Брейгель, Босх, Гойя — Нидерланды, Испания, век XVI, XVII, XVIII — не переставали рождать великих художников Страха и ужасов жизни. Почему-то мало кто впоследствии отваживался на столь откровенный вызов Страху. Зато литература давала и дает немало замечательных имен поэтов и романистов-классиков этого жанра.

На самом деле шары двигались и скоро должны были пройти прямо над Питти и его спутниками, которым было приказано лежать в траве носом вниз без движения и без мыслей. Степняки по такому случаю ловко соорудили над собой крошечные шалашики, соединив концы высокой травы, и теперь старательно выполняли приказ. Шаман боялся признаться сам себе, что на этот раз доволен друзьями. Сам он, пока шары были еще далеко, просто нарвал побольше лопухов и прикрылся ими целиком, оставив лишь щель для глаз. Как-никак, у него есть лук, из которого еще рановато, но, наверное, уже можно стрелять, и как раз четыре стрелы с черной отметиной. Когда-то он попал такой стрелой в Анзу, и тот оказался временно парализован, хотя и не убит.

Подали жареную ягнятину. Она оказалась восхитительной, чего нельзя было сказать об обороте, который принимала беседа.

Время шло, шары почти не двигались. Это не похоже на простое патрулирование, это именно облава. А ведь как раз сейчас Питти больше всего хотел бы бегом бежать к Лесу. Дело в том, что утром он совсем неподалеку от стоянки увидел следы копыт. И тогда детская страшная сказка стала превращаться в быль.

В искусстве, как и в жизни, страх — необходимая составляющая, без него гамма неполная. Музыка невозможна, если выпадает одна из нот. Достоинство жизни страх не понижает, если он сосуществует с долгом и любовью. В какой-то мере он придает жизни «неизъяснимы наслажденья». Чувство страха принимается как приправа, от которой возникает ощущение полноты бытия.

— А в чем состоит ваш бизнес?—спросил Хильер.

Когда-то давно, так давно, что люди еще не успели обжиться в Лесу и часто погибали от белок, зайцев и кабанов - тогда еще водились кабаны, - Степь казалась добрее и спокойнее. О смертоносцах бежавшие с востока и думать забыли, все считали, что в Степь Восьмилапые никогда не доберутся, потому что еще существовали на востоке человеческие поселения, которые беспощадно воевали с пауками. И лесные жители стали уходить из Леса, переселяясь в Степь. Так бы и ушли они все, но помешало вдруг появившееся в Степи племя.

В древности происходило нечто похожее. Люди, например, вызывали духи умерших. В «Одиссее» Улисс вызывает духов подземного мира, слушает их прорицания. Некромантия — так называлось общение с духами мертвых — преследовалась и все равно продолжалась. Человек хочет знать, что там, «за ветхой занавеской тьмы» (Омар Хайям).

Оно называлось «Быстрые Ноги». Эти люди обладали табунами лошадей какой-то особой породы. Все прочие лошади, когда-то часто встречавшиеся в Степи, вымерли с приходом туда ядовитых насекомых - все, кроме лошадей Быстрых Ног.

Своеобразным представлением служила публичная смертная казнь.

И тогда племя оказалось самым сильным не только в Степи, но и в Лесу, и на Реке. Очень жестокие, не знающие пощады всадники носились от племени к племени, грабили и убивали, вырубая под корень маленькие народы. С Быстрыми Ногами невозможно было справиться, потому что никто больше не имел лошадей, а воины этого племени, будучи окружены, сначала убивали коня, а потом себя.

Казни в старину не просто лишали преступника жизни, они служили устрашению живых. Достигалось это продуманно-изощренной процедурой.

Лесным жителям пришлось уйти в самые глухие чащобы, чтобы научиться там жить, а речные люди все переправились на другой берег и тем спаслись. Быстрые Ноги ходили в походы и на Лес, и на Реку, но теперь неизменно терпели поражение: конь не поможет ни в лодке, ни в непроходимых лесах. Однако никто и никогда так и не смог заполучить хоть одну лошадь.

Долго люди жили в Лесу и на Реке, общаясь только между собой, пока не научились побеждать зверей, не размножились и не упрочились. Тогда, спустя много лет, они снова пришли в Степь - и не нашли там никаких Быстрых Ног. Огромное плоское пространство оказалось заселено маленькими беловолосыми людьми, почти не носившими одежды. Ни о каких Быстрых Ногах никто и не слышал, потому что степняки плохо сохраняют семейные предания.

В 1707 году Карл XII приказывает военному совету судить советника Петра Великого ливонского дворянина Паткуля за измену. Его приговаривают к смерти. Казнят его колесованием. Пятнадцать раз по нему проехали колесом. После чего его четвертовали, то есть отсекали поочередно руки и ноги и лишь потом голову. Толпа на площади в польском городе Козенице жадно наблюдала это зрелище.

И вот теперь - следы копыт, ловящие кого-то пауки. И все это совсем недалеко от Леса. Если уж и хотел Питти повстречать кого-то еще меньше, чем смертоносцев, то это были именно Быстрые Ноги, злые изверги из детских снов. И память-то о них почти стерлась!

Шары незаметно приблизились настолько, что один из них завис прямо над головой Питти. Паука теперь не было видно, зато четко обозревались трое его друзей - все неподвижные и бесстрастные. Раса, которая ждала в паутине миллионы лет, и вот дождалась. Куда спешить? Никто не спасется. Никто не сможет противостоять медленному, но постоянному натиску. Что будет с Лесом, если смертоносцы захотят построить здесь Город?.. Впрочем, Питти ни разу не слышал о том, чтобы пауки хоть что-то строили, им вполне хватало тенет. Что ж, в Лесу есть где их натянуть… Может быть, там им понравится еще больше, чем в городе, среди огромных, постепенно рассыпающихся в пыль домов предков.

Петр Первый казнит одного за другим государственных чиновников за казнокрадство. Их сажают на кол, четвертуют, голову втыкают на шест, и там она торчит месяцами. И на колу посреди площади умерший в муках остается надолго гнить на глазах у горожан. Петр умеет расправиться и с теми, кто ускользнул от законной кары. Когда выяснилось, что Милославский был одним из организаторов первого стрелецкого бунта, Петр приказал выкопать его из могилы. Труп, вернее останки, погрузили в повозку, запряженную свиньями, и повезли через всю Москву к лобному месту. Поставили гроб под эшафот. Палач рубил головы стрельцов, и кровь стекала на труп Милославского.

Каса тихонечко застонала в своем шалашике. Шаман едва не дернулся, но все же удержал тело в неподвижности. Скорее всего, ей приснился сон… Питти представил, как девушка просыпается и садится, разваливая шалашик, чтобы сладко потянуться прямо под шарами смертоносцев. Хотя этого, скорее, следовало ожидать от кого-то из воинов, от пары неосторожных недотеп. Но сон - единственное, что могло их спасти. Если бы он знал, что шары пролетят прямо над ними, да еще так медленно… Можно было уйти, но Белка не хотел отклоняться от кратчайшей дороги к Лесу.

Подобные мистерии производили сильное впечатление на народ.

Питти прикрыл глаза и попробовал представить место, к которому они выйдут. Скорее всего, это будет Озерье, земли племени Оленей. Что ж, с ними Питти никогда не ссорился, как и другие Белки. Они, наверное, помогут… Все время жалуются, что насекомые наступают из Степи, переводят зверье. А вдруг?.. Что, если никаких Оленей нет, а все Озерье перетянуто паутиной?

Петр умел их устраивать, но не следует думать, что он в этом был оригинален. Задолго до него в Европе римские папы проделывали нечто подобное с покойными своими врагами. Так, папа Иоанн XIII в 965 году приказал вырыть из могилы тело герцога Рофреда, вывалять его в грязи и выбросить на городскую свалку.

Шаман постарался отогнать от себя грустные мысли и снова открыл глаза. К его удивлению, шары сильно увеличились. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он понял, что смертоносцы опускаются прямо на путешественников. Правой рукой Питти провел по лежащему под лопухами луку, левая сжала стрелы. Значит, пора… Он несколько раз напряг мышцы, чтобы вернуть потерянную за время долгого лежания подвижность.

X

Корзина опустилась прямо перед ним, она была гораздо больше, чем показалась ему снизу. Питти не стал дожидаться, пока смертоносец прыгнет прямо на него, и одним движением сел, сметая лопухи.

Я уже был членом Союза писателей, но впервые пришел на общее писательское собрание. Как-то оно называлось: навстречу чему-то или о подготовке к чему-то… Этого запомнить невозможно, хотя собрание в тот июньский жаркий день запечатлелось, казалось, в малейших деталях, как след в бетонной плите.

Мгновение - и первая стрела вонзилась прямо в мягкое отвислое брюхо не успевшему обернуться пауку. Следующая, казалось, сама прыгнула на тетиву, шаман повернулся вправо. Обладавший нечеловечески быстрой реакцией, Восьмилапый только готовился выпрыгнуть из корзины, но оперение стрелы уже подрагивало возле его пасти. Два!

Когда Питти, все еще не вставая, чтобы не тратить время, развернулся влево, раздался оглушительный рев. Смертоносцы атакуют?.. Нет, звук определенно шел снаружи, а не рождался в глубине черепа. «Кто бы мог подумать, что Килк способен так кричать?» - подумал шаман, отправляя третью стрелу в третьего Восьмилапого, которого степняк бесстрашно атаковал с копьем в руках. Тоже в брюхо. Но где последний?..

Доклад и прения и все прочее были увертюрой к тому, что предстояло, а предстояла проработка Зощенко за его заявление на встрече с английскими студентами. Все понимали, что именно из-за этого на собрание приехали из Москвы К. Симонов и А. Первенцев. До этого в газетах заклеймили поведение Зощенко перед иностранцами, разумеется буржуазными сынками, бранили, не стесняясь в выражениях. Шутка ли: перед иностранцами, перед идеологическим противником позволил себе не согласиться с решением ЦК партии! Отлучали, угрожали, старались превзойти определения, которые употреблял о нем Жданов в своем докладе.

Теперь шаман вскочил на ноги и тут же увидел, что последний смертоносец поднимается в воздух, бросая своих товарищей. Вот это было полной неожиданностью, но Питти отложил удивление на потом и тщательно прицелился. Корзина все быстрее взмывала вверх, при этом чуть уходя вперед по ветру. Тренькнула тетива. Попал! Но это не остановило подъем. Питти знал, что в каждом шаре находятся крохотные существа, способные по приказу смертоносцев выделять летучий газ. Стоп. По приказу?..

Итак, был июнь 1954 года. Год с небольшим назад умер Сталин, терминология оставалась прежней, монументы Вождя стояли незыблемо, в лагерях продолжали сидеть сотни тысяч отлученных от жизни. Все сказанное корифеем оставалось священным. Он покоился в Мавзолее рядом с Лениным в полной сохранности на веки веков. История только готовилась к прыжку. Что-то, конечно, сдвинулось, подобралось, воздух потеплел, где-то подспудно зажурчало, показались проталины. Неведомо как только что опубликовали эренбурговскую «Оттепель», но сразу же на нее накинулись стражи вечной мерзлоты.

Отшвырнув некстати попавшуюся под руку Касу, шаман огляделся. Вооруженный своим недоточеным копьем, Килк изо всех сил пытался прикончить неподвижного смертоносца. Его приятель Тэг стоял рядом, широко зевая, и, видимо, собирался со временем оказать помощь. Взгляд скользнул дальше…

Большой зал Союза писателей был переполнен. Набились приглашенные на экзекуцию — журналисты, газетчики, публика литературных предместий, предвкушающая, возбужденная. Я с трудом протиснулся в проход и так и простоял до конца у стенки.

Да! Корзины поднимались! Парализованные пауки успели дать команду существам в шарах! Но почему они не нанесли удара по степнякам? Да и Питти, хотя и готов был выдержать любое давление, тоже почувствовал бы атаку. Шаман схватил обычные стрелы и принялся выпускать одну за другой, дырявя шелковистые оболочки шаров. А ведь еще есть тот, последний, который раньше всех взлетел… Нельзя их упускать…

Он добился своего - шары не смогли подняться, корзины поволокло по траве. Обернувшись, Питти увидел, как все трое его спутников ожесточенно кромсают уже мертвого смертоносца. - Хватит, ему конец! Убейте тех двоих!

— Чистая купля-продажа,—ответил Теодореску, тяжело пожав плечами. Хильеру показалось (хотя он и не был уверен), что Теодореску уже без особого желания отправил в рот очередную порцию жюльена.—Я ничего не создаю. Трость надломленная[71] в великом—вашем великом—созидающем мире.

Потом шаман поднял глаза вверх, но не увидел там корзины того Восьмилапого, что взлетел первым. Поискал… Вот он! Падает! В разорванном шаре застряли несколько стрел. Но кто их выпустил? Питти опустил глаза и увидел всадников. Как же шаман раньше не услышал ржания этих страшных животных? В колчане осталось три стрелы, бежать было бесполезно. Питти пошире расставил ноги и застыл в ожидании.

Докладчик — В. Друзин — бубнил о том, как с каждым годом усиливается все больше и больше мощь советской литературы, увеличивается процент хороших произведений.

К нему уже скакали двое: совершенно седой старик, имевший в то же время длинную черную бороду, и приблизительно ровесник Питти с белыми, как у степняков, волосами, очень высокий и широкоплечий. Шаман не знал, следует ли стрелять, а если стрелять, то в кого. Звери, на которых они сидели… Чтобы пройти под брюхом у коня, Питти пришлось бы лишь чуть склонить голову. Огромные широкие копыта не уступали оленьим, как раз под те следы, что он видел в Степи. Бешеные глаза сверкали из-под огромной спутанной гривы, большие губы в капризной гримасе обнажали крупные желтые зубы. Шаман не выстрелил.

Зал в лад ему монотонно гудел, переговариваясь. Примолкли лишь, когда Друзин принялся раздавать нагоняи и заушины — сперва за «Оттепель». И Эренбурга, это полагалось ритуально, затем шли местные нарушители — предупредил Веру Панову за то, что с романом «Времена года» она «пошла не туда», Ольге Берггольц пригрозил за стихи о любви; он поучал и раздавал колотушки, уверенный в своем праве на это. Как же — главный редактор журнала «Звезда», уже выпоротого, умытого, стоящего в строю примерных после знаменитого постановления 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград».

— Фазана, фаршированного пеканами,—заказал Хильер.—Хлебный соус, чипсы к дичи и (о, Господи!) немного брокколи.

Старик на ходу спрыгнул, передав сперва поводья спутнику. Одет в потертую кожу, с головы до ног, на широком поясе - длинный, чуть искривленный клинок, в руке - топор. Но не лесной, этот немного меньше, на длинной, тонкой, тоже железной рукояти. - Кто ты? - спросил старик, твердо глядя в глаза шаману. - Я - Питти, шаман из племени Белок. - Это наша земля, Питти. Или вы уже не боитесь Быстрых Ног?

— Пожалуй, еще цыпленка с ячменем и соусом «бешамель», только не острым. Грибную икру со шпинатом и печеный картофель с колбасной начинкой.

- Я возвращаюсь домой из Степи с тремя друзьями. Мы не знали, что это ваша земля. Мы не знали, что по вашей земле нельзя ходить. - Он нас выручил, отец! - Молодой всадник проехал по широкому кругу, рассмотрев убитых смертоносцев и выставивших вперед копья степняков. - Простим им.

Помню, как читал я это постановление на уличном газетном щите на Литейном. Стоял в намокшей от дождя танкистской куртке, еле разбирая печать на темном сыром листе. По солдатской привычке считал, что раз постановили, значит, нужно, зря не будут. Но уж больно яростно ругали, злобились не по размеру: «беспринципный, бессовестный хулиган» — это про Зощенко, и еще покрепче, а про Ахматову почти нецензурно… выражение, которое в самую последнюю минуту заменили на «блудница». Принял бы и это, если бы не Жданов. Еще со времен Ленинградского фронта все связанное со Ждановым вызывало недоверие. Тогда еще запало, что призывал он, требовал, упрекал, а сам ни разу за месяцы блокады на передовой не побывал, во втором эшелоне — и то его у нас в армии не видали.

Хильеру показалось, что Теодореску заказывает с каким-то вызовом. Может быть, он, наконец, подустал? Что там у него над верхней губой—не пот ли?

- Простим, - согласился старик. - Так хотел Муол… Однако я не могу отпустить вас просто так, вы должны побывать у меня в гостях. - У кого? - осмелился поинтересоваться Питти. - Я - король Соларио, а это мой сын и наследник принц Ромари.

Винили и Ольгу Берггольц, и Владимира Орлова, и Юрия Германа за то, что они раздували авторитет Зощенко и Ахматовой, пропагандировали их писания. Получалось, что как раз занимались этим лучшие ленинградские писатели, наиболее талантливые, что Зощенко поддерживали и Евгений Шварц, и Михаил Слонимский, и Михаил Дудин…

— Прекрасный выбор,—воскликнул Хильер.—Пить будем то же самое?

Молодой, выписывая второй круг, чуть поклонился. Питти не нашелся, что ответить. Кто такие короли? Где они живут и что едят? Обязательно следовало поехать к ним в гости, тем более что выбора-то и не было. Шаман решился. - Куда нам идти, король Соларио? - Идти? - расхохотался старик. - Ехать! Быстрые Ноги не ходят пешком!

Король повернулся и, странно переваливаясь, пошел прочь, опровергая собственные слова. Ромари, увидев движение отца, ударил пятками лошадь и в мгновение ока очутился рядом. Соларио не глядя ухватил брошенные ему поводья и стремительно взлетел в седло, воспользовавшись для этого тремя ременными петлями, висевшими сбоку у лошади на разной высоте. Потрясенный такой ловкостью, шаман прирос к месту. - Питти! - Степняки осторожно приблизились. - Кто это такие?

— А почему бы нам не попробовать бургундского? Я бы заказал «Шамбертен» сорок девятого года. Трапеза становилась все более мрачной.

Прошло семь лет, и грянула эта злосчастная встреча с английскими студентами. Теперь я переживал, болел за Михаила Михайловича: на кой он ввязывается, ему-то это ни к чему, и так хватило с лихвой, сколько мучили, мордовали, так нет, зачем-то опять вляпался в эту историю… Примерно так же досадовали многие из знакомых мне писателей. Подождал бы, поостерегся, 1954 год был годом ожидания. Ждали перемен, теперь уже благоприятных. Пришел первым секретарем ЦК Н. С. Хрущев. И вдруг эта новая кампания против Зощенко. Она всех насторожила, напугала. Неужто опять начинается, опять поднимут на борьбу… Кто-то паниковал — какого черта он вылез, не надо было провоцировать. Это только на руку сталинистам.

- Племя Быстрые Ноги. Я не знал, что они еще существуют… Деваться некуда, от них не уйти. Придется делать, что велят.

Мне припомнилось, как у нас на фронте, под Ленинградом в октябре 1941 года, мы дали из орудий несколько выстрелов по немцам и получили «втык» от начальства: что вы там тревожите противника, вон они какую пальбу в ответ подняли, а у нас снарядов нехватка. Сидите тихо, не провоцируйте.

— Если позволите,—сказала мисс Деви,—я выйду на палубу.

Суть, как я понял из доклада Друзина, сводилась к тому, что месяц назад, в мае, на встрече с английскими студентами, они спросили Ахматову и Зощенко про их отношение к критике в докладе Жданова. На это Зощенко ответил, что с критикой в докладе он не согласен. Это ахнуло как взрыв, посыпалось, затрещало… Ответ его прозвучал во всей западной печати, что было, конечно, «на руку классовому врагу». Как сказал Друзин, поведение Зощенко вообще стало «классовой борьбой в открытой форме».

Хильер немедленно приподнялся и сказал:

На полной скорости к ним неслись, держа ровный ряд, четыре всадника. Земля дрожала от поступи гигантских коней, степняки прижались к Питти, как к единственному спасителю от этих чудовищ. В последний момент осадив послушных животных, всадники жестами пригласили путешественников забираться на лошадей. - Я не полезу! - твердо сказала Каса, и ее пришлось заталкивать на высоченный круп втроем. Остальные залезли без приключений. Питти оказался за спиной у высокого, выше шамана, черноволосого человека. Длинные кудрявые волосы тот связал в хвост вроде лошадиного и при каждом повороте головы хлестал этим пучком Питти по лицу. - Я - Эмилио, помощник командира правого крыла! - Я - Питти, шаман из племени Белок. Куда вы нас везете, Эмилио? -Во дворец! - Куда-куда? - Во дворец короля Соларио! Дворец - это дом, где живет король, самый большой и богатый дом!

Правда, его больше классовой борьбы уязвило то, что иностранные студенты сфотографировали Зощенко, тогда как никого из других участников встречи не фотографировали.

— Разрешите, я провожу вас,—и, обращаясь к Теодореску, добавил,—я вернусь через минуту.

- А что вы здесь делали? - Питти старался сосчитать всадников в отряде. Получалось, что никак не меньше десятка десятков, а возможно, и больше. - Я заметил вас только в самый последний момент.

— И никому другому не аплодировали! — уличающе провозгласил он.

— Э, нет! —воскликнул Теодореску.—Останьтесь, пожалуйста. Нет лучшего рвотного, чем океан.

- Да?! Я бы на твоем месте про это умолчал, ха-ха! Король уверен, что ты со своими людьми ударил паукам в спину, чтобы выручить нас! Он только немного злится, что вы убили трех пауков из четырех! - Эмилио, похоже, вообще не мог говорить спокойно, все время кричал. - А я думаю, что и всех четверых, потому что тот, которого он зарубил топором, совсем не двигался! Все вам благодарны! Если бы не вы, они перебили бы нас всех, только об этом не принято говорить! - Так они видели вас? Вот почему смертоносцы не атаковали меня своим Небесным Гневом…

«Не согласен» — это, конечно, и на нас произвело впечатление ошарашивающее — как так сказать, что не согласен с мнением секретаря ЦК!

— Вы полагаете,—спросил Хильер, садясь на место,—что я способен на столь бесчестный поступок?

- Чем?! А! Понятно! Держись крепче, давай перепрыгнем через вон те кусты! Оп! Ха! Ты в первый раз на коне?! - И впервые вижу коня.



— Я ничего не полагаю.

- Привыкнешь, их нельзя не любить! Моего зовут Рондо! Держись, через те кусты тоже можно попробовать скакнуть! Вот здорово, если там есть скорпион!

Доклад Друзина, если чем и запомнился мне, то исключительно тем, что на этом собрании произошло с Зощенко. И то запомнилось потому, что мне все было в новинку. Впоследствии, кого я ни спрашивал, никто не помнил тот доклад, да и самого Друзина уже не помнят на том собрании, помнят одного Зощенко, его выступление. Я же запомнил Друзина еще и потому, что он казался мне фигурой загадочной. Большой, рыхлый, влажный, он производил впечатление значительного деятеля. Что он написал, чем прославился, какими трудами — никто не мог назвать. Я ничего не понимал — почему же в таком случае он командовал журналом «Звезда», почему поправлял, указывал, да еще с такой величавой уверенностью? Почему слушались его?

На пороге комнаты, специально предназначенной для пассажиров, желающих избавиться от рвотных позывов, мисс Деви обернулась и посмотрела на Хильера с печальной улыбкой. Хильер ответил легким поклоном, но приподняться уже не пытался.

Питти мог бы с уверенностью сказать, что никакого скорпиона там нет, но промолчал. С запозданием вспомнил о стрелах, оставшихся в телах пауков и в шарах, но лишь досадливо поморщился. Не до них… Сзади, крепко обняв своих спутников, покачивались на конях испуганные ими больше, чем смертоносцами, степняки. Справа расстилалась привычная бесконечная Степь. Но слева! С высоты огромного животного Питти заметил чернеющую полоску. Стена деревьев.

— Возобновим борьбу,—хмуро сказал Теодореску.

В нужных местах зал аплодировал, в нужных возмущался. Все двигалось слаженно. Верноподданные старались показать себя, либералы старались успокоить начальство, пусть видят, что организация «здоровая», «правильно расценивает». Будет хорошо, если собрание «даст отпор». Важно для начальства, которое присутствовало. В свою очередь, начальству это было важно для Москвы, для их начальства. Словно бы все старались для кого-то незримого. Еще недавно этот незримый имел имя, существовал, ныне было непонятно, кто он, но ритуал неукоснительно соблюдался.

— Я возражаю против слова «борьба». Это звучит оскорбительно в отношении таких кулинарных шедевров. Лично я ем с наслаждением.



***

— В таком случае продолжайте наслаждаться и прекратим разговоры.

После Друзина выступали малоизвестные мне писатели и осуждали Зощенко. Говорили про него: «пособник наших врагов», «подобно буржуазным писакам», «холуйское поведение на потребу…», «потерял достоинство советского человека». Я знал, что Зощенко сидит в зале. Где-то в первых рядах. Я не представлял, как можно такое в глаза, прилюдно говорить человеку. Если б еще в запале, а то произносили это спокойно, по бумажке, с какой-то холодной жестокостью.



Хильер предвкушал победу (вкушая при этом довольно безрадостно). Вдруг со стороны столика Уолтерсов послышался грохот, глухой удар, стоны и выкрики. Голова главы семейства покоилась на столе среди фруктовых очистков. Рядом валялись опрокинутые кофейные чашки и молочник. Похоже на сердечный приступ. Стюарды, которые, по мере того как обеденный зал пустел, подбирались поближе к месту состязания, теперь бросились с оставшимися в зале пассажирами к столику Уолтерсов. Происходившее напоминало ожог, внезапно обезобразивший нежную кожу праздника. Хильер и Теодореску виновато посмотрели на свои уже почти пустые тарелки. Один из стюардов кинулся за корабельным врачом.

Король жил под землей, как и все до единого его подданные. Вход во дворец располагался в крошечной рощице из десятка чахлых деревьев, на которую Питти не обратил бы никакого внимания, если бы не дежуривший возле нее отряд всадников. По расчетам шамана, за достаточно короткое время они проскакали на ужасных конях расстояние, равное примерно двум дневным пешим переходам. Любившему быстро передвигаться Питти оставалось только позавидовать.

— Может быть, согласимся на ничью?—предложил Хильер.—Думаю, мы оба были великолепны.

Поднялось несколько непредусмотренных рук. Вел собрание первый секретарь Ленинградской писательской организации В. А. Кочетов. Он посовещался с К. Симоновым и предложил: поскольку вопрос ясен, осталось заслушать товарища М. Зощенко.

— А, не выдержали!—воскликнул Теодореску.—Сдаетесь?

Кони вели себя смирно, а по прибытии на место все, включая короля, освободили своих любимцев от седел и отпустили пастись.

— Почему же не выдержал? Просто я считаю, что было бы разумнее внять только что сделанному нам страшному предостережению.

Зощенко поднялся на сцену. В зале произошло движение, устраивались поудобнее, подались вперед, приготовились.

Врач в парадном кителе, принятом на торговых судах, громко требовал, чтобы его пропустили к столику.

Это понравилось Питти еще больше: он любил вещи, которые не требуют ухода. Принц Ромари дождался у деревьев гостей, а потом широким жестом указал им на вход в подземелье, в котором уже исчезли почти все остальные. Шамана, который видел идущих к рощице всадников, подмывало поинтересоваться происхождением такой странной походки, но он решил, что время для вопросов еще не настало.

— Предлагаю продолжать,—сказал Теодореску и подозвал старшего стюарда.—Привезите столик с холодными десертами.

Я впервые видел Зощенко. Небольшого роста, в темном костюме, коричневатой рубашечке с черным галстуком, очень аккуратный, «справный», как определял наш старшина, напряженно-изготовленный. Узкое его смугловатое лицо привлекало какой-то старомодной мужской красотой. Деликатность и твердость, скорбность и замкнутость соединялись в его облике. Не знаю, каким он был раньше, до всех этих событий, до войны и еще раньше, в годы «Серапионовых братьев», была ли в нем всегда эта холодноватая настороженность.

Под землей оказался достаточно высокий коридор, укрепленный цельными стволами деревьев.

— Сэр, джентльмену очень плохо. Не могли бы вы немного подождать?

— Глупости. Тут вам не госпиталь.

Свет шел от редко расставленных глиняных плошек с какой-то горящей в них жидкостью. Шаман обратил внимание, что крутившийся в коридоре человек гасит светильники после того, как проходят принц и гости короля.

Рядом с Симоновым, с тяжелым рыхлым Друзиным, грузным усатым Саяновым, со всеми, кто сидел в президиуме, он выглядел хрупким и слабым. Трибуна закрыла его тщедушную фигурку. Он вынул листки, разложил их, взялся за край трибуны. За ним следили в полном молчании, в котором больше было вражды, чем сочувствия. Аудитория была достаточно подготовлена, настрой был задан.

- Немного душновато, как ты думаешь? - широко улыбнулся Питти Ромари. - Но что поделать. Из-за проклятых пауков у нас нет теперь другого пристанища. - Они воюют против вас? - решил все же перейти к вопросам шаман.

Зощенко оглядел лица знакомых ему годами, десятилетиями людей, жадно уставившихся на него.

Между тем основания для такого сравнения, несомненно, имелись. В зале появились два санитара с носилками. В то время как жутко хрипящего мистера Уолтерса укладывали на носилки, стюард-гоанец вкатил столик с холодными десертами. Миссис Уолтерс рыдала. Дети куда-то исчезли. Санитары, окруженные толпой, вынесли мистера Уолтерса из зала. Вскоре в нем не осталось никого, кроме Хильера и Теодореску.

- Они воюют против людей! А мы, латорги, лучшие воины на этой земле - кому как не нам выступить на их защиту! Латорги? Я думал, вы - племя Быстрые Ноги…

— Очень трудно говорить в моем положении. — Голос его оказался тонким, ломким.

— Шербет «Арлекин»?—предложил Теодореску.

- Так нас называют варвары. Ох, прости! - Ромари расхохотался. - Ну, да умные люди не обидчивы. А что, здесь еще помнят о Быстрых Ногах, да? Ха-ха! Здорово тут отличились наши пращуры!

Стало ясно — что бы он ни сказал, все будет не так: «неискреннее покаяние», «вынужден признать», «разоблаченный в двурушничестве» — обязательно как-то его сформулируют.

— Шербет «Арлекин»,—согласился Хильер. Они наполнили тарелки друг другу.

- Да уж, - нахмурился Питти, вспоминая подробности сказки. Лучшим украшением упряжи Быстрые Ноги считали детские головы. - Но про вас давно ничего не было слышно.

— …Я не умею формально говорить. И на что вам мое формальное признание в ошибках?

— И, если не возражаете против белого вина, «Бланкет де Лиму»,—сказал Теодореску.

А именно это требовалось от него. Ничего больше. Для этого и приехали «сам Симонов» и Первенцев. Пусть формально, но дело надо было закрыть. Пусть сочтут его признание недостаточным, неважно, меры приняты, можно доложить.

— С удовольствием.

— …Я буду говорить так, как я думаю, только тогда можно полностью понять, что собой представляет человек.

- Много лет назад… Вот сюда, направо! - Ромари указал путь в сложном лабиринте подземных ходов. - Много лет назад король Санторио отправился на север и завоевал там огромную страну. Туда постепенно откочевали и все воины, ведь в Степи воевать стало не с кем, да и в Лесу, уж прости, тоже. Но эту землю мы считаем своей родиной. Поэтому тут всегда несли службу несколько небольших отрядов - так, для порядка, гонять степняков. Ах, извините! - Ромарио вежливо улыбнулся следующим за Питти по пятам спутникам. - Но некоторое время назад пришли пауки… Ты называл их смертоносцами? Очень им подходит. Редкий воин может противостоять атаке на его душу, но еще труднее с лошадьми. Смертоносцы повелевали ими и громили нас целыми армиями! Впрочем, теперь мы вывели новую породу… Честно тебе сказать, необычайно глупые кони, но зато совершенно нечувствительные к воздействию пауков.

То, что он волновался, было правильно, это могло понравиться собранию, но откровенность, искренность — это настораживало, это могло завести слишком далеко. Говорить то, что думаешь, — этого никогда не требовалось, надо говорить то, что положено.

С кислыми физиономиями они приступили к сладкому. Персиковый мусс с малиновым сиропом. Кольцо со сливками «Шантийи» с фруктовой подливкой. Груши «Элен» в холодном шоколадном соусе. Холодный пудинг «Гран Марнье». Клубничное желе. Засахаренные каштаны.

Это Питти про себя отметил и решил обязательно проверить. За разговором они оказались в достаточно широком зале, устланном толстыми разноцветными тканями. Шаман остолбенел от такого богатства, но постарался не подать виду. Хорошо быть грабителем! У дальней стены стоял очень большой, с вырезанными узорами, деревянный стул. Этим лесного жителя не удивишь. - Красивый стул, - блеснул шаман знаниями. - Это не стул, это трон, - тихо сказал Ромари.

— Я начну с последних событий. В газете было сказано о том, что я скрыл мое истинное отношение к постановлению Центрального Комитета и не сделал никаких выводов из указаний партии. Я не скрывал моего отношения. Я написал в 1946 году товарищу Сталину, что не могу согласиться с критикой всех моих работ, не все они таковы.

— Послушайте,—задыхаясь, проговорил Хильер,—мне это перестает нравиться.

…Теперь он читал ровно, спокойно, без всякого выражения, бесцветным голосом. Волосы его были расчесаны на безукоризненный пробор. Чинность его и холодок можно было принять за высокомерие.

— Правда, мистер Джаггер? А что же в таком случае вам нравится?

Питти заметил, что в зал вошли, кроме них, человек десять, и все молча выстроились в ряд. Принц встал с краю и знаком предложил гостям присоединиться. Некоторое время ничего не происходило, затем быстро вошел Соларио и уселся на трон.

— У меня во рту пожар.

— В моем заявлении с просьбой восстановить меня в Союзе я написал, что во многом ошибался, делал оплошности, но я не согласен с тем, что я не советский писатель и никогда им не был. Это было основное обвинение и в докладе — именно о том, что я не советский писатель. — И опять повторил четко: — Не могу согласиться!

— Потушите его пирогом с нектаринами,

— Зачем подчеркивать несогласие? — прошептал кто-то рядом. — Не стóит.

- Рад вас видеть, - важно сообщил он присутствующим, и Каса тихонько хихикнула. - Сегодня у нас особые гости! Те, кто помог нам в сегодняшнем бою! Слава! - Слава! - дружно гаркнули все находящиеся в зале. - Расскажите нам, герои, кто вы и куда следуете. Подробнее.

— Боюсь, меня сейчас вырвет.

— Все прошлые семь лет у меня было подавленное состояние, и я, главным образом, занимался переводами с финского. Было выпущено несколько книг, помимо того, я закончил книгу, начатую еще до постановления, — о ленинградских партизанах…

— Нет уж, так мы не договаривались. Это против правил.

Он перечислил рассказы, фельетоны и то, как в последний год начал работать для журналов. Происходил процесс возвращения, медленно, с трудом он оправлялся от того удара.

На этот раз Питти решил не усердствовать во лжи: король Соларио выглядел гораздо умнее Эрка. Шаман просто умолчал о Монастыре. Больше всего латоргов заинтересовало известие о Великом Походе, так что Тэгу пришлось дополнять рассказанное Белкой. Утолив, наконец, любопытство короля, Питти решил, что настало время продолжить свои расспросы. - Скажи, король Соларио, а много ли воинов осталось у тебя на севере?

— Мне казалось, что я крепче и здоровее, а после семи лет, когда несколько ослабели мои нервные вожжи, я проболел несколько месяцев и ощущал чрезвычайную трудность физическую.

— Кто это, интересно, установил такие правила?

Кочетов усмехнулся, переглянулся с Первенцевым, это запомнилось потому, что потом имело продолжение.

— Я.

По вытянувшимся лицам шаман сразу понял, что спросил именно о том, о чем спрашивать не следовало. Однако у Питти были свои правила игры, и про себя он решил, что попал в яблочко с первой попытки.

— …Все же некоторые рассказы и фельетоны мои были неплохи. По одному моему рассказу, как вам известно, был изменен режим продажи водки. Стало быть, не так уж оторваны были мои вещи от жизни, стало быть, я учитывал и принял все указания партии, какой должна быть литература…

Теодореску наполнил бокал Хильера холодным пенистым «Бланкет де Лиму». Отпив, Хильер почувствовал себя лучше. Он заставил себя съесть шоколадно-ромовый десерт со взбитыми сливками и ликером «Калуа». Затем заглотил апельсиновый мармелад по-баварски, пропитанный ликером «Куантро».

— Как насчет яблочного пирога по-нормандски с бокалом кальвадоса?—спросил Теодореску.

Во всех кабинетах еще висели портреты Сталина, еще носили его имя заводы, колхозы, улицы и проспекты, на первомайской демонстрации несли изображения Ленина и Сталина. Никому и в голову не приходило, что можно как-то покуситься не то что на постановление, даже на доклад Жданова, ибо он был Соратником, ибо доклад был одобрен, положен в основу…

- Погибли несметные армии латоргов, - грустно произнес Соларио, и с этим вопросом Питти стало все ясно. - Но лучшие из лучших, на специально выведенных для боя с пауками лошадях, последовали за мной сюда. С этой земли распространилась слава латоргов в древности, и так же будет впредь! - Нет ли у пауков города на севере? - продолжил любопытствовать шаман.

Но перед глазами Хильера встала апокалипсическая картина собственных внутренностей: осклизлое мясное хлёбово, лениво текущие по трубам сливки, ароматные ликеры, готовые в любой момент самовоспламениться, винное внутреннее море, прокисшее и пенящееся. Этого хватило бы на день жителям целого индийского городка. Вот он, Запад, от которого бежал Роупер.

— Да, было немало вещей у меня в прошлом и аполитичных, и безыдейных — это так. Отчасти это была дань давнему времени — двадцатым годам. Я ведь начал работать в двадцать первом году, мой рассказ «Аристократка» был напечатан в 23-м, тридцать с лишком лет назад. Грех некоторой аполитичности, который, несомненно, в какой-то степени присутствовал, — это существенно. Но сейчас, повторяю, этого нет… Сказано было еще, что я скрыл свое отношение к постановлению. В злополучный вечер с англичанами, о котором идет речь, даже слова не было сказано о постановлении. Речь шла только о докладе Жданова. Именно этот вопрос задали английские студенты: «Ваше личное отношение к докладу Жданова?» На любой вопрос я готовился ответить шуткой. Но в докладе, где было сказано, что я подонок, хулиган, где было сказано, что я не советский писатель, что с двадцатых годов я глумился над советскими людьми, — я не мог ответить шуткой на этот вопрос. Я ответил серьезно, так, как думаю.

— Сдаюсь,—с трудом проговорил Хильер.—Вы победили.

— С вас тысяча фунтов. Я хотел бы их получить до того, как мы прибудем в Ярылык. Нет, возможно, я покину корабль еще раньше. Так что потрудитесь заплатить не позже завтрашнего полудня.

- Есть, - кивнул король. - Мы трижды рубили паутину на его улицах, освобождали рабов, но пауки всегда возвращались… Это город предков, он стоял совершенно заброшенный. Что ж, я сказал достаточно, теперь ответь мне еще на два вопроса, только на два. - Я слушаю, король.

Голос его окреп, поднялся. Последние слова прозвучали пугающе. Тишина стала звенящей, словно всем перехватило дыхание.

— Но Ярылык — это ближайший порт. Вы не сможете покинуть корабль раньше.

Зощенко взял листок и раздельно прочитал свой ответ английским студентам, ответ, точность которого, как он сказал, можно сверить по стенограмме.

— Разве вам не известно о существовании вертолетов? Всё зависит от того, получу ли я одну важную телеграмму.

- Почему ты и твои люди не пострадали от атаки на душу? Атака в этот раз была необычайно мощной, мы скакали как во сне, а несколько воинов не смогли укротить своих коней.

— Я не согласился с докладом потому, что не согласился с критикой моих работ, сделанных в 20–30-х годах. Я писал не о советском обществе, которое тогда только что возникало, я писал о мещанах, порожденных прошлой жизнью. Я сатирически изображал не советских людей, а мещанство, которое веками создавалось всем укладом прошлой жизни…

— Я могу хоть сейчас выписать вам чек.

Всенародно он утверждал свое явное несогласие! Прямо-таки вызов. Первое открытое несогласие с высшими властями, которое я услышал в своей жизни.

— Не сомневаюсь, что вы можете выписать чек. Но я хочу получить наличными.

— У меня нет наличных. По крайней мере, в таком количестве.

— …Закончил мой ответ так: сатира — сложное дело. Мне казалось, что я писал правильно, но, может быть, я ошибался. Но так или иначе, все мое литературное дарование я полностью отдаю советскому государству, советскому народу. Я понимаю, я должен был более четко политически выразиться. Я должен был бы, вероятно, отделить доклад в целом, идейное его содержание и отношение критики к моей работе. Я не видел в моем ответе непатриотизма, ничего предосудительного… А что я мог ответить? Как я мог сказать? Анна Андреевна Ахматова сказала: «Я согласна». У нее были другие обвинения. Вероятно, на ее месте я бы так же ответил. А что я мог ответить, когда меня спрашивают, согласен ли я с тем, что я не советский писатель, что я… подонок?

— В корабельной кассе достаточно денег. Уверен, что у вас имеются дорожные чеки или аккредитивы. Так что извольте заплатить наличными.

Меня порадовало, с какой тактичностью он оправдал Анну Андреевну, ее все время противопоставляли ему: вот-де она вела себя достойно, как патриотка, она не заигрывала с этими прохвостами… Постановление связало их, двух замечательных писателей, лучших из тех, что были тогда в Ленинграде. Их постоянно упоминали вместе. На этом повороте пути их разошлись. Зощенко остался один, на него одного наставлены все прицелы, все стволы.

Он зажег сигару с такой невозмутимостью, словно съел на обед пару яиц всмятку, и ни крошки больше. Затем уверенной походкой направился к выходу. Хильер бросился на палубу, на бегу стукнувшись о Теодореску. Нет лучшего рвотного, чем океан!

— Что я мог ответить?

4.

Вопрос этот вдруг неотвратимо стал передо мной. И перед другими. Перед каждым. Что можно было ответить? Что?.. Соглашаться, какой может быть разговор, ведь это же не чье-то мнение, а слова Жданова, секретаря ЦК, не о себе надо думать, не о своей чести, а о том, чтобы не потакать классовому врагу, не осрамить нас перед иностранцами. У других вопрос Зощенко вызвал мучительный разлад. Только в этот момент я понял, в каком невыносимом положении очутился Зощенко, через какую черту он не мог в тот миг переступить. И сейчас не может, не в силах.

— Как самочувствие вашего мужа?—спросил Хильер.

Пытался. Потому что страшно было остаться одному за той чертой, против всех, снова подвергнуться осуждению, снова пройти адовы круги… Сил-то уже не было. Он спрашивал себя, нас — может, этот вопрос был провокационный, продуманная акция?

Он пробовал вовлечь нас в поиски выхода.

Голос у него был немного виноватым, поскольку Хильер считал, что в сердечном приступе мистера Уолтерса есть доля и его вины: он с видимым удовольствием обжирался, вместо того чтобы (по крайней мере, после филе-миньона) встать и произнести античревоугодную проповедь на манер отца Берна. Он-то надеялся заработать тысячу фунтов, которая перед выходом в отставку казалась совсем не лишней. Теперь же придется самому платить эту сумму, и непонятно было, где ее взять. Деньги, хоть и с небольшой отсрочкой, востребованы. Тем не менее, профессиональная интуиция подсказывала Хильеру, что, возможно, все еще обойдется. Первым делом следовало побольше разузнать о Теодореску. Для этого он и примостился сейчас здесь, возле открытой танцплощадки, у незамысловатой, но изящной металлической стойки бара, заказав себе шампанское «Кордон блё» со льдом и мятным ликером. Он поджидал мисс Деви. В любом случае—даже если не рассматривать мисс Деви как источник информации—Хильер считал встречу с ней необходимым атрибутом роскошной летней адриатической ночи с дорогостоящим лунным и звездным шоу, поставленным специально для танцующих толстосумов и их дам. Будь его золя, он, возможно, предпочел бы мисс Уолтерс, но не учитывать состояния ее отца просто неприлично.

— …И только дома я догадался, что должен был ответить: передо мною юная аудитория, вам двадцать лет, доклад был семь лет назад, что вы можете помнить? Кто из старших вам подсказал задать этот нетактичный вопрос? Вот как я должен был ответить!

— Нет, это не ответ! — тотчас, торжествуя, настигая его, крикнул кто-то и даже привстал, чтобы его заметили из президиума. Я видел лишь его бритый розово-жирный затылок. Загудели вразброд, громче всех те, кто решил, что он хочет увильнуть, и они поймали его на этом. Им даже не нужно было его покаяние, их охватил азарт погони: поймать, ухватить на том, что хочет вывернуться, уличить, разоблачить! Охотничий, беспощадный дух толпы, настигающей, окружающей, торжествовал в зале.

Между тем миссис Уолтерс была выше подобных сантиментов и, несмотря на то, что муж ее хрипел сейчас в лазарете, опрокидывала одну за другой двойные порции виски с содовой. Хильер наконец-то смог хорошенько рассмотреть миссис Уолтерс, в особенности (проявляя постыдную заинтересованность) высокий разрез ее прямого платья цвета ночной синевы и плечи, укутанные в тонкий прозрачный темно-голубой шарф; волосы не представляли собой ничего особенного, лицо по форме напоминало сердце, глаза—видимо, по причине врожденной хитрости их обладательницы—все время щурились. Он взглянул на уши: мочки практически отсутствовали, впрочем, серьги тоже. Ей можно было дать от силы лет тридцать восемь.

Он словно ничего этого не понимал, продолжал что-то там твердить на своем языке доверия. Он надеялся, что ему удастся перешагнуть через все условности этой гражданской казни. Теперь, когда не стало ни Жданова, ни Сталина, ему казалось, что среди своих товарищей, коллег можно добиться понимания, надо лишь найти слова, надо рассказать все как есть, открыть свои сокровенные чувства, не может быть, чтобы его не поняли.

— Сам виноват,—сказала она необычайно густым контральто.—Это уже третий приступ. Сколько раз я его предупреждала, но он твердит свое: «Хочу наслаждаться жизнью». Донаслаждался.

– О, а что я еще могла подумать при том, как обстоит дело? И как его убили?

— …Только через несколько дней мне пришел в голову правильный ответ: я должен был с политической точностью отделить идейное содержание доклада и резкую критику его обо мне. Но я не нашелся. Быть может, потому, что не умею политически мыслить… Я не малограмотен по политической части. Нет, я много читал, я читал почти все, что написано товарищем Лениным, я читал двенадцать томов товарища Сталина…

– Выстрелом в спину. – Поллард заметил, как при этих словах лицо мисс Гейл еще больше омрачилось. А Мастерс поспешно спросил: – У вас были причины полагать, что кто-то мог его убить?

— Если бы жизнь была устроена справедливо, то ее наслаждения доставались бы не обеспеченной старости, а беспечной юности,—глубокомысленно изрек Хильер.

– Нет. В самом деле нет. Это…

— Смеетесь, что ли!—воскликнула миссис Уолтерс, и Хильер отметил про себя, что собеседница, по-видимому, довольно вульгарна.—Он утверждает, что в детстве ничего, кроме хлеба с джемом, не видал. И чай пил из жестяной кружки. Зато сколько у него хлеба сейчас благодаря всем этим пекарням! А детки его—поверит ли?—ни разу не пробовали хлеба. Он не хочет видеть хлеб у себя дома.

Перечитывая стенограмму, я вспомнил свое чувство досады за него. Не надо было оправдываться, не помогут эти двенадцать томов, не подействуют, он только усугублял, может, надо было говорить с этим залом по-другому, на языке этих крикунов, нахрапистых, наседающих на него.

– В самом деле нет. Гм! – повторил Мастерс, отечески улыбаясь. – Вас немножко трудно понять, мисс Гейл. Вы хотите сказать, что кто-то ему угрожал?

Говоря с Хильером, она все время рассеянно посматривала как бы поверх него, словно поджидая кого-то.

— …Существует какой-то дефект моего писательского мозга: я не умею мыслить политическими формулами! Они не приходят мне сразу в голову.

– Не совсем. Я сказала это не подумав. Вообще-то Рон в раздражении угрожал ему, говорил, что его застрелит, но я не знаю точно, как это было, потому что меня при этом не было. – Она подняла честные карие глаза. – Я рассказываю вам просто потому, что, вероятно, вы все равно об их ссоре узнаете. И лучше вам услышать об этом от меня, потому что я знаю, что там не было ничего серьезного. Во-первых, Рон на самом деле никогда никого не убьет. А во-вторых, мне отлично известно, что он никогда не выстрелил бы кому бы то ни было в спину.

— Но все-таки как он себя чувствует?—снова спросил Хильер.

– Кто такой Рон?

Какой же это дефект, когда это особенность, отличие настоящего художника, а то, что мы умеем, научены мыслить политическими формулами, то, что нас натренировали в этом бесконечные собрания, встречи, интервью, семинары, газеты, радио, — достоинство ли это? Слишком часто перед лицом бумаги я ощущаю это как свой недуг, как тяжкий груз времен.

— Выкарабкается,—равнодушно бросила миссис Уолтерс.—Они его там чем-то колют.

Франсис Гейл удивилась:

— …Да, это мой промах в том, что я не сразу разобрался в этом вопросе, я ответил не совсем точно, и я готов понести наказание. Я считаю, что в этом я повинен.

Вдруг она очаровательно зарделась и чуть заметно шевельнула бедрами; к ней направлялся смазливый—словно с обложки модного журнала—мужчина, но Хильер явственно почувствовал, что, несмотря на зеленый смокинг, напомаженные волосы, гигиеническую пудру, одеколон, лосьон после бритья и дезодорирующий аромат, источаемый подмышками, от него попахивало кулинарным жиром. И этот вульгарен! Недурная парочка.

– Ну, Рональд Гарднер. Он большой друг Вэнса. Я понимаю, по моему рассказу этого не скажешь. Но это так. Я думала, вы уже слышали это имя. Он делает массу таких же вещей, как и Вэнс, только без… без такого шума вокруг. – Неожиданно она вспыхнула и затем быстро продолжила, словно торопилась обогнать время: – Я хочу сказать, я думала, вы читали книгу, которую написал Рон. Это великая книга, об их путешествии по Ориноко. У Рона ранчо в одном из западных штатов в Америке, кажется в Аризоне – никак не могу правильно запомнить штаты, потому что их так много. Рон…

— Только в этом? — ехидно выпалил Друц.

Мастерс показал жестом сидящему за столом Полларду, чтобы тот не вмешивался в разговор, и опять повернулся к девушке:

Хильер взял коктейль и, не вынимая другой руки из кармана, отошел от стойки. Хорошо еще, что мысль о кулинарном жире не вызвала у него рвоты. Что касается чудовищного обеда, то он уже поделился большей его частью с морем, отыскав для этого укромный уголок возле спасательных шлюпок. Из утробы изверглось нечто совершенно пресное—перемешанные лакомства уничтожили вкус друг друга. Чувствовал он себя прекрасно, признаков голода пока не было. Добродушно взглянув на танцующих, которые, словно подростки, ритмично трясли головой и крутили бедрами, Хильер с радостью увидел среди них мисс Деви, танцевавшую с кем-то из корабельной прислуги. Отлично. Он пригласит ее на следующий танец. Хильер надеялся, что это будет танец, достойный джентльмена, то есть позволяющий крепко прижать к себе тело партнерши. Современная молодежь, которая могла бы удовлетворять под музыку свои сексуальные потребности, оказалась совершенно нетребовательной. Танцы для них—всего лишь форма самолюбования. Да и ведут они себя, как гермафродиты. Возможно, это первый шаг на долгом эволюционном пути к превращению человека в червя. Хильер представил себе человекообразного червя и брезгливо поежился. Нет уж, пока половые различия не исчезли, надо этим чаще пользоваться! (Сколько раз я его предупреждала, но он твердит свое: «Хочу наслаждаться жизнью».) Миссис Уолтерс со своим красавчиком уже куда-то убежала. Может быть, за спасательные шлюпки? Почему, интересно, они действуют возбуждающе? Наверное, как-то связано с опасностью. Адам и Ева на надувном плоту.

Я знал, что это Друц, потому что перед этим он выступал против Веры Федоровны Пановой, поддерживал статью В. Кочетова. Что он за писатель, я не знал, ни про одну книгу не слыхал, но выступал он ядовито, яростно, а вслед за ним Неручев, такой же неведомый мне, но активный, ловкий выступатель. На трибуне большей частью появлялись известные, опытные, громкоголосые ораторы, правда, как писатели они были менее известны, но это их не беспокоило. Они были равноправные члены Союза — что Панова, что Друц и Неручев.

– Одну минутку, мисс. Вы сказали, что мистер Китинг и мистер Гарднер поссорились? Итак, когда это было?

Танцующие прекратили вертеть бедрами и возвратились к столикам. Рядом с мисс кроме ее спутника никого не было. Ну уж от прислуги Хильер как-нибудь избавится. Хильер неторопливо наблюдал, как они медленно потягивают что-то через соломинки. Руководитель ансамбля, по-видимому, изрядно навеселе, провозгласил: «Если бы среди вас были пожилые, то я бы сказал, что следующий танец для них». Здесь все уже оплачено, и лесть тоже. Музыканты заиграли медленный фокстрот.

— …Я знаю, что означает статья, которая порочит меня такими словами, как «скрывал свои истинные убеждения». Я знаю о затрудненных отношениях с издательствами, надменные взгляды редакторов.

Она задумалась.

Мисс Деви охотно приняла приглашение Хильера.—Мне стыдно за наше дурацкое пари,—сказал Хильер, плавно скользя по танцплощадке.—И не потому, что проиграл—это как раз пустяки,—а из-за того, что в некотором смысле оно было оскорблением для Индии. Ведь это напоминало сцену из какого-нибудь спектакля, к примеру, Брехта: двое европейцев обжираются тоннами лакомств, а на них печально взирает Индия, размышляя о миллионах голодающих.

– Позавчера вечером, наверное. Давайте посмотрим: сегодня среда, так? Да, это, должно быть, было в понедельник вечером. Во всяком случае, так говорит Филипп. Филипп – кузен Вэнса, это он рассказал мне об их ссоре.

Мисс Деви рассмеялась. Хильер почувствовал, как восхитительно выгнулось ее тонкое тело. Как обычно, находясь рядом с женщиной, возбуждавшей в нем желание, Хильер почувствовал голод.

Здесь Зощенко оторвался от бумаги, поднял голову, посмотрел на ряды, и все увидели его. Это был тот самый человек, который много лет смешил всю страну, чьи истории, образы стали нарицательными, чьи изречения вошли в обиход. В самые тяжкие времена, в самые неприглядные годы он давал возможность людям передохнуть, повеселиться. На всех эстрадах читали Зощенко, хохотали до упаду. Смеясь над чужой глупостью, учились смеяться над собой. Они видели себя со стороны не так чтобы обидно, потому что автор в общем-то сочувствовал им и печалился о них, они, то есть мы, опознавали пошлость, которую Зощенко, как не кто другой, умел обозначить. Маленький человек на трибуне смотрел на нас с такой скорбью, так измученно. Господи, неужели это он годами был источником смеха и все здесь сидящие, и тот же Друзин и Друц, все они обязаны ему многими часами радости?

– А из-за чего они поссорились, мисс?

— Миллионы голодающих,—бесстрастно передразнила мисс Деви.—Я думаю, каждый получает то, что хочет. Нарожать столько детей, не умея при этом как следует обрабатывать землю, то же самое, что сказать: «Я хочу голодать».

Он обвел глазами всех этих людей, голос его напрягся:

– У меня нет ни малейшего представления. Правда.

— Иными словами, вы не испытываете таких чувств, как сострадание или жалость?

— Но все равно! В моей сложной жизни, как это для меня ни тяжко, но даже и в этом случае я не могу согласиться с тем, что я был назван так, как это было сказано в докладе.

– Разве вы не пытались выяснить? В конце концов, если кто-то угрожает застрелить вашего жениха… Э?

Чуть помедлив, мисс Деви ответила:

И снова всем показалось, что она вот-вот расплачется.

— По крайней мере, пытаюсь не испытывать. Надо думать о последствиях своих поступков.

Он словно почувствовал облегчение, и зал тоже почувствовал облегчение — и те, кто был против, и те, кто не знал, как вести себя, и те, кто втайне страдал за него.

— Но случаются и неожиданности. Скажем, в мой дом врывается грабитель и всаживает в меня нож.

– Если бы вы только позволили мне объяснить! Все было совсем не так. До вчерашнего дня я даже не знала, что между ними что-то произошло. А вчера вечером был большой прием, на который мы с Вэнсом собирались пойти. Мы договорились об этом еще неделю назад. Ну, и вчера же после полудня я позвонила ему на квартиру, чтобы узнать, когда он за мной зайдет. Он неожиданно заявил, что сожалеет, но у него случились какие-то непредвиденные дела, из-за которых он не может пойти, и что будет заниматься этими делами пару дней, а когда они закончатся, даст мне знать.

— Вот уже восемь лет мне трудно, почти невыносимо жить с этими наименованиями, которые повисли на мне, которые так унизили мое достоинство…

— Значит, так на роду написано. Все изначально предопределено. Нельзя противиться воле Бога. Сочувствие жертве означает осуждение палача. Но Бога осуждать нельзя.

Мастерс, косо посмотрев на нее, почесал подбородок.

— Странно слышать из ваших уст упоминание о Боге.—(Мисс Деви холодно взглянула на Хильера и слегка отстранилась.) —Я хочу сказать, во время роскошного круиза, под звуки медленного фокстрота.

– Вэнс объяснил вам, что это за дела, мисс? Хм! Значит, в таком случае он тогда упомянул о ссоре?

И дальше он по пунктам зачитал опровержения на каждое из обвинений, предъявленных ему в докладе Жданова. Как я понял, впервые у него была возможность публично ответить. Ведь все, что происходило со времен постановления 1946 года, было безответно, на него возводили поклепы, небылицы и не давали возможности оправдаться, его обзывали и не позволяли возразить. В глазах же людей выходило, что он отмалчивался.

— Почему? Бог объемлет все: и медленный фокстрот, и саксофон, и соленые орешки на стойке бара. Что тут странного? Мир един.

– Нет. Полагаю, он о ней и не вспомнил. Но говорил таким холодным, жестким тоном… Вообще-то он иногда так разговаривал. Сначала я даже подумала, не обидела ли его чем-нибудь, но потом пришла в ярость. Не знаю, задевает ли вас открытое пренебрежение – меня задевает. Так что я подумала: ну ладно, очень хорошо, я пойду на вечер одна. Конечно, там все спрашивали меня, где он. Рон Гарднер тоже расспрашивал меня о Вэнсе, интересовался, почему его нет. Наконец, я отвела в сторонку Филиппа Китинга и спросила его прямо, знает ли он, что за «дела» не позволили Вэнсу прийти. Филипп долго мялся и уклонялся… он, видите ли, гордится своим тактом… но в конце концов сообщил, что Вэнс и Рон поссорились, и это, по-видимому, и есть та причина, по которой Вэнс не пришел. Филипп не мог или не хотел сказать ничего больше.

Хильер украдкой вздохнул: роуперовские рассуждения. Правда, Роупер обходился без Бога.

– Значит, так. Вы говорили об этом с мистером Гарднером?

— Я никогда не втирался в редакции, как мне предъявили в докладе. Я не желал лезть в руководство. Было наоборот. Кто смеет мне сказать, что это было не так? Я бежал, как черт от ладана, от всяких должностей, я умолял, чтобы меня не включали в редколлегию «Звезды».

— И весь мир подчинен единому закону?—спросил он.

Ее глаза помрачнели.

Про рассказ «Приключения обезьяны», из-за которого якобы разгорелся сыр-бор, он объяснил то, что я, например, и не представлял, во всяком случае, для нас, молодых, это было совершенное открытие.

— Мир не подчиняется законам, он их содержит в себе. В любых своих поступках мы следуем предначертанному свыше.

– О да, натурально. И это так глупо! Рон притворился удивленным. Даже поклялся мне, что между ним и Вэнсом не было никакой размолвки. Делал вид, что не понимает, откуда я могла такое взять? Но я предполагаю, он просто чувствовал себя обязанным лгать как джентльмен, в особенности после того…

— Интересно, как относится мистер Теодореску к подобным рассуждениям?

— …Этот рассказ был напечатан еще в 1945 году в журнале «Мурзилка», для дошкольников. Он был напечатан до неурожайного года, когда даже не могла возникнуть мысль о пасквиле. И без моего ведома был перепечатан этот рассказ. Я узнал об этом много позже. Почти фатально сложилось. Да, конечно, я никогда не вынул бы этот рассказ из серии других рассказов и не дал бы в толстый журнал. Да, в толстом журнале он мог бы выглядеть странно. У меня самого мелькнула бы мысль: что автор хотел этим сказать? Это было действительно для дошкольников написано и никакого подтекста — я клянусь! — не вложил в него.

Г. М., который сидел в углу дивана сгорбившись, словно Будда, при этих словах открыл один глаз. Затем вытащил свою черную трубку.

— В принципе, он со мной согласен. Он верит в свободу воли. Человек должен делать то, что хочет. Не следует подавлять свои желания.

– Итак… теперь… – пробормотал он несколько неопределенным тоном. – Это может расширить дело, понимаете ли. В особенности после чего?

«Неплохо», подумал Хильер и сказал:

По поводу того, что он окопался в войну в Алма-Ате, что он трус, что не захотел помочь Советскому государству в войне:

– Я… я не знаю.

— А если желаешь не чего-то, а кого-то?

— Я дважды воевал на фронте, я имел пять боевых орденов в войне с немцами и был добровольцем в Красной Армии. Как я мог признаться в том, что я трус?

– Мастерс вам скажет, – заявил Г. М., – что у меня чрезвычайно подозрительный ум. Но поскольку вы дочка старины Броки Гейла, я не хотел бы, чтобы вы были замешаны в какое-нибудь сомнительное дело, которое мне пришлось бы ему объяснять. Значит, у вас были какие-то причины полагать, что эта ссора могла произойти из-за вас?

— Необходима гармония желаний. Иногда так и предопределено. Но чаще желание одного осуществляется вопреки желанию другого. Задача того, кто испытывает желание, возбудить ответное желание. Возможно, это самое божественное деяние, на которое способна душа человека. Человек как бы сам творит свою судьбу.

Михаил Леонидович Слонимский рассказывал мне, как храбро М. М. Зощенко командовал взводом в Первую мировую войну, был награжден двумя Георгиями, был отравлен газами, дослужился до штабс-капитана, был ранен, командовал батальоном, получил еще два ордена, а после революции командовал пулеметной командой в Красной Армии.

Франсис Гейл медленно повернула к нему круглое лицо и положила руки на диван.

С теоретической точки зрения, рассуждения мисс Деви мало интересовали Хильера, хотя он, разумеется, вида не подавал. Равно как не желал немедленно предлагать ей себя для их практического воплощения. К чему торопиться, впереди еще вся ночь! Плита включена—пусть цесарка доходит в духовке.

— Кто здесь может сказать, что я из Ленинграда бежал? Товарищи знают: я работал в радиокомитете, в газете, я начинал вместе с Евгением Шварцем антифашистское обозрение «Под липами Берлина», это обозрение шло во время осады. Они находятся сейчас здесь, в Ленинграде, они живы: Акимов, который ставил спектакли, Шварц, с которым мы писали. Это происходило в августе-сентябре 1941 года. Весь город был оклеен тогда афишами и карикатурами на Гитлера… Я не хотел уезжать из Ленинграда, но мне предложили…

– Разумеется, нет! – вскричала она. И, помолчав, спросила: – Что заставило вас так подумать?

— Не сомневаюсь,—сказал Хильер,—что такую женщину, как вы, много раз желали в надежде встретить ответное желание. И, думаю, во многих странах.

– Ну, понимаете ли, существует только одна причина, по которой мужчина должен лгать, чтобы остаться джентльменом, – довольно торжественно проговорил Г. М. – В любом другом случае он просто лжет как обыкновенный человек, как обычно лжет всякий парень. А тут, похоже, что-то хотели скрыть именно от вас. Мне пришло в голову, после того как я послушал, что вы тут нам говорили, что вас, похоже, гораздо больше поражают качества и возможности Гарднера, нежели Китинга. Вы влюблены в Гарднера или он влюблен в вас?

— В одних странах чаще, в других реже. Однако у меня не так много времени на светские развлечения.

Насчет упреков в отъезде из Ленинграда. Много позже, в конце семидесятых годов, когда мы с Адамовичем работали над «Блокадной книгой», нам с документами и цифрами доказали, как важно было вовремя, еще до сентября 1941 года, провести массовую эвакуацию ленинградцев. Не сделали этого. Поэтому так много горожан осталось в блокаду в Ленинграде, поэтому так много погибло. Не упрекать надо было, а хвалить тех, кто уехал вовремя. Между тем создали обстановку, при которой уезжать из города считалось позорным. Пагубная эта ложнопатриотическая идея бытовала еще долго после войны. Миллион ленинградцев, которые погибли от голода и обстрела, словно не могли никого переубедить. Вот и для обвинения Зощенко Жданов использовал тот же прием — бежал из Ленинграда! Использовал, пытаясь таким косвенным путем снова как бы оправдать, очевидно, уже собственную вину в том, что эвакуацию стали по-настоящему организовывать лишь по настоянию ГКО, когда кольцо блокады замкнулось, лишь в конце января 1942 года, когда голодная смерть косила вовсю.

— Мистер Теодореску перегружает вас работой?

– Да, мне нравится Рон. Но случилось так, что я обручена с Вэнсом. И ничего не могу с этим поделать. Вы привели меня в ту самую комнату, где Вэнс был убит, и я не знаю, как или кем, и вы не хотите мне ничего сказать, и тогда вы начинаете намекать и шантажировать…

— Он, как он отвратительно сфальшивил!—Мисс Деви сделала очаровательную гримасу.—Саксофонист, должно быть, пьян. Что вы спросили? Ах, да, конечно, я очень занята.

Мастерс перевел подозрительный взгляд с Г. М. на девушку. Потом Мастерс прочистил горло и атаковал с эффектом вылетевшей пули:

У двери в дальнем конце танцплощадки Хильер увидел Риста. Тот, покуривая, наблюдал за танцующими. На Ристе была рубашка и вечерний галстук-бабочка в горошек. Заметив Хильера, он приветливо, но сохраняя достоинство, помахал рукой и разинул рот, чтобы выразить свою беззубую радость.

— …Сказано было, что я не патриот своей страны. Не могу согласиться с этим. Не могу! Вы здесь, мои товарищи, на ваших глазах прошла моя писательская жизнь. Вы же все знаете меня, знаете много лет, знаете, как я жил, как работал, что вы хотите от меня? Чтобы я признался, что я трус? Вы этого требуете? По-вашему, я должен признаться в том, что я мещанин и пошляк, что у меня низкая душонка? Что я бессовестный хулиган?

— Наверное, печатаете?—поинтересовался Хильер.—Я, кстати, сейчас разрабатываю дешевую портативную электрическую машинку. Ее можно носить с собой и подключать к обычной розетке.

– Вы не должны обижаться на старика, мисс. Просто у него такая манера рассуждать. Ну почему же, мисс, мы готовы рассказать вам все. Что вы желаете знать? Вот так-то… Кстати, вы сообщили нам, что у мистера Гарднера есть ранчо в Америке?

— Танцуя со мной под звездами Адриатики, вы считаете необходимым говорить о пишущих машинках?

– Да, есть.

— Мир един. В нем всё: и Бог, и пишущие машинки, и пьяный саксофонист. А чем занимается мистер Теодореску? Ведь и он—часть этого мира.

Что-то изменилось в состоянии зала. Трибуна поднялась, нависла над рядами. Оказалось вдруг, что Зощенко не обороняется, не просит снисхождения, он наступал. Один против всей организации с ее секретарями правления, секциями, главными редакторами. Против кочетовых и друзиных, которые были не сами по себе, а представляли власть, необозримые силы аппарата, прессы, радио… Его пригласили на трибуну, чтобы публично склонил голову и покаялся. Никому в голову не приходило, что он осмелится восстать. Тем более ныне, низверженный, растоптанный, кажется, уж чего более перетерпевший, доведенный до полного изничтожения. Сил-то у него никаких не должно было оставаться, ни сил, ни духа.

– Тогда вам может показаться интересным, из какого оружия был застрелен мистер Китинг. Я не могу вам его показать, потому что револьвер отослали в Ярд. Но это старое оружие, «ремингтон» 45-го калибра, с ручкой, украшенной жемчугом, с табличкой с выгравированным на ней именем Том Шэннон. А мне тут объяснили, что Том Шэннон был плохим парнем в старые дни в Америке. Э?

— Он называет себя entrepot[72] промышленной информации. Он ее покупает и продает.

— Этого требуете вы? Вы! — Крик его повис и сорвался.