араго ответил заносчиво:

В этой песне я чувствовала себя сильной, дерзкой, острой, загадочной. Если бы только мы могли так же контролировать себя и в повседневной жизни, ускользая, когда нам это нужно, в кромешную темноту!

Я пожимаю плечами:

— Больше всего я стыжусь вашего подозрения. Спрашивайте, это ваша обязанность!

— Не спрашивай меня. Честное слово, я в растерянности.

— Однако, сударь, вы много о себе думаете. Ну что ж, сейчас увидим, имеете ли вы на то право.

После Danger мы сделали с Федором еще одно видео – Steel Wheels. Для каждого нового клипа он находил новое ощущение и новое видение. В нем бил неистощимый источник воображения и фантазии. На сей раз мы снимали ночью в подвале старого жилого дома. Выглядело это, как развалины Армагеддона, – вода из проржавевших труб стекает в заброшенный, призрачный мир, заполненный палатками из прозрачного пластика. Большую часть времени нам приходилось ждать – массовки, грима, декораций. Я стояла рядом с Федором и оператором Мишей Мукасеем. Мы дурачились, фотографировали, но я не могла отвести глаз от освещенной ночным сиянием фигуры Федора. Всякий раз, когда он ненароком касался меня или его взгляд встречался с моим, мне хотелось отправить всех домой и тут же, в это же мгновение, предаться безудержной любви. Если уж мы присутствуем при конце света, то зачем сдерживаться?

— Значит ли это, что мы теперь особенные? — спрашивает меня Дэн.

Монж начал с геометрии. Араго ответил. Затем пошла алгебра. Араго знал работы Лагранжа «как свои пять пальцев». Щеголяя, он разбирал вариант за вариантом, ответ его продолжался час. Монж помягчел. Хвастливый юнец заинтересовал его, и ради любопытства он решил проверить его сверх программы. Араго простоял у доски два с лишним часа. Монж был в восторге, он поставил имя Араго первым в списке.

— Не уверена. Все может быть.

Съемки, наконец, начались, и мы все оказались поглощены скрытой в полной отчаяния темноте энергией. Клип представлял собой серию ярких, изобретательно поставленных и выразительно снятых сцен: странные, внезапно откуда-то появляющиеся и так же внезапно исчезающие люди, освещенное мерцающими свечами пространство, вращающееся на крупном плане огромное металлическое колесо, беснующийся и дергающийся на поводке с шипами и заклепками пес.

Спустя год, при переходе на второй курс, Араго сдавал экзамен знаменитому математику, геометру, академику Лежандру. Он вошел в кабинет Лежандра, когда слушатели выносили упавшего в обморок студента. Лежандр нисколько не был смущен, он сразу же накинулся на Араго:

— Как вас зовут? Араго? Вы не француз?

В тусклом свете мрачного подземелья мои белые, как слоновая кость, лицо и руки, мерцали, будто сами источали свет. Лучшие, на мой взгляд, кадры – когда я раскрываю ладони, и на них кровавые пятна, будто меня только что сняли с креста. И еще – красные губы, контрастом со снежно-белыми зубами. Они напомнили мне знаменитую сцену из моего любимого «Шоу ужасов Рокки Хоррора»[140].

Глава девятая

— Если бы я не был французом, то не стоял бы перед вами.

— Я утверждаю, что тот не француз, кто называется Араго.

Проведя на дискотеке минимально возможное время (полчаса), я спешно извиняюсь и направляюсь к общежитию в надежде успеть хоть немного побыть одной до возвращения соседей. Ступая по гравийной дорожке за Главным Зданием, я убеждаю себя, что мне не страшно. Говорю себе, что ночь прекрасна с ее летучими мышами, тишиной и крохотным серпиком растущей луны, и что сопение в живой изгороди у амбара производит, скорее всего, барсук.

В финальной сцене горящее пламя медленно уходит из кадра, который погружается в сплошную черноту. Мы все стояли в этой тьме, покрытые осыпающимся на нас пеплом, и, когда поняли, что клип, наконец, снят, закричали от радости и восторга.

— А я утверждаю, что я француз, и хороший француз.

Когда я взбираюсь по лестнице, старые деревянные ступени скрипят. Я вновь отгоняю страх, сосредоточившись на их музыке. Сплошь минорные аккорды, хотя ни одной отчетливой ноты не различить. Наверное, минорные аккорды, сыгранные на деревянных ступенях, — не самая утешительная штука в мире, потому что я подпрыгиваю, словно от укола адреналина, как только открываю дверь спальни и обнаруживаю, что у одной из кроватей стоит расхристанный парень с чем-то белым в руке.

Поскольку странный этот спор зашел в тупик, Лежандр отправил Араго к доске. Однако вскоре он возвратился к прежней теме:

— Блин! — автоматически восклицаю я.

Глава 46

— Вы, без сомнения, родились в департаменте Восточных Пиреней.

Он тоже подпрыгивает:

— Да.

Лучше способа не придумаешь

— Черт!

— Так и надо было говорить. Вы, значит, испанского происхождения?

— Извините, — говорю я. — Вы меня испугали.

— Я не знаю происхождения моих предков, знаю лишь, что я француз, и этого достаточно.

Летом 1992 года я приняла участие в музыкально-экологическом круизе по Волге под названием «Фестиваль “Рок чистой воды”». Несколько групп, в том числе и из стран Запада (из Ирландии, Италии и Канады), плыли вниз по Волге и на запланированных остановках в шести городах выступали с пропагандой экологического движения. На часть тура я присоединилась к «Бригаде С», Александру Скляру и Сергею Воронову.

— Да, вы меня тоже, — отвечает он.

Оба, учитель и ученик, стоили друг друга в своем упрямстве. Взбешенный Лежандр закатил вопрос, требующий двойных интегралов, и тотчас прервал ответ:

— Что вы тут… в смысле… — Я хочу спросить напрямик, что он тут, собственно, делает, но слова как-то застревают в горле. Ну в самом деле, не собирается же он здесь ночевать? Я вроде так поняла, что спальни раздельные.

— Этот способ вам Лакруа не читал, откуда вы его взяли?

Стоя на палубе теплохода между Скляром в бандане с черепом и Вороновым в неизменной черной шляпе, я любовалась проплывающими мимо нас церквями. Выглядело все идиллически мирно. Под лучами теплого летнего солнца все расслабились и, облачившись в майки и шорты, с момента отправления теплохода не выпускали из рук бутылки с пивом. В какой-то момент несколько музыкантов устроили «бутылочный джем», превратив опустошенные бутылки в трубы и ударные инструменты. Есть замечательный снимок Сукачёва и его компании за заполненным бутылками и окурками столом.

— Да, простите, — говорит он. — Я пришел вручить вот это, но не знаю, где чья кровать.

— В одной из ваших работ.

В руках у него — теперь они трясутся — конверт, который он протягивает мне. Я вижу свое имя, от руки написанное синими чернилами.

— Ага, вы его выбрали, чтобы мне понравиться?

Каждая остановка в небольших поволжских городах переносила нас по меньшей мере на сорок лет назад. В одном городе местные жители встретили нас демонстрацией протеста. В руках они держали плакаты: «Не плюй в Волгу – пригодится». Волга веками кормила Россию, но к тому времени запасы рыбы в ней были практически полностью истощены. Гнев и злость людей были понятны. В этой поездке у меня открылись глаза на многое: в провинции, в отличие от больших городов, люди не имели доступа к изобилию продуктов и товаров. Контраст с Москвой – с ее ломящимися от изобилия магазинами, ярко освещенными улицами, броскими витринами и толпами хорошо одетых людей – был разительным.

— Это я, — говорю я, тыча пальцем в надпись.

— Я об этом и не думал. Выбрал я его потому, что он кажется мне лучшим.

— О… великолепно, — бормочет он и, торопливо всучив мне конверт, ретируется.

— Тогда объясните мне его преимущества, иначе я поставлю плохую отметку, во всяком случае за ваш характер.

11 и 12 июня я выступала в концертном зале «Россия» – одном из моих самых любимых и самом престижном в Москве, – в непосредственной близости от Кремля. Зал на две с половиной тысячи мест был полон, каждой песне зрители подпевали, и наши слившиеся воедино голоса отражались эхом от высокого потолка зала. Аппаратура была явно лучше, чем та, на которой я играла обычно, и звукорежиссер Саша был настоящим профессионалом. Осветитель был тоже хорош. Прыгая по сцене, я видела, как пространство переливается разными цветами, снизу ползет источаемый сухим льдом дым, и все вместе превращается в захватывающее, завораживающее зрелище. На заднике была изображена моя огромная фигура с именем – «Джоанна Стингрей». На мне была та же футболка FUCK CENSORSHIP, руки – в черных перчатках.

— Спасибо, — говорю я.

Араго объяснил, поигрывая в небрежность и скуку.

Но он уже ушел.

Лежандр потребовал определить центр тяжести сферического отрезка.

В первый вечер фаны почти сразу же соскочили с мест и сгрудились вокруг сцены. Некоторые даже уселись на сцену, свесив ноги вниз в зал и повернувшись телом в другую сторону, чтобы видеть меня. Мне нравилось, что они так близко, и я с удовольствием следила, как они губами повторяют слова моих песен. Несколько раз я чуть не свалилась в зал. Тимура это пугало – он вместе с охранниками мгновенно подбегал и затаскивал меня обратно на сцену.

Араго протяжно зевнул и заметил, что вопрос этот слишком легкий.

Я немедленно вскрываю послание. Текст машинописный. Уважаемая Алиса Батлер, пожалуйста, как можно скорее перебирайтесь в Студию/Спальню номер 23 в Главном Здании. При распределении комнат была допущена ошибка. Просим прощения за причиненные неудобства. Если вам необходима помощь в любых делах, в том числе — личного свойства, пожалуйста, свяжитесь с Хелен Форрест (добавочный 934). Письмо никем не подписано. Понятия не имею, что это еще за «добавочный». Пока что я здесь не видела никаких телефонов, тем более — связанных с сетью «Попс». Может, телефон есть в моей новой комнате, где бы та ни находилась.

Лежандр усложнил вопрос. Араго ответил улыбаясь…

Мой табачный кисет — на кровати, где я его и оставила. Я беру его, скручиваю сигаретку и выкуриваю ее в окошко, наблюдая, как большой мотылек колотится о фонарь, прикрепленный к наружной стене. Что ж, похоже, мне вновь пора в путь. Когда я докуриваю сигарету, мой мозг снижает обороты и переходит на нормальную частоту; я принимаюсь складывать вещи обратно в чемоданчик.

На песне Tsoi Song я сама спустилась в зал, который дружно вместе со мной скандировал: «Ye man!», а на словах «Цой! Цой!» взрывался восторженным ревом.

Надо было обладать величием Лежандра, чтобы прервать поединок признанием таланта этого наглейшего из учеников.



Во второй день, выйдя на сцену, я увидела, что она отгорожена от зала барьером. Люда тоже помнит это:

По этим выходкам рано о чем-либо судить, пока что это может остаться всего лишь обычной кичливостью самонадеянного, знающего свои способности студента. Но вот совершается поступок, и сразу недавнее поведение обретает смысл. Поступок всегда раскрывает шифр вчерашнего вздора и невнятицы. Молодость Араго тем и привлекательна, что она состояла из поступков.

Во тьме Главное Здание похоже на то место, куда попадешь, сделав марш-бросок через кишащий бандитами лес в компьютерной ролевой игре. Пока я приближаюсь к нему с тыла (а не со стороны главного входа или входа в Большой зал), оно все больше смахивает на рисунок из записной книжки Дэна — туманное, с оранжевыми фонарями на стенах и мельтешащими тенями мотыльков. Определенно, здесь должны звучать флейта со скрипкой и пьяно позвякивать кубки в руках эльфов и лапах гоблинов. Однако стоит полная тишь. Пройдя сквозь каменную арку, я вижу прямо перед собой большой прямоугольник тщательно ухоженной травы; по левую и правую сторону тянутся два жилых крыла — в каждом, судя по всему, по несколько скромных комнат. Пара-другая окон освещены, хотя людей не видно. Я уже готова окончательно заблудиться, как вдруг замечаю табличку: «Студии/Спальни 26–51»; на ней также стрелка, указывающая обойти лужайку слева. Повернув голову направо, я обнаруживаю аналогичный знак с цифрами 1–25. Туда-то мне и надо.

В 1804 году первый консул Франции надел на себя корону императора.

– Во второй день все поменялось – между нами и сценой было выгорожено большое пространство, куда нас не пускали. Я решила, что ты не хочешь подпускать нас так близко к себе.

Студентов Политехнической школы выстроили в актовом зале присягать Наполеону. Один за другим, вместо того чтобы отвечать: «Я клянусь!» — они отвечали: «Я здесь!» Это никак не могло означать повиновения новому императору Франции. А студент Бриссо (запомните эту фамилию!) выкрикнул с полной определенностью:

Я иду по каменной кладке сквозь крытый переход, — слева темнеет трава, — и считаю окна, проплывающие справа. Может, на этой траве когда-то давно люди дрались на мечах? Это легко представить, хотя я не могу визуализировать трупы или кровь — только людей, стоящих лицом друг к другу на рассвете. Ну и ладно: вверх по одному пролету каменной лестницы, дальше маленький коридорчик с мягким ковром и картинами на стенах, свернуть за угол, потом назад по другому коридорчику — и вот я на месте. Комната 23. На двери — конверт с моим именем. В конверте ключ, я отпираю дверь и захожу. Боже мой. Вот это — совсем другое дело. В комнате полированный, слегка неровный дубовый пол, наклонный, с дубовыми балками потолок, а мебель — почти исключительно антикварная: старая конторка с маленьким ключиком (увидев который, я сразу думаю: отлично, можно запереть вещи, — но мгновение спустя вспоминаю, как легко подбираются подобные ключики), двуспальная кровать с пологом на четырех столбиках, маленький дубовый книжный шкаф со стеклянной дверцей и удобное с виду кресло. В комнате есть своя уборная, где обнаруживаются тяжеленная белая эмалированная ванна, маленькая умывальная раковина и унитаз. За день я вся пропылилась, поэтому сразу мою руки и вытираю их небольшим белым хлопковым полотенцем. Над раковиной висит деревянный шкафчик с зеркальной дверцей; я его открываю. Я ожидала, что он окажется пустым, но в нем полным-полно дорогих косметических средств и средств для принятия ванны, многие — в розовато-лиловых стеклянных бутылочках. Гель для душа на основе морских водорослей и арники, розмариновый шампунь, шампунь из водорослей, душистая вода из цветов апельсинного дерева и еще много всяких прелестей. Например, нежные брусочки французского мыла, две натуральные губки, новая деревянная расческа, кусачки для ногтей и огромный пакет презервативов. Сделав эту последнюю находку, я почему-то краснею и спешно покидаю уборную.

— Я не желаю присягать на повиновение императору!

Я понятия не имела, почему планировку зала решили поменять. Фаны в непосредственной близости придавали мне энергию, я прямо чувствовала их дыхание, когда они повторяли вслед за мной строчки песен.

Вернувшись в спальню, я замечаю, что на полках в книжном шкафу и вправду стоят книги. Множество справочников по идеации и маркетингу (разумеется), толстый словарь, библия и целая куча романов, рассчитанных, судя по обложкам, на девушек-тинейджеров. Так, стало быть, я здесь из-за Странной Идеи Мака. Но отчего меня сразу не отправили в эту комнату? И почему я вообще участвую в его безумном проекте? До сих пор не имею ни малейшего представления. Впрочем, сам вид этой комнаты служит ответом на вопрос Дэна. И ответ — «да». Каково бы ни было объяснение происходящему, но для нас избрание в проект означает быть особенными.

Начальник школы приказал арестовать его. Араго командовал бригадой. Он отказался выполнить приказ.

– Тимур, почему все поменяли? – недовольная, спросила я у своего менеджера.

Накануне в числе других он отказался поставить подпись под поздравлением императору. Начальник школы принес Наполеону список непокорных студентов.

Прямо сейчас я хочу лишь с толком и расстановкой принять ванну, а потом вдоволь понежиться в кровати с пологом на четырех столбиках. Вместо этого я достаю с полки словарь и подхожу к конторке. Открыв ее латунного цвета ключиком, я обнаруживаю, что она, конечно же, битком набита дорогостоящими канцелярскими принадлежностями. Запихав всякие второстепенные мелочи в один из выдвижных ящиков, я вынимаю из сумки ручку с записной книжкой, кладу их на столешницу и сажусь. Записная книжка того сорта, каким я всегда пользуюсь (в узкую линейку, сами линейки бледно-голубые, точно выцвели), а ручку я взяла самую любимую (их у меня скопилась целая коллекция). Я просто не могу писать ничем другим. На конторке — маленькая лампа; я ее включаю. Быстро составляю половину довольно убогого списка типа «Что Нужно Сделать» (1. Организовать присмотр за котом), готовая спрятать под ним то, чем занимаюсь на самом деле, если кто вдруг сюда войдет. Потом достаю из кармана «попсовский» поздравительный бланк и кладу перед собой.

Вместо ответа он вручил мне газету «Вечерняя Москва», в которой было написано: «Восторженные поклонники были настолько разгорячены концертом, что чуть не убили певицу на сцене. Охране с трудом удавалось возвращать зрителей на те места, за которые они заплатили».

Первым стояло имя Араго. Первым не по алфавиту, а как первого ученика.


ОЦЭСЫЁВАСЙБЮЮХФДФЛВАЯЯЮИФАВН


– Ну что же, если мне суждено умереть, – пробормотала я, – то лучше способа не придумаешь.

— Я не могу выгнать лучших воспитанников, — сказал Наполеон, — жаль, что они не худшие, оставьте это дело.

Настало время разобраться с этим. Игнорируя навязчивые мысли вроде «кто мне это прислал?», а также тот факт, что глаза у меня слезятся от недосыпа, я начинаю искать закономерности. Минут через десять я вполне уверяюсь в своей изначальной интуитивной теории: это не простая моноалфавитная подстановка. Так что я решаю пойти путем Вигенера и посмотреть, что из этого получится.

Так Наполеон впервые узнал о существовании некоего восемнадцатилетнего республиканца Араго. Он и понятия не имел, что только что монаршая его милость определила судьбу человека, который в последние дни царствования определит его собственную судьбу.

Закономерности. Конечно, в куске текста подлиннее можно было бы найти больше закономерностей. Но все же парочка интересных факторов здесь наблюдается, и я начинаю делать первые пробные записи в своей книжке.

После концерта у выхода меня поджидала толпа желающих получить автограф. Я не ушла до тех пор, пока не расписалась для каждого из них.



Первый поступок Араго быстро и непредвиденно вызвал за собою следующий, он, в свою очередь, породил другой, и долго еще, не затухая, волна эта бежала по его жизни.

На первый взгляд, автобиография Араго написана не ученым. То есть там ученый и научные занятия — предлог, чтобы поведать удивительную, презабавнейшую одиссею одного молодого человека наполеоновских времен. О самих исследованиях — вскользь, без особой увлеченности, не это главное…

Глава 47

Моноалфавитные шифры существуют в различных формах уже многие сотни, если не тысячи, лет. В этих шифрах каждая буква исходного текста заменяется другой буквой соответствующего шифровочного алфавита. «А» может записываться как «Р», а «b», например, как «S». Каждой букве алфавита всегда будет соответствовать какая-то одна определенная буква в шифре. Такой шифр называется моноалфавитным, так как используется только один шифровочный алфавит. Я помню, как в детстве мне это объяснили и намекнули, что подобрать ключ к любой разновидности такого шифра — «легкотня легкотней». Например, «Цезарь»: да, это и вправду легкотня. Нужно только выяснить, на сколько шагов «сдвинут» алфавит, и дело в шляпе. Но если шифровочный алфавит был достаточно сильно рандомизирован, задача становится покаверзней. Фактически, если считать шифровочный алфавит «ключом», тогда у «Цезаря» — двадцать пять потенциально возможных ключей (так как существует лишь двадцать пять способов «сдвинуть» алфавит, не меняя порядок букв). Но если шифровочный алфавит (стандартный английский алфавит из двадцати шести букв) был перегруппирован случайным образом, то у него, как однажды продемонстрировал мне дедушка, оказывается 403 291 461 126 605 635 584 000 000 потенциально возможных ключей; это число является факториалом двадцати шести (что математики довольно остроумно обозначают как 26! и тем доказывают, что тоже неравнодушны к восклицательным знакам, в точности как работники индустрии игрушек).

В Испанию Араго отправился в 1806 году по настоянию Лапласа. Незадолго до этого Лаплас добился у правительства ассигнований, чтобы продолжить работы по измерению меридиана.

Чего нам не хватает

Мечты об офицерском мундире еще томили Араго, он был разочарован в Наполеоне, но военные подвиги молодого Бонапарта по-прежнему кружили ему голову. Нехотя он согласился на эту скучную командировку, не смея отказать Лапласу.

Так я впервые познакомилась с факториалами. На тот случай, если вам это вдруг зачем-то понадобится, факториалы вычисляются так: 3! = 3×2×1,5! = 5×4×3×2×1, 13!  = 13×12×11×10×9×8×7×6×5×4×3×2×1 и так далее. На самом деле это очень даже ловко придумано. 100! — произведение всех чисел от 1 до 100 — больше, чем количество атомов в известной Вселенной. Как бы то ни было, объяснил дедушка, никто не сможет проверить все эти ключи. Это правда: даже современный компьютер провозился бы дольше, чем существует Вселенная — прикиньте, да? — чтобы выполнить подобную калькуляцию (допустим, вычисляя количество всех возможных конфигураций в «го»).

Я уже и не думала, что может быть что-нибудь круче выступления на концерте, но то, что случилось буквально через несколько дней, вознесло меня просто на седьмое небо.

Измерение меридиана началось во время Великой французской революции. Конвент постановил ввести во Франции метрическую систему мер. Мерой длины предложили метр — одну десятимиллионную долю четверти длины меридиана. Но для этого надо было эту четверть измерить. Была послана экспедиция, Деламбр во главе первой группы поехал в Дюнкерк, Пьер Мешен стал двигаться ему навстречу от Барселоны. Война прервала работу, и двадцатилетний Араго, назначенный вместе с Жаном Био комиссаром Комиссии долгот, должен был продолжить измерения меридиана дальше из Каталонии.

Даже после того, как дедушка объяснил мне факториалы, я была готова принять бой.

Шесть месяцев он провел на метеостанции в пустынных горах. Изредка вырывался в Валенсию, на ярмарку или к землякам.

— Давай, валяй, — сказала я. — Придумай хитро-прехитро запутанный алфавит, зашифруй что-нибудь, и спорим — я разгадаю.

Глава российского «Гринписа» Дима Литвинов пригласил меня поучаствовать в их первой мирной демонстрации протеста в России. Я немедленно согласилась.

Стремительные романы с местными красотками, дуэли из-за них и трактирные драки занимали его больше, чем измерения. В горах бродили отряды испанских партизан и разбойничьи шайки. Они нападали на купцов, на путешественников, на геодезистов.

Он придумал, а я победила, потому что никто не разгадывает моноалфавитные шифры, пытаясь угадать ключ.

Однажды Араго спас предводителя всех разбойников округа. Араго дал ему приют в своей горной хижине и от него получил за это право беспрепятственно ходить в горах от станции к станции в любое время. Он был единственный, кто ночью шел не таясь, размахивая фонарем, распевая песни. Стоило ему назвать свое имя, как его отпускали. Гарантия действовала.

– Скажи, где и когда я должна быть! – с воодушевлением сказала я ему.

Скажем, кто-то посылает вам текст, составленный с помощью моноалфавитного шифра с подстановкой, и в тексте значится что-нибудь вроде: QEPN BVQE С ASFN AXNYN GCZ С TSYU GXQ AXQBTXA ZXN PQBUH YNCH PSVXNYZ BEASU AXN НСК ZXN YNCUUK ХСН AQ. Ваш первый шаг таков. Есть ли в тексте отдельно от других стоящая буква? Да. Это «С», она встречается дважды. Ну что ж, в английском есть только два общеупотребительных однобуквенных слова: «I»[34] и «а». Значит, «С» означает одно из них. Потом вы ищете самые часто встречающиеся буквы. В данном шифре это «N» (9 раз), «X» (тоже 9), «С» (7), «А» (тоже 7), «Q» (5), «Y» (5) и «U» (тоже пять раз, включая появление в диграфе из двух одинаковых букв в третьем слове с конца). Диграф — это двухбуквенная комбинация. Триграф — трехбуквенная. Диграфы бывают полезны при разгадывании моноалфавитных шифров, и только некоторые буквы образуют «сдвоенные» диграфы; чаще всего встречаются пары «ss», «ее», «tt», «ff», «ll», «mm» и «оо».

Никто в округе — крестьяне, монахи, даже горожане — не понимал, чем заняты эти странные люди, о чем сигналят они желтыми огнями с вышек, что измеряют диковинными кругами, трубами, угломерами. Партия геодезистов пробивалась напрямик по глухим тропам…

Теперь вспомните: что вам уже известно об английском языке? Вы знаете, что — самые распространенные буквы во всех «нормальных» текстах. В присланной вам шифровке больше всего букв «N» и «X». Может, какая-то из них соответствует «Е» или «Т»? Самое распространенное слово в английском — «the». Есть ли в тексте какие-нибудь трехбуквенные слова, которые, судя по их виду, могли бы означать «the»? Чтобы разгадать моноалфавитный шифр, не пытаясь при этом угадать ключ, приходится быть сыщиком слов. Вы должны искать закономерности. Вам надо начать подставлять те буквы, которые, как вы считаете, подходят, и посмотреть, не выплывет ли что-нибудь осмысленное. Пойдя этим путем, вы сможете разгадать послание.

– Сама акция назначена на 15 июня, но накануне мы проведем репетицию.

Шли королевские войска, преследуя разбойников, гремели выстрелы, пастухи пасли стада коз, в городах еще хозяйничала инквизиция, по улицам Валенсии везли на осле колдунью, вывалянную в черных перьях, на перекрестке дорог лежали тела четвертованных разбойников…

А Франсуа Араго с товарищами безостановочно, день за днем, шагал, вымеряя свой незримый меридиан, утешаясь смиренной гордостью чернорабочего науки.

Мне нравился Дима – теплый, увлеченный своим делом человек с пышной бородой и в круглых темных очках.

Альтернативный подход: вы всегда можете прибегнуть к частотному анализу — он особенно хорош в тех неудобных случаях, когда зашифрованный текст не разбит на отдельные слова. При частотном анализе вычисляется частота встречаемости для каждой буквы шифровки, так что у вас получается список: на первом месте — самая распространенная буква, на втором — ее главная соперница, и так далее по убывающей вплоть до самой «непопулярной» буквы текста. Потом вы берете частотную таблицу (таких таблиц существует масса; нынче люди их даже в Интернете размещают), в которой указаны частоты встречаемости букв в общеупотребительном английском. Вы берете самую «популярную» букву шифровки и заменяете ее самой «популярной» буквой из вашей таблицы. Потом заменяете вторую по встречаемости букву и так далее до конца списка. Удивительно, как часто этот метод срабатывает всего лишь с незначительными поправками. Обычно его вполне хватает, чтобы самостоятельно разобраться в шифре. Если метод выявления закономерностей похож на дедукцию Шерлока Холмса, то частотный анализ ближе к методам судебной медицины двадцать первого века.

Линии геодезических треугольников пересекали провинции, страны, границы, скрепляя навсегда единым обручем Землю, уточняя фигуру земного шара, маленькой, сплюснутой в полюсах планеты.

Вот ключ, который вы обнаружите, если дешифруете это послание:

– Пока никому не говори о демонстрации и о том, что ты в ней участвуешь. Залог успеха протеста – в его неожиданности, никто заранее ничего не должен знать, – предупредил он.

Работа была безвестной, безымянной — может быть, первая работа, которая соединила ученых разных стран и ученых разных поколений.





Давно уже умер Борда — ученый, воин и моряк, затем, после восьмилетнего пути, умер на этом меридиане Пьер Мешен, приходили другие, продолжая этот путь, верста за верстой, мимо монастырей, селений, через войны, суеверия, лихорадки, обвалы, смены правительств, восстания.

Дима мне рассказал, что в Англии, в нарушение права на свободу слова, запретили мирную демонстрацию у завода по переработке плутония. Мне передалось его возбуждение – я просто кипела от энергии и чувствовала, что стою на пороге чего-то по-настоящему важного.

Войска Мюрата вступили в Мадрид, нещадно расправляясь с патриотами. Провинции поднялись против интервентов. Крестьяне, ремесленники вооружались, готовясь к отпору. Испанские патриоты бросили вызов Наполеону — началась герилья, ожесточенная долгая народная борьба за независимость.

В назначенный день я была в офисе «Гринписа». Несмотря на нетерпеливое возбуждение, меня невероятно впечатлила безукоризненная организация ребят – каждая деталь была тщательно продумана.

В первую инкарнацию моего набора «КидКрэкер» входили шифровальное колесо Альберти, «Колесо Джефферсона», миниатюрная машина «Энигма», работавшая на батарейках, и заламинированный «квадрат Вигенера». Альберти, архитектор пятнадцатого века, известен как истинный прадедушка современной западной криптологии. Его шифровальное колесо послужило основой для всех форм полиалфавитных шифров, появившихся позже, в том числе для «Энигмы». Чтобы воссоздать эти устройства, я работала в Лондонском отделении «Попс» с парочкой молодых инженеров из команды механического дизайна; мы добились цели, изучив кучу первоисточников и артефактов, хранившихся в Британской библиотеке и разных музеях. Так что в результате мой дешифровочный набор для 9–12-леток включал в себя миниатюрные действующие модели самых гениальных криптологических устройств, когда-либо изобретенных людьми. Поэтому теперь коллекционеры покупают первоначальные версии этого набора за цену, которая почти в сто раз превышает стартовую; взрослых энтузиастов криптологии «КидКрэкер» привлекает примерно так же, как знаменитая камера «Супер 8», изобретенная Фишером Прайсом, — кинооператоров-профессионалов. Возможно, столь высокая популярность набора объясняется еще и тем, что во многих странах его в конце концов запретили; пришлось выпускать новую версию, без многих интересных «бонусов», из-за которых, собственно, и разгорелся сыр-бор. Я думала, меня ждут всякие неприятности — ну как же, я ведь создала запрещенную игрушку, — и, возможно, они бы у меня были, не сыграй вся эта история в нашу пользу. Вышло так, что газеты опубликовали о ней пару небольших материалов, и «паблисити» вполне возместило ущерб, причиненный запретом. Впрочем, Кармен Первая устроила мне выволочку — дала совет повнимательней изучить законы и рассказала массу анекдотов о брендах, потерпевших фиаско по вине «ебнутых креативщиков» (запуск автомобиля «Нова» в Испании был самым очевидным примером; разумеется, по-испански Nova значит «она не едет»).[35]

Био, заболев, вскоре уехал домой; теперь, когда Испанию охватила гражданская война, Араго тоже имел полное право собрать свои инструменты и вернуться во Францию. Вместо этого он отправился на Мальорку заканчивать измерения. Ему хотелось измерить «одним треугольником дугу параллели в полтора градуса».

– Мы прикуем себя к ограде британского посольства здесь, в Москве, – сказал Дима собравшимся.

Мальорка была для него не центром восстания, а точкой, которую надо было соединить геодезически с Ивзой и Ферментерою. Что поделать, таков был путь меридиана, не Араго его выбирал.

К тому времени, когда набор был «скорректирован», в нем остался только «квадрат Вигенера». Больше всего шума подняли из-за первого «КидКрэкера» американцы; они заявили, что он нарушает какой-то закон, мешающий изощренным дешифровочным устройствам пересекать границу страны. (Вот почему также нельзя вывезти за пределы Штатов полные версии некоторых интернет-браузеров; этот закон запрещает экспортировать декодирующие программы, которые к ним прилагаются.) Меня, однако, позабавило, что мой «квадрат Вигенера» получил-таки въездную визу. Сможет ли когда-нибудь какой-нибудь 9–12-летка использовать его, чтобы начать революцию или сбросить правительство? Не исключено. Но все дети наверняка пропускали ту главу руководства по пользованию набором, где речь шла о Вигенере, — по правде говоря, она действительно слишком мудреная.

С точки зрения здравомыслящего человека, меридиан не испортился бы, если его покинуть на годик. Никуда он не делся бы, и даже партизаны не могли его повредить.

Каждому из нас выдали цепь и замок, и мы попрактиковались в быстром навешивании цепи на ограду и мгновенном повороте ключа в замке. Помню, с какой сосредоточенностью и вниманием я отнеслась к заданию: весь мой мир в эти минуты сосредоточился на двух кусках металла у меня в руках. Меньше всего мне хотелось оказаться самым слабым звеном в цепи протеста.

Однако в науке здравый смысл не такая уж ценность.



Сам Араго, конечно, считал себя весьма здравомыслящим человеком: попадая в очередную передрягу, он действовал хитро, находчиво, гибко; вопрос лишь в том, чего ради он постоянно из одной передряги попадал в другую, с какой стати он отправился в самое пекло, где его не ждали ни награды, ни слава, куда ему никто не приказывал лезть?

При разгадывании вигенеровых шифров, в отличие от моноалфавитных, почти всегда приходится искать ключ, хотя «ключом» к вигенерову шифру обычно является какое-нибудь простое слово, а не целый рандомизированный алфавит. Однако сам шифр намного сложнее, и его невозможно разгадать теми же методами, что и моноалфавитные шифры.

Нас проинструктировали, что двигаться придется предельно быстро. К зданию посольства мы подъедем в белом фургоне, и, когда дверь откроется, мы все должны выскочить и мгновенно приковать себя к ограде. Дима в это время с высоко поднятыми вверх руками подойдет к милиционерам, охраняющим посольство, и объяснит, что это мирная акция протеста. Приковавшись, мы заткнем рты специально подготовленными кляпами раскраски британского флага и поднимем огромный плакат со словами: «БРИТАНИЯ, РАСПРОСТРАНЯЙ СВОБОДУ СЛОВА, А НЕ ПЛУТОНИЙ! ГРИНПИС».

В столице Мальорки на главной площади Пальмы неделю горел огромный костер, толпа заталкивала в огонь кареты дворян, сторонников Годоя, кричала: «Долой временщика! Долой французов! Смерть французам!»

В моноалфавитных используется лишь один шифровочный алфавит. Вот почему их легко разгадать: как только выясняется, какими буквами заменены «е» и «t», понять все прочее становится не сложнее, чем завершить партию игры в «виселицу». В полиалфавитных шифрах, однако, применяются сразу несколько алфавитов. Трудно описать, каким прорывом было предположение Альберти, что можно использовать несколько алфавитов в одной шифровке. Моноалфавитные шифры всегда поддаются разгадке благодаря частотному анализу — даже если не срабатывает метод Шерлока Холмса. Но что, если «исказить» частоты встречаемости букв, сделав так, что одной и той же букве исходника будут соответствовать разные буквы на всем протяжении шифрованного текста? Этот вопрос и задал себе Альберти. И придумал метод, который… ну, гениален, иначе не скажешь. Вы чертите квадрат, состоящий из двадцати шести различных вариантов алфавита — каждый сдвинут на одну букву по отношению к соседним (см. таблицу). Потом выбираете короткое слово-ключ — скажем, RAIN[36] — и пишете его снова и снова поверх текста, который хотите зашифровать, вот так: