— Убедительно прошу не задавать мне этого вопроса.



Когда понедельник погрузился в серую дымку сумерек, казалось, что сегодня больше ничего нового по делу не будет, и в редакции «Ла Нацьоне» состоялось большое совещание сотрудников. Здесь были издатель, редактор, директор отдела новостей, несколько журналистов и Специ. «Ла Нацьоне» оказалась единственной газетой, располагавшей информацией о том, что труп был изувечен: в остальных ежедневных выпусках об этом ничего не знали. Главный редактор утверждал, что подробности преступления следует вынести в заголовок. Редактор возражал, что это слишком шокирующая подробность. Когда Специ, чтобы помочь разрешить спор, зачитывал вслух свои заметки, в разговор внезапно вмешался молодой репортер криминального отдела.

— Простите, что перебиваю, — сказал он, — но мне только что вспомнилось: кажется, подобное убийство уже было пять или шесть лет назад.

Главный редактор вскочил на ноги.

— И ты только сейчас вспомнил, в последний момент! Или ждал, пока выпуск пойдет в типографию?

Репортер смутился, хотя ярость начальства и была напускной.

— Простите, синьор, мне только сейчас пришло в голову. Вы помните двойное убийство у Борго Сан-Лоренцо? — он помолчал, ожидая ответа.

Городок Борго Сан-Лоренцо лежал в горах километрах в тридцати севернее Флоренции.

— Ну же, рассказывай! — возопил редактор.

— В Борго убили молодую парочку. Те тоже занимались сексом в машине. Помните, тогда еще убийца воткнул ей сук в… в вагину.

— Теперь, кажется, вспоминаю. Вы что, проспали весь день? Принесите материалы по тому делу. Немедленно пишите заметку: сходство, различия… Шевелитесь! Вы еще здесь?

Совещание прервалось, и Специ пошел к себе писать статью о визите к судебным медикам. Прежде чем начать, он просмотрел старую статью об убийстве в Борго Сан-Лоренцо. Две жертвы, Стефания Петтини, восемнадцати лет, и Паскале Джентилкоре, девятнадцати, убиты в ночь на 14 сентября 1974 года, тоже субботней ночью в новолуние. Те тоже были обручены и собирались пожениться. Убийца забрал сумочку девушки, вывернул наизнанку, разбросал все, что в ней было, — так же, как с соломенной сумочкой, которую Специ видел в траве. И в тот раз обе жертвы провели вечер на дискотеке в подростковом клубе Борго Сан-Лоренцо. После предыдущего убийства были найдены гильзы, и в статье сообщалось, что они были от патронов «винчестер» серии «Н» двадцать второго калибра, такими же как и у убийцы в Арриго. Эта подробность была не столь важна, как представляется, потому что патроны двадцать второго калибра этой фирмы наиболее распространены в Италии.

Убийца из Борго Сан-Лоренцо не вырезал половые органы девушки, а, оттащив ее от машины, оставил на ее теле девяносто семь ножевых ран, сложившихся в сложный узор вокруг грудей и лобка. Убийство произошло около виноградника, и он проткнул тело старой одревесневшей виноградной лозой. В обоих случаях следов сексуального насилия не обнаружено.

Специ писал передовицу, а второй репортер одновременно работал над дополнительной колонкой по убийству 1974 года.

Два дня спустя эта работа дала результат. Полиция, прочитав статьи, произвела сравнительную экспертизу гильз, оставшихся после убийства 1974 года и недавнего убийства. Большинство моделей огнестрельного оружия, не считая револьверов, после выстрела выбрасывают гильзу: если стрелок не позаботится подобрать их, гильзы остаются на месте преступления. Полицейская лаборатория выдала определенное заключение: в обоих случаях использовалось одно и то же оружие: «беретта» двадцать второго калибра, длинноствольная — модель, предназначенная для стрельбы по мишеням. Без глушителя. Наиболее важная подробность заключалась в следующем: на бойке имелся мелкий дефект, оставлявший на кромке капсюля след, неповторимый, как отпечаток пальца.

Эта новость, обнародованная «Ла Нацьоне», вызвала сенсацию. Она означала, что в горах вокруг Флоренции рыщет серийный убийца.

Дальнейшее расследование открыло существование в чарующих холмах вокруг города яркого, но потайного мира, о котором знали немногие флорентийцы. В Италии молодые люди в большинстве живут дома с родителями, пока не женятся, а женятся обычно поздно. В результате секс в машинах — фактически национальный обычай. Говорили, что каждый третий из ныне живущих флорентийцев был зачат в машине. В любую ночь на выходные в окрестных холмах, в темных аллеях и на тупиковых дорожках, в оливковых рощах и на крестьянских полях полно припаркованных машин с молодыми парочками. Следствие обнаружило, что за этими парочками подглядывали десятки вуайеристов. Местные прозвали этих любопытствующих «индиани», то есть индейцами, за то, что те так же неслышно подкрадывались в темноте. Некоторые вооружились сложными электронными системами, микрофонами дальнего действия, звукозаписывающей аппаратурой и камерами для ночных съемок. «Индейцы» поделили холмы на зоны, принадлежавшие группе или «племени», и застолбили за собой лучшие точки для наблюдений. Особенно высоко ценились точки, где можно было наблюдать с близкого расстояния и рядом часто оказывались «хорошие машины» («хорошая машина» — это именно то, что вы думаете). Кроме того, «хорошая машина» могла оказаться источником дохода, и случалось, что наблюдения за ней продавали и покупали на месте, после чего один «индеец» покидал эту «биржу разврата» с наличными в кулаке, уступив свой пост другому, который и заканчивал наблюдения. Богатые «индейцы» часто платили проводникам, которые наводили их на лучшие места, и сводили риск к минимуму.

Находились и бесстрашные охотники, выслеживавшие самих «индейцев» — субкультура внутри субкультуры. Эти прокрадывались ночами в холмы не для того, чтобы подглядывать за любовниками, а чтобы выследить «индейца», тщательно зафиксировать описание его машины, ее номер и другие красноречивые подробности — после чего они шантажировали «индейцев», угрожая разоблачить их ночные подвиги перед женами, семьями и нанимателями. Случалось, что блаженство «индейца»-вуайериста нарушала близкая фотовспышка — и на следующий день ему звонили по телефону. «Помните вспышку в лесу прошлой ночью? Снимок удался на редкость, сходство поразительное, вас узнает даже самый дальний родственник! Кстати, негатив продается».

Следствие быстро вычислило «индейца», который отпивался в окрестностях виа дель Арриго в ночь двойного убийства. Звали его Энцо Спаллетти, и днем он работал водителем на «скорой помощи».

Спаллетти проживал с женой и детьми в Турбоне, деревеньке за окраиной Флоренции. Горстка каменных домиков, столпившихся вокруг продуваемой ветрами площади, сильно напоминала ковбойский городок в итальянском вестерне. Соседи его недолюбливали. Говорили, что он много о себе воображает, ставит себя выше других. Детей, говорили соседи, учит танцам, словно отпрысков знатных господ. Весь поселок знал, что он вуайернст. Через шесть дней после убийства полиция вышла на этого водителя «скорой помощи». В то время не подозревали в нем убийцу, а видели только важного свидетеля.

Спаллетти доставили в главное полицейское управление и допросили. Это был маленький человечек с огромными усами, маленькими глазками, большим носом, выдающимся подбородком и маленьким ротиком-гузкой. Создавалось впечатление, что ему есть что скрывать. Вдобавок в его ответах на вопросы полиции смешивались высокомерие, уклончивость и вызов. Он сказал, что в тот вечер ушел из дома с намерением найти проститутку в своем вкусе, каковую якобы и подцепил во Флоренции, на Лунгарно, у американского консульства. Это была молодая неаполитанка в коротком красном платье. Он посадил девушку в свой «таурус» и отвез ее в какой-то лесок близ места, где убили молодую пару. Закончив с ней, Спаллетти отвез проститутку обратно в город и высадил там же, где встретил.

Рассказ звучал весьма неправдоподобно. Прежде всего невероятно, чтобы проститутка по доброй воле села в машину к незнакомому мужчине и позволила завезти себя за двадцать километров от города в темный лес. Следователь заметил, что в его рассказе полно нестыковок, но Спаллетти не сдавался. Только после шестичасового упорного допроса он немного устал. Шофер «скорой помощи» все так же заносчиво и самоуверенно признал факт, известный всем и каждому: что он занимался подглядыванием, что он занимался этим и в субботу 6 июня и что его красный «таурус» действительно стоял недалеко от места преступления.

— И что из этого? — продолжал он. — Не я один в тот вечер подглядывал там за парочками. Нас была целая толпа.

Далее он признал, что отлично знал медного цвета «фиат», принадлежащий Джованни и Кармеле: «фиат» приезжал часто и был известен как «хорошая машина». И он точно знал, что в ночь преступления рядом были и другие любопытствующие. С одним из них он провел некоторое время, и тот мог это подтвердить. Он назвал полиции имя: Фаббри.

Через несколько часов Фаббри притащили в город, в главное управление, чтобы тот подтвердил алиби Спаллетти. Вместо этого Фаббри заявил, что в течение полутора часов, как раз в период, когда произошло преступление, его со Спаллетти не было.

— Верно, — сообщил следствию Фаббри, — мы со Спаллетти виделись. Как обычно, встретились в «Таверна дель Дьяволо» — в ресторанчике, где «индейцы» собирались, обсуждали дела и обменивались информацией перед выходом на ночную охоту. Фаббри добавил, что видел Спаллетти еще раз поздно вечером, когда тот остановился на спуске к виа дель Арриго. Таким образом, Спаллетти должен был пройти не далее десяти метров от места преступления в то самое время, когда, по оценке экспертов, произошло убийство.

Это еще не все. Спаллетти упорно твердил, что, обменявшись приветствиями с Фаббри, он немедленно отправился домой. Но жена его сказала, что когда она в два часа ночи легла спать, мужа дома еще не было.

Следствие вновь обратилось к Спаллетти: где он был от полуночи до, самое малое, двух часов ночи? Спаллетти не дал ответа.

Полиция засадила Спаллетти в знаменитую флорентийскую тюрьму «Ле Мурате», обвинив в уклонении от дачи показаний — форме лжесвидетельства. Власти по-прежнему не подозревали его в убийстве, но были уверены, что он скрывает важные сведения. Несколько дней за решеткой должны были вытрясти из него все, что он знал.

Эксперты прочесали дом и машину Спаллетти частым гребнем. В машине они нашли перочинный нож, а в «бардачке» пистолет под названием «скачьякани» — «собачий пугач», — дешевый пистолет, заряжавшийся холостыми патронами, для отпугивания собак. Спаллетти купил его по рекламе на обложке порножурнала. Следов крови не было.

Они допросили жену Спаллетти. Жена была моложе мужа — толстушка, простая честная деревенская девушка. Она не скрывала, что знала, чем занимается по ночам ее муж. «Сколько раз, — плача, рассказывала она, — он обещал мне перестать, а потом начинал сначала». И в самом деле, в ночь 6 июня он вышел «поглядеть», как он это называл. Она понятия не имела, когда вернулся ее муж, только утверждала, что после двух. Но она уверяла, что ее муж невиновен, что он никогда не мог бы совершить такого ужасного преступления, потому что он «так боится крови, что на работе, когда приходит вызов на дорожную аварию, отказывается садиться за руль».

В середине июля полиция предъявила Спаллетти обвинение в убийстве.

Специ, первым начавший освещать этот сюжет, продолжал вести его в «Ла Нацьоне». Он скептически оценивал действия полиции и указывал, что обвинение против Спаллетти сомнительно, в частности, отсутствуют прямые улики, связывающие его с преступлением. Кроме того, Спаллетти никак не был связан с Борго Сан-Лоренцо, где в 1974 году произошло первое убийство.

24 октября 1981 года Спаллетти в своей камере развернул газету и прочел заголовок, который, вероятно, только одному ему позволил вздохнуть с облегчением:


УБИЙЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ
На крестьянском поле найдена зверски убитая молодая пара.


Новым убийством Монстр доказал невиновность любопытного шофера «скорой помощи».

Глава 3

Во многих странах известны серийные убийцы, воплощавшие свою эпоху не превознесением ее ценностей, а обнажением ее темных сторон. В Англии был Джек Потрошитель, рожденный в туманном сумраке диккенсовского Лондона, выбиравший жертв из самого презираемого и низкого класса, из проституток, кое-как зарабатывавших на жизнь в трущобах Уайтчепела. В Бостоне был Бостонский Душитель, изысканный красавец-убийца, обретавшийся в самых элегантных городских кварталах, насиловавший и убивавший пожилых женщин и оставлявший их тела в невыразимо непристойных позах. В Германии был Вампир из Дюссельдорфа, духовный наследник Гитлера, садистски убивавший мужчин, женщин и детей. Кровожадность его была так велика, что накануне собственной казни он назвал предстоящую ему процедуру обезглавливания «последним удовольствием». Каждый убийца в своем роде являлся темным воплощением своего времени и места обитания.

В Италии появился Флорентийский Монстр.

Флоренция всегда была городом противоположностей. Благоуханным весенним вечером, когда заходящее солнце золотит ряд величественных фасадов на набережной, она может показаться одним из прекраснейших и изящнейших городов мира. Но в конце ноября, после двух месяцев непрерывных дождей, старинные дворцы выглядят серыми, на стенах видны мокрые потеки; узкие мощеные улочки пахнут сточными водами и собачьим дерьмом, и со всех сторон вас теснят каменные фасады, а нависающие крыши закрывают потускневшее небо. По мостам через Арно течет толпа под черными зонтами, спасающими жителей от непрерывного дождя. Река, столь прекрасная летом, превращается в бурный мутный поток, несет обломки стволов и сучьев, порой туши дохлых животных и прибивает их к пилонам моста работы Амманати.

Во Флоренции возвышенное и ужасное идут рука об руку. «Костры тщеславия» Савонаролы и «Рождение Венеры» Боттичелли, дневники Леонардо Да Винчи и «Государь» Макиавелли, «Ад» Данте и «Декамерон» Боккаччо.

На пьяцце дель Синьориа, главной площади города, под открытым небом выставлены скульптуры эпохи Древнего Рима и Ренессанса, и среди них — несколько самых прославленных флорентийских статуй. Это — галерея ужасов, публичная выставка убийств, насилия и жестокостей, какой не найдешь ни в одном из городов мира. Возглавляет ее знаменитая бронзовая скульптура Челлини: Персей с триумфом вздымает отрубленную голову Медузы, словно герой джихада на видео в Интернете, кровь течет из обрубка шеи, обезглавленное тело распростерто у его ног. Рядом с «Персеем» другие статуи, изображающие сцены известных легенд: убийства, насилие, опустошение.

В кольце городских стен Флоренции и на самих стенах совершались самые утонченные и самые дикие преступления: от деликатного отравления ядом до публичного расчленения, пыток и сожжений. На протяжении веков Флоренция утверждала свою власть над Тосканой ценой множества смертей и кровопролитных войн.

Город основал Юлий Цезарь в 59 году до н. э. Он предназначал его для поселения ветеранов своих военных кампаний. Город получил имя «Флоренция», или «Цветущая». Около 250 года н. э. армянский князь Миниато, совершив паломничество в Рим, поселился в пещере на склоне одного из флорентийских холмов и жил отшельником, выходя из своего убежища лишь для того, чтобы проповедовать перед язычниками в селениях. В период гонений на христиан в правление императора Деция Миниато схватили и обезглавили на городской площади, после чего он (как гласит легенда) поднял свою голову, водрузил ее обратно на плечи и ушел на холм, чтобы достойно встретить смерть в своей пещере. Ныне на этом месте стоит одна из красивейших церквей в романском стиле, Сан-Миниато-аль-Монте. От нее открывается вид на город и холмы за ним.

В 1302 году флорентийцы изгнали Данте — неизгладимое пятно на репутации города. Данте свел с ними счеты, населив «Ад» знатными флорентийцами и подобрав для них самые изощренные мучения.

В четырнадцатом веке Флоренция разбогатела на торговле шерстяными тканями и на банковских операциях, а к концу столетия стала одним из крупнейших европейских городов. На заре пятнадцатого века город породил то невероятное соцветие гениев, каких за всю человеческую историю можно припомнить не более дюжины. Впоследствии это время будет названо Ренессансом — Возрождением, последовавшим за долгим мраком Средневековья. От рождения Мазаччо в 1401-м до смерти Галилея в 1642-м флорентийцы изобрели то, что составило основу современного мира. Они создали банковскую систему, введя в оборот кредитные письма. Золотой флорин с флорентийской лилией на одной стороне и с изображением Иоанна Крестителя во власянице на другой стал общеевропейской монетой. Этот город, стоящий вдали от моря на несудоходной реке, дал миру блестящих мореплавателей, которые исследовали и нанесли на карту Новый Свет и даже дали имя Америке.

Более того, во Флоренции родилась концепция современного мира. С наступлением Ренессанса флорентийцы сбросили ярмо средневекового мышления, где в центре вселенной стоял Бог, а существование человека на земле представлялось лишь мрачным, но мимолетным переходом к прекрасной грядущей жизни. Ренессанс поставил в центр мира человека и провозгласил главным событием его жизнь. Развитие западной цивилизации навсегда изменило свой курс.

Расцвет флорентийского возрождения финансировался в основном одним семейством — Медичи. Этот род, возглавляемый Джованни ди Биччи де Медичи — богатейшим флорентийским банкиром, начал богатеть с 1434 года. Медичи правили городом закулисно, посредством тонкой системы покровительства, союзов и влияний. Род был купеческим, но его представители никогда не жалели денег на искусство. Правнук Джованни, Лоренцо Великолепный, стал олицетворением понятия «человек Возрождения». Лоренцо с детства проявлял многосторонние дарования, получил самое лучшее и дорогое образование того времени, стал лучшим на турнирном поле, в соколиной и обычной охоте, в разведении скаковых лошадей. Ранние портреты Лоренцо Великолепного изображают упрямого юношу с нахмуренными бровями, крупным «никсоновским» носом и прямыми волосами. Он стал главой горожан после смерти отца в 1469 году, когда ему исполнилось всего двадцать лет. Он собрал вокруг себя таких людей, как Леонардо да Винчи, Сандро Боттичелли, Филиппино Липпи, Микеланджело и философ Пико делла Мирандола.

С Лоренцо Флоренция вошла в свой золотой век. Но и в расцвете Ренессанса в этом городе парадоксов и противоречий красота не исключала кровопролития, культура соседствовала с дикостью. В 1478 году соперничающий банкирский род Пацци предпринял попытку сокрушить власть Медичи. Имя «Пацци» буквально означает «безумец», и предок рода получил его за безумную отвагу, когда в числе первых взошел на стены Иерусалима в Первом крестовом походе. Данте тоже упомянул Пацци, поэт поместил в ад двоих членов их семейства, наделив одного из них «собачьей ухмылкой».

В тихое апрельское воскресенье банда убийц Пацци набросилась на Лоренцо Великолепного и его брата Джулиано, выбрав момент, когда те были наиболее беззащитны: во время вознесения даров на мессе в Дуомо. Они убили Джулиано, однако Лоренцо, получивший несколько ударов, сумел бежать и заперся в ризнице. Флорентийцы, разъяренные нападением на своих покровителей, толпой набросились на заговорщиков. Одного из главарей, Джакопо де Пацци, повесили под окном палаццо Веккьо, а потом его обнаженное тело проволокли по улицам и сбросили в реку Арно. Несмотря на неудачу заговора, род Пацци уцелел и вскоре после того дал миру прославленную вдохновенную монахиню Марию Магдалину де Пацци, громко стенавшую и претерпевавшую во время молитвы муки Христовы во имя любви к Господу, что приводило окружающих в благочестивый трепет. В литературу двадцатого века имя Пацци попало благодаря писателю Томасу Харрису, назвавшему так главного героя романа «Ганнибал», инспектора полиции, заслужившего славу и известность разгадкой дела о Флорентийском Монстре.

За смертью Лоренцо Великолепного в 1492 году и расцветом Ренессанса последовал один из кровавых эпизодов, пятнающих историю Флоренции. Доминиканский монах Савонарола из монастыря Сан-Марко утешал Лоренцо на смертном одре, но вскоре после того обратился к проповеди против рода Медичи. Савонарола был человеком незаурядной наружности. Под коричневым монашеским одеянием скрывалось мощное, грубое, почти уродливое тело. У него был орлиный нос и глаза Распутина. В церкви Сан-Марко он произнес пылкую проповедь против упадка нравов Возрождения, провозгласил, что близится Страшный Суд, описал свои видения и непосредственные беседы с Богом.

Его призывы нашли отклик у простых флорентийцев, которые с неодобрением наблюдали за растущим богатством и роскошью хозяев жизни, от которых им перепадала лишь малая доля. Недовольство усилилось в результате разгоревшейся в городе эпидемии сифилиса, занесенного из Нового Света. Этой болезни Европа прежде не знала. Болезнь проявлялась в форме гораздо более острой, чем известна ныне: все тело больного покрывали сочащиеся гнойники, кожа обвисала, сползала с лица, зараженного постигало буйное сумасшествие, от припадков которого избавляла лишь милосердная смерть. Приближался и 1500 год — круглая дата, представлявшаяся подходящей для наступления Страшного Суда. В такой атмосфере Савонарола нашел отзывчивую аудиторию.

В 1494 году в Тоскану из Франции вторгся Карл VIII. Пьеро Неудачник, унаследовавший власть над Флоренцией от своего отца Лоренцо, был самоуверенным и неумелым правителем. Он сдал Карлу город на невыгодных условиях, даже не попытавшись дать серьезный отпор, чем так прогневил флорентийцев, что они изгнали семейство Медичи из города и разграбили их дворцы. Савонарола, собравший к тому времени множество последователей, воспользовался временем безвластия и объявил Флоренцию республикой Христа, а себя — ее лидером. Он первым делом ввел смертную казнь за весьма распространенную среди образованных флорентийцев содомию, к которой прежде относились достаточно терпимо. Грешников и преступников регулярно сжигали на центральной пьяцце делла Синьориа или вешали за городскими воротами.

Безумный монах из Сан-Марко получил полную свободу раздувать лихорадочное пламя религиозного пыла среди городского простонародья. Он начал поход против упадка нравов, излишеств и гуманистического духа Ренессанса. За немногие годы своей власти он учредил обычай так называемых «костров тщеславия».

Он посылал своих служителей обходить дома, собирая предметы, которые представлялись им грешными: зеркала, языческие книги, косметику, записи светских мелодий и музыкальные инструменты, шахматы, карты, тонкие ткани и светские картины. Художник Боттичелли, поддавшийся воодушевлению Савонаролы, бросил в эти костры немало своих картин. Наверняка там же сгорели и некоторые работы Микеланджело, и другие бесценные шедевры Ренессанса.

Под властью Савонаролы Флоренция пришла в экономический упадок. Предсказанный им Страшный Суд так и не наступил. Господь вместо того чтобы осенить своим благословением впавший в горячечную религиозность город, казалось, отступился от него. Горожане, особенно молодые и праздные, начали открыто пренебрегать эдиктами. В 1497 году толпа молодежи сорвала одну из проповедей Савонаролы. Мятеж распространился и превратился во всеобщее восстание — вновь открывались таверны, велись азартные игры, в переулках Флоренции слышалась веселая танцевальная музыка.

Савонарола, чувствуя, что теряет влияние, разразился еще более дикими и грозными проповедями и совершил роковую ошибку, обратив критику против самой церкви. Папа отлучил его, приказал арестовать и казнить. Толпа с удовольствием выполнила его волю, взломав двери в Сан-Марко, убив нескольких монахов и вытащив наружу Савонаролу. Ему предъявили длинный список обвинений, в числе которых была «религиозная ересь». Несколько недель его пытали на дыбе, затем повесили на цепях на кресте и сожгли на том самом месте на пьяцце делла Синьориа, где пылали «костры тщеславия». Огонь поддерживали несколько часов, затем останки мелко изрубили и несколько раз перемешали с углями, дабы никто из его почитателей не мог сохранить их как реликвии. Затем его прах сбросили в Арно, чьи воды веками принимали и уносили многое.

Ренессанс вернулся. Кровь и красота питали историю и процветание Флоренции. Однако ничто не вечно, и с течением веков город постепенно утратил ведущее положение в Европе. Он стал тихой заводью, славной своим прошлым, но безвестной в настоящем, а между тем в силу входили другие города: Рим, Неаполь, Милан.

Современные флорентийцы — в значительной степени замкнутая общность людей, и другие итальянцы считают их медлительными, заносчивыми, чрезмерно приверженными классовым различиям и этикету, обращенными в прошлое консерваторами. Но флорентийцы обладают трезвым умом, пунктуальны и трудолюбивы. В глубине души они сознают свое культурное превосходство над остальными итальянцами. Они дали миру все, что в нем есть утонченного и прекрасного, и этого довольно. Теперь они вправе закрыть двери и не отвечать на стук.

Когда объявился Флорентийский Монстр, Флоренция отреагировала на убийства недоверием, болью, ужасом и болезненным любопытством. Горожане попросту не могли смириться с тем, что их изысканно прекрасный город, воплощение Ренессанса, колыбель западной цивилизации, мог породить такое чудовище.

И менее всего они готовы были поверить, что убийца — один из них.

Глава 4

Вечер вторника 22 октября 1981 года выдался дождливым и холодным не по сезону. На следующий день была назначена всеобщая забастовка: все магазины, конторы и школы закрывались в знак протеста против экономической политики правительства. В результате вечер стал праздничным. Стефано Бальди отправился в гости к своей подружке, Сюзанне Камби, пообедал с ней и ее родителями и повел девушку в кино. После фильма они заехали на поля Бартолине к западу от Флоренции. Стефано вырос в этих местах и хорошо знал их, а на полях играл мальчишкой. Днем на полях Бартолине бывали старики-пенсионеры, они разводили там крошечные огородики, дышали свежим воздухом и сплетничали между собой. К ночи начинали появляться и отъезжать машины с юными парочками, искавшими уединения. И, само собой, появлялись любители подглядывать. Одна из дорожек через поля заканчивалась тупиком в винограднике. Там и остановились Стефано с Сюзанной. Перед ними вздымались тяжелые темные очертания гор Кальвана, а сзади доносился шум машин на шоссе. В ту ночь звезды и тонкий серп луны были скрыты тучами и все погрузилось в непроницаемый мрак.

На следующее утро в одиннадцать часов пожилая пара, пришедшая полить свой огород, обнаружила страшную картину. Черный «фольксваген-гольф» стоял, перегородив дорожку, левая дверца оставалась закрытой, по стеклу расползлась густая паутина трещин, а правая дверца была открыта настежь — все в точности так, как в двух предыдущих двойных убийствах.

Специ прибыл на место преступления вскоре после полиции. И в этот раз ни полиция, ни карабинеры не пытались отгородить место преступления и предотвратить доступ зевакам. Кругом толпился народ, отпускали грязные шутки — шутки, которые ни у кого не вызывали смеха и были лишь попыткой кое-как прикрыть ужас случившегося.

Специ быстро высмотрел знакомого полковника карабинеров, одетого в щегольскую серую кожаную куртку, застегнутую от осеннего холода доверху, и без перерыва дымившего американскими сигаретами. Полковник держал в руке камень, найденный в двадцати метрах от места убийства. Кусок гранита был отесан в виде усеченной пирамидки со стороной около трех дюймов. Специ узнал в нем подпорку для двери — такие часто используют в тосканских домах, чтобы в жаркое лето не давать захлопываться уличным дверям и оставлять щелку для сквозняка.

Полковник, вертя камень в руках, подошел к Специ.

— Этот упор для двери — единственная находка, которая может иметь значение. Возьму в качестве улики за неимением лучшего. Может, он выбил им окно в машине.

Двадцать лет спустя этот самый обычный дверной упор, случайно подобранный в поле, станет центром нового необычайного расследования.

— И больше ничего, полковник? — спросил Специ. — Ни следа? Земля влажная, мягкая…

— Мы нашли отпечаток резинового сапога на земле рядом со шпалерой виноградных лоз, тянущейся перпендикулярно дорожке, почти у самой машины. Мы зафиксировали этот отпечаток, но, как вы сами понимаете, оставить его мог кто угодно. Как и этот камень.

Специ, не забывая, что его долг журналиста — увидеть все своими глазами и не пересказывать в статье сообщений с чужих слов, нехотя отправился осматривать убитую женщину. Ее тело оттащили от машины больше чем на десять метров и оставили, как и в прошлые разы, на самом видном месте. Она лежала в траве, со скрещенными руками, и была так же изувечена, как и в предыдущих случаях.

Жертву осматривал медэксперт Мауро Маурри, заключивший, что разрезы в половых органах были сделаны тем же зазубренным ножом, напоминавшим скубу. Он отметил, что, как и в предыдущих убийствах, отсутствуют следы насилия на теле и нет следов спермы. Выездная бригада собрала на земле девять гильз от патронов «винчестер» серии «Н» и еще две нашла в машине. Экспертиза показала, что пули были выпущены из того же оружия с характерным дефектом бойка.

Специ попросил начальника выездной бригады прокомментировать тот необъяснимый, по-видимому, факт, что в магазине «беретты» помещается всего девять патронов, здесь же было выпущено одиннадцать пуль. Тот объяснил, что умелый стрелок может втиснуть в магазин десятый патрон, а если еще один заранее загнать в ствол, то девятизарядная «беретта» может дать одиннадцать выстрелов.

На следующий день после убийства Энцо Спаллетти освободили.

Реакцию на это новое двойное убийство можно без преувеличения назвать «истерической». Полицию и карабинеров засыпали письмами, подписанными и анонимными. Все эти письма следовало проверять. В них обвинялись врачи, хирурги, гинекологи и даже священники, а заодно отцы, зятья, любовники и соперники в любви. До сего времени итальянцы видели в серийных убийствах североевропейский феномен. Такое могло случиться в Англии, в Германии или Скандинавии — и, конечно, в Америке, где все ужасы в десять раз ужаснее. Но только не в Италии.

Молодежь была напугана. Сельская местность по ночам обезлюдела. Зато некоторые темные переулки в городе, особенно вокруг базилики Сан-Миниато-аль-Монте, были забиты стоявшими бампер к бамперу машинами: окна завешены газетными листами или полотенцами, а внутри — молодые любовники.

После убийства Специ без отдыха трудился целый месяц, написав пятьдесят семь статей для «Ла Нацьоне». Почти всегда он первым узнавал о свежих новостях, и тираж газеты впервые за всю ее историю взлетел до небес. Многие журналисты повадились ходить за ним хвостом, пытаясь обнаружить его источники.

За годы работы Специ изобрел множество хитроумных трюков, помогавших добывать информацию в полиции и прокуратуре. Каждое утро он совершал турне по кабинетам трибунала, проверяя, нет ли свежих новостей. Он слонялся по коридорам, болтал с адвокатами и полицейскими, собирая крохи информации. Кроме того, он звонил Фоско, ассистенту судмедэксперта, интересуясь, не всплыло ли каких любопытных зацепок, и даже установил связь с пожарной командой, поскольку пожарных порой вызывали для извлечения трупов, особенно если они оказывались в воде.

Однако основным источником информации для Специ был маленький человечек, работавший в недрах трибунала, — незаметный тип с непримечательными обязанностями, на которого другие журналисты вовсе не обращали внимания. Его работой было смахивать пыль и содержать в порядке тома ежедневных записей о том, кто и по каким причинам оказывался «indagato» — то есть под следствием. Специ одарил этого простака бесплатной подпиской на «Ла Нацьоне», и тот, гордясь таким подарком, в благодарность позволил Специ шарить в регистрационных книгах. Чтобы скрыть золотую жилу информации от выслеживавших его коллег, Специ дожидался часа дня, когда журналисты высыпали из суда, чтобы разойтись по домам на обед. Сам он нырял в боковой проулок, кривыми путями выводивший к задней двери трибунала, и навещал своего тайного друга.

Собрав несколько загадочных кусочков головоломки — достаточно, чтобы почуять под ними хороший сюжет, — он заходил в кабинет прокурора и притворялся, будто ему все известно. Обеспокоенный прокурор, стремясь выяснить, что именно он знает, втягивался в беседу, и Специ посредством отговорок, оговорок и блефа удавалось получить подтверждение полученных сведений и заполнить пропуски, между тем как прокурор утверждался в своих опасениях, что газетчику известно все.

Последим неисчерпаемым источником информации были молодые адвокаты, заходившие в трибунал. Им не терпелось увидеть свои имена в газете: такая известность была необходима для карьерного продвижения. Если Специ нужно было получить в руки важный документ, например протокол суда или следствия, он просил молодого адвоката раздобыть его, намекая, что благосклонно отзовется о нем в статье. Если тот колебался, а документ был совершенно необходим, Специ мог и пригрозить: «Если вы не окажете мне эту услугу, я позабочусь, чтобы ваше имя по меньшей мере год не появлялось в газетах». Это был откровенный блеф, такой властью Специ не обладал, зато наивный молодой адвокат приходил в ужас от подобной перспективы. Запуганные Специ адвокаты порой позволяли ему уносить домой целые досье. Журналист проводил ночь, делая с них фотокопии, а к утру возвращал.

Новости о следствии по делу Монстра шли неиссякаемым потоком. Когда же новости отсутствовали, Специ все равно находил тему для статьи, описывая слухи, теории заговоров и общую истерию, которую возбудило это дело.

А диких слухов и невероятных домыслов хватало с избытком. Многие затрагивали профессиональных медиков. Специ описывал все. Неудачный заголовок в «Ла Нацьоне» дал пищу нарастающему безумию. «Хирург-убийца вернулся!». Автор сенсационного заголовка воспользовался метафорой, однако многие поняли ее буквально, и усилились слухи, что убийца — наверняка врач. Многие врачи внезапно обнаружили, что стали объектами недоброжелательного любопытства и сплетен.

Часть анонимных писем, поступавших в полицию, давала достаточно специфические сведения, направляя следствие во врачебные кабинеты и вынуждая полицию производить в них обыски. Прокуроры пытались избежать шумихи, чтобы не возбуждать новых слухов, но в таком маленьком городе, как Флоренция, каждый шаг следствия оказывался на виду, подбрасывал дров в костер истерии и убеждал горожан, что убийца — врач. В общественном мнении постепенно складывался портрет Монстра: мужчина, образованный, из хорошей семьи, из высших классов общества и прежде всего хирург. Разве медэксперт не заявил, что операции, произведенные над Кармелой и Сюзанной, были «сделаны умело»? Разве не поговаривали, что надрезы, возможно, сделаны скальпелем? Да еще хладнокровная расчетливость, проявленная убийцей, наводила на мысль, что тот умен и образован. По тем же причинам полагали, что он принадлежит к знатному роду. Флорентийцы издавна с подозрением смотрели на городскую знать — настолько, что в ранний период Флорентийской республики ее представителям запрещалось занимать общественные должности.

Через неделю после убийства на полях Бартолине полицию, редакцию «Ла Нацьоне» и прокуратуру захлестнула волна телефонных звонков. Коллеги, друзья и начальство известного гинеколога Гариметы Джентиле требовали подтвердить то, о чем говорила вся Флоренция, но что отказывались признать полиция и пресса: что он был арестован как убийца. Джентиле был одним из известнейших гинекологов Тосканы, директором клиники «Вилла ле Розе», расположенной близ Фьезоле. Его жена, уверяли сплетники, нашла в холодильнике, между свертками с моцареллой и руколой, ужасные трофеи его преступлений. Слухи начались с того, что кто-то сообщил полиции, будто Джентиле держит в банковском сейфе пистолет. Полиция произвела обыск с полным соблюдением секретности, однако кто-то из банковских служащих проговорился, и слух пошел гулять по городу. Следователи самым категорическим образом отрицали обвинение, но шум продолжал нарастать. Перед домом врача собралась толпа погромщиков, которую пришлось разгонять силами полиции. В конце концов главный прокурор вынужден был выступить по телевидению, чтобы прекратить слухи, угрожая судебным преследованием их распространителям.

В конце ноября Специ получил журналистскую премию за работу, никак не связанную с этим делом. Его пригласили в Урбино для вручения приза — килограмма прекрасных белых трюфелей из Умбрии. Редактор дал ему отпуск с условием, что Специ будет работать над статьями и в Урбино. Оторванный от своих источников, лишившись свежих новостей, Специ перебирал в статье истории знаменитых серийных убийц прошлого: от Джека Потрошителя до Дюссельдорфского Вампира. Закончил он словами, что теперь во Флоренции есть свое чудовище — и таким образом, вдохновленный благоуханием трюфелей, он дал убийце имя: «il Mostro di Fizenze», Флорентийский Монстр!

Глава 5

В «Ла Нацьоне» Специ стал постоянно освещать ход дела Флорентийского Монстра, которое предоставляло молодому журналисту ослепительное богатство сюжетов, чем он пользовался неукоснительно. Следствие, не упускавшее ни одной, самой невероятной нити, выкапывало десятки странных происшествий, оригинальных характеров и живописных случайностей, и Специ, знаток человеческих слабостей, подхватывал и описывал их — сюжеты, упущенные другими журналистами. Его статьи были увлекательны и, хотя в них часто упоминались диковинные и неправдоподобные события, всегда оставались правдивыми. Специ прославился суховатым стилем и лаконично-выразительным построением фраз, после которых жуткие подробности оставались с читателем еще долго после утреннего кофе.

Однажды он узнал от отставного полицейского, что следователь допросил и отпустил странную личность, выдававшую себя за профессионального медэксперта. Звали этого человека «доктор» Карло Сантанджело. Тридцатишестилетний флорентиец приятной наружности, любитель одиночества, был разведен, расхаживал в очках с дымчатыми стеклами и носил в левой руке сумку врача. На его визитке значилось:


ПРОФ. Д-Р КАРЛО САНТАНДЖЕЛО
медэксперт
Институт патологии, Флоренция
Институт патологии, Пиза — отдел судебной медицины


В неизменно сопутствовавшей ему докторской сумке хранились профессиональные инструменты — идеально заточенные блестящие скальпели. Доктор Сантанджело вместо того чтобы избрать себе постоянное место жительства, предпочитал сменять отели и пансионы в маленьких городках вокруг Флоренции. И отели он выбирал такие, чтобы неподалеку непременно располагалось маленькое кладбище. Если находилась комната с видом на надгробия — тем лучше. Лицо доктора Сантанджело и его очки с толстыми темными стеклами были знакомы всем служащим крупнейшего похоронного бюро Флоренции. Он часто проводил там часы, словно бы придя по важному делу. Доктор в темных очках выписывал рецепты, осматривал пациентов и даже подрабатывал психоаналитиком.

Одна беда — доктор Сантанджело не был ни медэкспертом, ни патологоанатомом. Он и врачом не был, хотя, по показаниям одного из свидетелей, брал на себя смелость проводить операции на живых людях.

К разоблачению Сантанджело привело серьезное крушение на автостраде к югу от Флоренции. Кто-то вспомнил, что в соседнем отеле живет врач. Послали за доктором Сантанджело, чтобы он оказал пострадавшим первую помощь, и тогда-то с изумлением услышали, что он — тот самый эксперт, который проводил вскрытие тел Сюзанны Камби и Стефано Бальди, последних жертв Монстра. По крайней мере несколько служащих отеля утверждали, что так говорил им сам доктор Сантанджело, с гордостью открывая сумку и показывая орудия своего ремесла.

Карабинеры услышали о необычных претензиях Сантанджело и без особого труда выяснили, что он вовсе не врач. Они узнали о его пристрастии к маленьким кладбищам и моргам и услышали еще более насторожившее их описание коллекции скальпелей. Карабинеры незамедлительно пригласили Сантанджело на допрос.

Самозваный доктор легко признался в обмане и необоснованном бахвальстве, хоть и не смог объяснить своей любви к ночным кладбищам. Однако он горячо отрицал как клевету рассказ своей любовницы о том, как он прервал страстное ночное любодейство, чтобы принять дозу снотворного, сказав, что только оно поможет ему устоять перед искушением покинуть ложе любви и устремиться к могилам.

Подозрения, что доктор Сантанджело мог оказаться Монстром, моментально рассеялись. На каждую ночь двойных убийств у него имелось алиби, заверенное служащими отелей, где он тогда проживал. Доктор, заявляли свидетели, отправлялся в постель рано: в полдевятого-девять, чтобы подняться в три утра на зов кладбища.

— Я знаю, что веду себя странно, — сказал Сантанджело допрашивавшему его чиновнику. — Иногда мне приходит в голову, что я не совсем нормален.

История Сантанджело дала жизнь одной из блестящих статей, написанных Специ, ставшим признанным специалистом-«монстрологом». Он описывал и духовидцев, и гадателей по картам Tapo, ясновидящих, геомантов и провидцев с хрустальными шарами, предлагавших свои услуги полиции. Услуги некоторых из них полиция даже принимала, протоколы их «прозрений» скрупулезно записывались, заверялись и подшивались в дело. Не в одной из гостиных среднего класса вечеринка зачастую заканчивалась тем, что хозяин и гости рассаживались вокруг трехногого столика, поставив на него перевернутый стаканчик, расспрашивали жертв Монстра и получали от них загадочные ответы. Результаты сеансов нередко присылали в «Ла Нацьоне» Специ, или в полицию, или передавали из уст в уста другим верующим. Параллельно с официальной линией расследования шло следствие в ином мире, и Специ забавлял своих читателей, описывая столоверчение или сеансы духовидения на кладбищах, где медиумы пытались завести беседу с покойными.

Дело Монстра так потрясло город, что казалось, возвращаются времена мрачного монаха Савонаролы из обители Сан-Марко и его сокрушающих проповедей против пороков века сего. Нашлись и такие, кто использовал Монстра как предлог вновь обвинить Флоренцию в моральной и духовной ущербности, а ее средний класс — в жадности и прагматизме. «Монстр, — писал один корреспондент, обращаясь в газету, — это живое выражение этого города лавочников, погрязших в оргии самолюбования и распущенности, охватившей священников, крупных брокеров, надутых профессоров, политиканов и разных самозваных писак… Монстр — дешевый мститель из среднего класса, прячущийся за фасадом бюргерской респектабельности. У него попросту дурной вкус».

Другие считали, что Монстр должен оказаться буквально монахом или священником. В одном из писем, полученных «Ла Нацьоне», утверждалось, что гильзы, найденные после убийств, обесцвечены, «потому что в монастырях старые пистолеты и патроны целую вечность валяются в каком-нибудь темном углу, забытые всеми». Далее автор письма проводил мысль, уже широко обсуждавшуюся во Флоренции: что убийцей мог оказаться священник савонароловского типа, карающий молодых людей за разврат и прелюбодеяние. Он указывал, что обломок виноградной лозы, которым проткнули первую жертву, мог быть намеком на слова Иисуса: «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой — виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает…»[2]

Детективы из полиции тоже серьезно рассматривали савонароловскую версию и негласно начали поиски священников, отличавшихся странными или необычными привычками. Несколько флорентийских проституток сообщили полиции, что их время от времени нанимает священник с достаточно эксцентричными вкусами. Он щедро платил им не за обычный секс, а за возможность выбрить им лобок. Полиция заинтересовалась сведениями о человеке, который получает удовольствие, действуя бритвой на этом участке тела. Девушки смогли назвать его имя и адрес. Однажды холодным воскресным утром небольшая группа карабинеров и полицейских в штатском в сопровождении пары мировых судей вошла в старинную сельскую церковь, прятавшуюся среди кипарисов в красивой холмистой местности к юго-западу от Флоренции. Визитеры проследовали в ризницу, где священник переодевался и готовил Святые Дары для утренней мессы. Ему показали ордер и объяснили причину визита, уведомив, что намерены обыскать церковь, исповедальни, алтарь и раку, где хранились мощи.

Священник пошатнулся и едва не лишился чувств. Он и не пытался отрицать свое хобби ночного дамского цирюльника, но клялся всеми святыми, что он — не Монстр. Он сказал, что понимает, почему они считают обыск необходимым, но умолял сохранить в тайне его действительную причину и дать ему возможность сначала отслужить мессу.

Священнику позволили отслужить мессу перед прихожанами, к которым присоединились полисмены и следователи. Во время мессы они вели себя как обычные горожане, заглянувшие на службу в сельской церкви. И глаз не спускали со священника, чтобы не дать ему во время службы скрыть какую-либо важную улику.

Как только прихожане разошлись, начался обыск, но единственной находкой оказалась бритва священника, и вскоре подозрение было с него снято.

Глава 6

Хотя журналистской карьере Специ роль хроникера Монстра принесла огромную пользу, он чувствовал себя не лучшим образом. Дикая жестокость преступлений тяжело сказалась на его психике. Его стали мучить кошмары, тревога за безопасность красавицы жены, фламандки Мириам, и их маленькой дочки Элеоноры. Специ жили на старой вилле, превращенной в дом на несколько квартир, и стояла она высоко на холме над городом, в той самой местности, где таился Монстр. Работа над этим делом вызвала у него множество раздумий над мучительными, не имеющими ответов вопросами о добре и зле, Боге и человеческой природе.

Мириам настойчиво уговаривала мужа обратиться за помощью, и он наконец согласился. Однако вместо визита к психиатру Специ, будучи благоверным католиком, обратился к монаху, который немало внимания уделял практике душевного здоровья в своей маленькой келье в развалинах францисканского монастыря одиннадцатого века. Брат Галилео Баббини был мал ростом, носил очки, напоминавшие донышки бутылки из-под коки, за стеклами которых его пронзительные черные глаза казались еще больше. Он вечно мерз, поэтому даже летом носил под монашеским одеянием косматую меховую безрукавку. На вид он казался настоящим средневековым монахом, а между тем получил полноценное образование психоаналитика и докторскую степень в университете Флоренции.

Брат Галилео, консультируя людей, страдающих от тяжелых травм, сочетал психоанализ с христианской мистикой. Его методика не отличалась мягкостью, и он был беспощаден в поисках истины. Он с почти сверхчеловеческой проницательностью открывал темные стороны души. Специ, посещавший его, пока длилось дело, говорил мне, что брат Галилео сохранил ему душевное здоровье, а может быть, и спас жизнь.

В ночь убийства на полях Бартолине пара, проезжавшая по этой местности, разминулась с красным «альфа ромео» в сужении узкой, окаймленной стенами дорожки, столь обычной в окрестностях Флоренции. Две машины разъехались в дюйме друг от друга, и пара отчетливо разглядела водителя встречной машины. Это был, рассказывали они полиции, мужчина в таком возбуждении, что лицо его передергивалось от беспокойства. По их описанию эксперты составили фоторобот: получилось лицо мужчины с жесткими грубыми чертами. Лоб с глубокими морщинами нависал над странным лицом с большими злобными глазами и крючковатым носом, а линия губ была тонкой и плотной, как шрам.

Однако прокуратура, опасаясь истерии, охватившей город, не решилась обнародовать портрет, который мог дать толчок охоте на ведьм.

После убийства на полях Бартолине прошел год, а следствие все топталось на месте. С приближением лета 1982 года город охватила тревога. Словно по расписанию в первую субботу безлунной летней ночью 19 июня 1982 года Монстр нанес удар в самом сердце района Кьянти к югу от Флоренции. Жертвами стали Антонелла Мильорини и Паоло Маинарди. Обоим было едва за двадцать, и они собирались пожениться. Молодые люди так много времени проводили вместе, что друзья прозвали их Винавил по названию популярной марки суперклея.

Пара приехала из Монтеспертоли, городка, прославленного винами и белыми трюфелями, а также несколькими гигантскими замками на вершинах окрестных холмов. Вечер они провели в толпе молодежи на пьяцце дель Пополо: пили колу, ели мороженое и слушали поп-музыку, которая в тот теплый субботний вечер гремела над киоском с мороженым.

Потом Паоло сумел уговорить Антонеллу, не скрывавшую страха перед Монстром, прокатиться за город в бархатную тосканскую ночь по дороге, тянувшейся вдоль шумного ручья, стекавшего с холмов. Они проехали ворота в стене с бойницами гигантского замка Поппиано, которым девять столетий владели графы Гуччьярдини, и свернули на тупиковую дорожку. В теплой темноте стрекотали кузнечики, в небе мерцали звезды, две темные стены благоуханной зелени по сторонам дороги скрывали их от нескромных глаз.

Так Антонелла и Паоло оказались почти точно в географическом центре карты прошлых и будущих преступлений Монстра.

Реконструкция преступления показала следующее. Молодые люди закончили заниматься любовью, и Антонелла перебралась на заднее сиденье, чтобы одеться. Паоло, по-видимому, заметил таившегося у машины убийцу, ударил по акселератору и на высокой скорости задним ходом стал выбираться из тупика. Захваченный врасплох преступник обстрелял машину и ранил Паоло в левое плечо. Перепуганная девушка обхватила голову любовника с такой силой, что в его волосах впоследствии нашли запутавшуюся пряжку наручных часов. Машина задом выбралась из тупика, проскочила большую дорогу и въехала в кювет на противоположной стороне. Паоло переключил мотор на обычный режим и попытался выбраться из канавы, но задние колеса прочно завязли и буксовали.

Между тем Монстр, стоя на противоположной стороне дороги, был теперь ярко освещен светом фар. Он хладнокровно навел свою «беретту» и разбил пулями обе фары, одну за другой, двумя идеально точными выстрелами. Две гильзы, найденные на обочине, указали место, с которого он целился. Перейдя дорогу, он распахнул дверцу машины и выпустил еще две пули, по одной в голову каждому из любовников. Он выдернул юношу из машины, занял место водителя и попытался вывести машину на дорогу. Машина завязла прочно. Он сдался и, вопреки обыкновению не искалечив тело женщины, побежал вверх по холму, бросив ключи от машины примерно в трехстах футах от нее. Рядом с ключами следствие обнаружило пустой флакон пирацетама — препарата, продающегося в аптеках без рецепта. Считалось, что это средство улучшает память и функции мозга. Происхождение находки проследить не удалось.

Монстр шел на огромный риск, совершая преступление у самой дороги, на которой в субботний вечер было много машин. Его спасло только нечеловеческое хладнокровие. Позже следствие установило, что за час, в течение которого совершалось преступление, по дороге прошло не менее шести машин. Километром дальше по дороге совершали, пользуясь ночной прохладой, пробежку еще два человека, а у поворота к замку Поппиано у дороги сидела в машине и болтала при включенном в салоне свете еще одна парочка.

Следующая проезжавшая машина остановилась. Водитель предположил, что произошла авария. К тому времени как прибыли врачи, девушка была мертва. Молодой человек еще дышал. Он умер в больнице не приходя в сознание.

На следующее утро прокурор по делу, Сильвия делла Моника, вызвала к себе Марио Специ и еще нескольких журналистов.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала она. — Я прошу вас написать, что пострадавший, доставленный в больницу, жив и, возможно, заговорит. Может быть, это напрасные усилия, но если это напугает кого-то и вынудит совершить ошибку, то как знать?

Журналисты выполнили просьбу. Результата не было — или так тогда казалось.

В тот же день, после долгих обсуждений, следственный судья решил обнародовать фоторобот подозреваемого, составленный после двойного убийства на полях Бартолине. 30 июня зверское лицо неизвестного подозреваемого появилось на первых страницах газет по всей Италии — вместе с описанием красного «альфа ромео».

Реакция ошеломила следователей. В полицию, в прокуратуру, к карабинерам и в местные газеты хлынули мешки писем и бесчисленные телефонные звонки. Многие узнавали в этом грубом и злобном лице соперника в любви, соседа, местного врача или мясника.

«Монстр — это профессор родовспоможения, бывший начальник отделения гинекологии в больнице такой-то…» — гласило типичное заявление. В других утверждалось, что это — сосед, «которого бросила первая жена, потом любовница и еще одна любовница, так что теперь он живет с матерью». Усилия по проверке каждого обвинения парализовали полицию и карабинеров.

Десятки людей оказались объектами клеветы и подозрений. В день, когда опубликовали портрет, грозная толпа собралась перед лавкой мясника близ Порта Романа во Флоренции. Многие сжимали в руках газету с фотороботом. Подходили новые люди, заглядывали в лавку, чтобы увидеть хозяина своими глазами, и присоединялись к толпе перед дверью. Мясницкая лавка закрылась на неделю.

В тот же день пицца-мастер в пиццерии «Красный пони» вызвал на себя подозрения, поскольку сильно напоминал фоторобот. Компания мальчишек издевалась над ним, заходя в пиццерию с газетой, демонстративно сравнивая его лицо и портрет и в притворном ужасе вылетая наружу. На следующий день после ленча этот человек перерезал себе горло.

В полицию поступило тридцать два телефонных звонка с утверждением, что некий таксист из старого квартала Флоренции Сан-Фредиано — Монстр.

Инспектор полиции решил проверить сведения: он позвонил в компанию и заказал такси с этим водителем, попросил отвезти его в главное управление, где его люди окружили такси и приказали шоферу выйти. Увидев его лицо, полицейские изумились: фоторобот походил на него, как фотография. Инспектор приказал привести шофера к нему в кабинет и удивился, услышав от него вздох облегчения.

— Если бы вы меня не вызвали, — сказал таксист, — я сразу после смены пришел бы сам. С тех пор как вышли газеты с этим снимком, начался настоящий ад. Клиенты то и дело выскакивают из такси посреди маршрута.

Следствие быстро установило, что таксист не мог совершить преступлений — сходство оказалось случайным.

Похороны Паоло и Антонеллы собрали большую толпу. Кардинал Бенелли, архиепископ Флоренции, произнес проповедь, превратив ее в обвинительный приговор современному миру.

— В наши скорбные времена, — наставлял он, — много говорят о монстрах, о безумцах, о невообразимо жестоких преступлениях, но мы хорошо знаем, что безумие не вырастает на пустом месте: безумие — это иррациональный и насильственный взрыв мира, общества, утратившего свои ценности, когда каждый новый день все более враждебен человеческой душе. Сегодня, — заключил архиепископ, — мы, стоящие здесь — немые свидетели одного из жесточайших ударов, нанесенных всему, что есть доброго в человеке.

Обрученных похоронили рядом, и единственную фотографию, где они оказались вместе, поместили между их могилами.

В лавине обвинений, писем и звонков, засыпавших штаб-квартиру карабинеров во Флоренции, одно странное письмо стояло особняком. В конверте оказалась лишь пожелтевшая, потертая вырезка из старой статьи, опубликованной в «Ла Нацьоне», с рассказом о давно забытом убийстве пары, занимавшейся любовью в машине в окрестностях Флоренции. Любовников застрелили патронами «винчестер» серии «Н», на месте преступления были найдены гильзы. Кто-то небрежно приписал на вырезке: «Обратите внимание на это преступление». Самой леденящей душу подробностью оказалась дата публикации: 23 августа 1968 года.

Преступление было совершено ровно четырнадцать лет назад.

Глава 7

Благодаря счастливой бюрократической небрежности гильзы, подобранные на месте преступления, которые давно полагалось бы выбросить за давностью лет, остались лежать в нейлоновом мешочке в пыльной папке досье.

На кромке каждого капсюля имелась неповторимая метка оружия Монстра.

Следователи жадно набросились на давно закрытое старое дело. И были жестоко разочарованы. В 1968 году виновный был найден. Это было дело типа «застал и застрелил». Виновный признался и был осужден за двойное убийство, но он никак не мог оказаться Монстром, поскольку во время первого убийства еще сидел в тюрьме, а с момента освобождения находился в учреждении для недавно освобожденных под бдительным присмотром монахинь и был так слаб, что едва мог ходить. Он никоим образом не способен был совершить ни одного из преступлений Монстра. И признание его не было ложным: в нем содержалось точное и подробное описание двойного убийства — подробности, которые могли быть известны только тому, кто присутствовал на месте преступления.

На первый взгляд, убийство 1968 года казалось простым, жалким и даже банальным. Замужняя женщина, Барбара Лоччи, вступила в связь с каменщиком-сицилийцем. Однажды ночью, съездив в кино, они остановились на тихой дорожке, чтобы заняться сексом. Ревнивый муж застал их в разгар действа и застрелил. Муж, иммигрант с острова Сардиния по имени Стефано Меле, был схвачен через несколько часов. Когда парафиновый тест показал, что он недавно стрелял из огнестрельного оружия, он сломался и признал, что в припадке ревности убил жену и ее любовника. Ему смягчили наказание, дав всего четырнадцать лет, по причине «психической неустойчивости».

Дело закрыто.

Пистолет, из которого стреляли, так и не был обнаружен. Меле тогда заявил, что выбросил его в ирригационную канаву. Но канаву, как и весь участок вокруг, в ночь преступления тщательно обыскали, а пистолета не нашли. В то время никого особенно не заботило пропавшее оружие.

Следователи побывали в заведении под Вероной, где проживал Меле. Они подвергли его безжалостному допросу. Они в особенности хотели знать, что он сделал с пистолетом после убийства. Но в ответах Меле не было смысла: он стал полоумным. Он постоянно сам себе противоречил, создавая впечатление, будто он что-то скрывает, держался напряженно и настороженно. Если он и скрывал какую-то тайну, то цеплялся за нее так крепко, что, казалось, унесет ее с собой в могилу.

Стефано Меле проживал в уродливом белом здании на плоской равнине у реки Адидже, в окрестностях романтического городка Верона. Он жил там с другими бывшими заключенными, выплатившими свой долг обществу, которым теперь некуда было деваться. У них не было ни семьи, ни надежды найти достойную работу. Священник, надзиравший за этим богоугодным заведением, неожиданно для себя обнаружил, что ко множеству других неотложных забот добавилась еще одна: защищать беспомощного сарда от стаи алчных журналистов. Каждый честолюбивый итальянский журналист жаждал получить интервью с Меле — священник с не меньшей решимостью отбивал их натиск.

Отделаться от Специ, «монстролога» из «Ла Нацьоне», оказалось не так легко. Он прибыл с кинодокументалистом под предлогом, что хочет сделать фильм о добрых делах приюта для бывших заключенных. После лестного для священника интервью, задав для вида еще несколько вопросов другим обитателям приюта, он наконец встретился лицом к лицу со Стефаном Меле.

Первый взгляд обескураживал: еще не старый сард расхаживал по комнате крошечными нервными шажками на прямых ногах, и казалось, он вот-вот опрокинется. Чтобы подвинуть стул, ему требовалось почти сверхъестествённое усилие. Невыразительная улыбка, застывшая на его лице, обнажала кладбище гнилых зубов. Он мало напоминал бездушного убийцу, который пятнадцать лет назад умело и хладнокровно умертвил двух человек.

Интервью поначалу шло туго. Меле был насторожен и полон подозрений. Но мало-помалу он оттаял и стал спокойнее относиться к двум «киношникам», радуясь, что нашел наконец сочувственных слушателей, перед которыми можно откровенно выговориться. Он даже пригласил их в свою комнату, где показал старые фотографии своей «хозяйки» (как он называл убитую им жену Барбару) и их сына, Наталино.

Но едва Специ коснулся истории давнего преступления, ответы Меле стали уклончивыми. Он подолгу бормотал что-то невнятное, как будто выговаривал все, что приходило в голову. Дело казалось безнадежным.

Под конец он сказал странную фразу:

— Им надо бы найти тот пистолет, не то будут еще убийства… Они будут убивать дальше. Они будут убивать…

Перед уходом Специ Меле вручил ему подарок — почтовую открытку с изображением дома с балконом, под которым, как рассказывали в Вероне, Ромео открылся в любви к Джульетте.

— Возьмите, — сказал Меле, — я «парный человек», а эта пара — самая знаменитая в мире.

«Они будут убивать…» Только на улице до Специ дошла странность употребленного Меле множественного числа. Меле повторял «они», словно речь шла не об одном Монстре. Почему он мог решить, что их несколько? Это наводило на мысль, что он не один участвовал в убийстве жены и ее любовника. У него были сообщники. Очевидно, Меле полагал, что эти сообщники продолжают убивать пары любовников.

Тогда Специ осознал тот факт, который уже был известен полиции: преступление 1968 года не было убийством из ревности. Это было групповое убийство, клановое убийство. Меле был не один на месте преступления, у него были сообщники.

Не мог ли кто-то из этих сообщников стать Флорентийским Монстром?

Полиция начала поиски тех, кто мог оказаться рядом с Меле в ту роковую ночь. Эта стадия расследования заставила их углубиться в историю странного и жестокого сардинского клана, к которому принадлежал Меле. Появилось выражение «Pista Sarda» — сардинский след.

Глава 8

Расследование сардинского следа осветило любопытный и почти забытый эпизод итальянской истории — массовую эмиграцию с острова Сардиния на материк в шестидесятых годах двадцатого века. Многие из тех иммигрантов осели в Тоскане, навсегда изменив характер провинции.

Перенестись в Италию начала шестидесятых означает совершить путешествие не на сорок пять лет назад, а дальше и глубже во времени. Италия тогда была другой страной, миром, теперь окончательно исчезнувшим.

Единое государство, созданное в 1871 году, было составлено из различных княжеств и феодов: древние земли на скорую руку подшили в единую нацию. Население говорило на шестистах языках и диалектах. Когда итальянский народ избрал диалект Флоренции «государственным языком», на нем в действительности могли говорить всего два процента итальянцев. (Флоренцию предпочли Риму и Неаполю, потому что ее язык был языком Данте.) Еще в шестидесятых меньше половины граждан владели стандартным итальянским. Страна была бедной и изолированной, еще не оправилась от тяжелого ущерба, нанесенного Второй мировой войной, страдала от голода и малярии. Немногие из итальянцев жили в домах с водопроводом и электричеством, владели машинами. Чудо промышленного и экономического возрождения современной Италии только начиналось.

В 1960-х наиболее отсталой областью Италии были голые, выжженные солнцем горы в глубине острова Сардиния.

Той Сардинии далеко было до Коста Смеральда, ее гаваней и яхт-клубов, до богатых арабов на лужайках для гольфа и приморских вилл за миллионы долларов. На острове существовала изолированная культура, отвернувшаяся от моря. Сарды испокон веков боялись моря, потому что оно веками приносило им лишь смерть, грабителей и насильников. «Кто пришел с моря, ограбит», — гласила древняя сардская поговорка. С моря подходили корабли из Пизы, украшенные христианским крестом, чтобы вырубить сардинские леса для верфей. С моря появлялись черные фелуки арабских пиратов, похищавших женщин и детей. А много веков назад — так говорила легенда — с моря пришла гигантская волна цунами, смывшая прибрежные селения и навсегда загнавшая островитян в горы.

Сардинский след привел полицию и карабинеров в те же горы, на много лет назад, в селение Виллачидро, уроженцами которого были многие члены клана Меле.

В 1960 годах почти никто на Сардинии не говорил по-итальянски. В ходу был особый язык островитян, логудорский, считавшийся старейшим и наиболее чистым из романских языков. Сарды с полным равнодушием относились к законам, которые устанавливали для них «эти итальянцы», как называли они жителей большой земли. Они жили по собственным неписаным законам, по барбаджийскому кодексу, зародившемуся в древней области центральной Сардинии, называемой Барбаджа. Эта область относилась к самым диким и малонаселенным в Европе.

Центральной фигурой барбаджийского кодекса был мужчина «баленте» — вольный разбойник, коварный, искусный и отважный, сам бравший от жизни все, что ему понадобится. Воровство, особенно угон скота, было согласно барбаджийскому кодексу похвальным деянием, если урон несло другое племя. Такое воровство рассматривалось не просто как прибыльное дело, но и как акт мужества, поступок настоящего баленте. Вор доказывал свою хитрость и превосходство над соперником, каковой по справедливости расплачивался за свою неспособность усмотреть за своим скотом и своим имуществом. Сходным образом оправдывалось и похищение, и убийство. Баленте внушал страх и почтение.

Сарды, в особенности пастухи, которые большую часть жизни проводили в изоляции, кочуя с пастбища на пастбище, относились к итальянскому государству как к оккупантам. Если пастух, повинуясь кодексу баленте, нарушал закон, установленный «чужестранцами» (итальянцами), он, спасаясь от позора тюремного заключения, становился человеком вне закона, присоединяясь к группе таких же беглецов и разбойников, скрывавшихся в горах и грабивших селения. Но и оказавшиеся вне закона продолжали тайно жить в своих селениях, где им давали укрытие и принимали радушно, больше того, с восхищением. Бандит выделял односельчанам часть добычи и никогда не разбойничал на своей территории. Жители Сардинии видели в разбойниках доблестных защитников их прав и чести общины против иноземных угнетателей. Разбойники становились объектами почти легендарного почитания, романтическими и героическими персонажами.

В этом-то клановом мирке и оказались следователи, прослеживая запутанные повороты сардинского следа. Им открывалась древняя культура, перед которой сицилийская «омерта» выглядела едва ли не современным нововведением.

Городок Виллачидро был изолированным даже по сардинским меркам. Живописное, хотя и нищее селение стояло на высоком плоскогорье, разрезанном рекой Лени и окруженном скалистыми вершинами. В дубравах бродили олени, а над утесами красного гранита парили орлы. Величественный водопад Ла Спендула, чудо природы Сардинии, вдохновил поэта Габриэле д\'Аннунцио в 1882 году посетить остров. Дивясь на каскад струй, обрушивавшихся со скал среди валунов, он заметил одного из местных жителей.



В зеленой долине бдительный пастырь
В одежде из шкур звериных
Стоит на крутом известковом утесе,
Как бронзовый фавн, неподвижен и тих.



Но многие сарды видели в Виллачидро «проклятую землю», «страну теней и ведьм», как говорили старики. Все знали, что ведьмы из Виллачидро носят длинные юбки, чтобы скрыть под ними хвосты.

Виллачидро был родиной семьи Винчи.

В семье Винчи было трое братьев. Старший, Джованни, изнасиловал свою сестру и был изгнан из общины. Младший, Франческо, славился жестокостью и умелым обращением с ножом — он в рекордный срок мог зарезать, ободрать, выпотрошить и разделать барана.

Имя среднего было Сальваторе. Он взял в жены девочку-подростка, Барбарину. «Маленькая Барбара» родила ему сына, Антонио. Однажды ночью Барбару нашли в постели мертвой. Ее гибель приписали сознательному отравлению пропаном. Однако в Виллачидро об этом мнимом самоубийстве ходили недобрые слухи. Шептались, что кто-то, прежде чем открыть баллон с газом, забрал из постели матери маленького Антонио и тем спас ему жизнь — а мать оставил на смерть. Большинство односельчан были уверены, что ее убил Сальваторе.

Смерть Барбарины стала последней каплей, объединившей селение против братьев Винчи. Их вынудили покинуть селение. В один прекрасный день 1961 года они отплыли на большую землю вместе с множеством других эмигрантов с Сардинии. Высадившись в Тоскане, они начали новую жизнь.

На другом берегу моря их ожидала еще одна Барбара.

Глава 9

Братья Винчи, сошедшие на пристань в Ливорно, не походили на типичных иммигрантов с малой горсткой лир в карманах, вцепившихся в свои картонные чемоданчики, ошалело озиравшихся кругом, впервые увидевших нечто, кроме своей захолустной деревушки.

Винчи были уверены в себе, легко приспосабливались к новому и на удивление хорошо знали жизнь.

Сальваторе и Франческо предстояло сыграть главную роль в истории Флорентийского Монстра. Внешне они были похожи: невысокие, крепкие, недурны собой, с курчавыми черными шевелюрами и быстрыми беспокойными глазками в глубоких глазницах грубых надменных лиц. Оба были куда умнее, чем можно было ожидать от парней, выросших в таком захолустье. Но при всем внешнем сходстве братья были как нельзя более разными. Сальваторе — спокойный, задумчивый интроверт, любил умные разговоры и споры, которые вел в сладкоречивой старосветской манере. Он носил очки, придававшие ему сходство с преподавателем латыни.

Младший брат Франческо был экстравертом, заносчивым и скорым на руку, с обаянием настоящего мачо — из двух братьев истинным баленте был он.

Попав в Тоскану, Сальваторе быстро нашел работу каменщика. Франческо большую часть времени проводил в баре на окраине Флоренции, где околачивались криминальные элементы с Сардинии. Этот бар был негласной штаб-квартирой трех знаменитых сардинских гангстеров, экспортировавших в Тоскану классический сардинский бизнес: похищение ради выкупа. Эти люди несут на себе часть ответственности за волну похищений, захлестнувшую Тоскану в конце шестидесятых и в семидесятых годах. Один раз, когда выкуп задерживался, они убили похищенного графа и избавились от тела, скормив его свиньям-людоедам — подробность, которую Томас Харрис эффектно использовал в своем «Ганнибале». Франческо Винчи, насколько нам известно, не принимал участия ни в одном похищении. Он посвятил себя мелкому грабежу, воровству и еще одной почтенной сардинской традиции — угону скота.

Сальваторе снял комнату в ветхом доме, который занимала сардинская семья Меле. Стефано Меле жил там с отцом, братьями и сестрами и женой, Барбарой Лоччи (в Италии жена по традиции после замужества оставляет за собой девичью фамилию). Барбара Лоччи обладала изящной фигуркой, томным взглядом, слегка приплюснутым носом и полными, красивыми губами. Она любила носить красные юбки, плотно облегавшие ее выразительные формы. Она была еще девочкой, когда ее впавшая в нищету семья на Сардинии уговорилась о ее замужестве со Стефано, который был в сравнении с ними человеком состоятельным. Стефано был гораздо старше жены, и, сверх того, «uno stupido», слабоумным. Когда семья Меле иммигрировала в Тоскану, Барбара уехала с ними.

Едва оказавшись в Тоскане, молоденькая страстная Барбара принялась губить честь семьи Меле. Она часто воровала деньги у родственников мужа и убегала в город, подыскивала себе мужчину, давала ему деньги и украдкой проводила в дом Меле. Стефано был совершенно не в состоянии справиться с ней.

Стремясь покончить с ее ночными авантюрами, глава семьи Меле, отец Стефано, вставил в окна первого этажа железные решетки и попытался запереть ее в доме. Это не помогло. Барбара связалась с жильцом, Сальваторе Винчи.

Муж Барбары не препятствовал их связи. Он даже поощрял ее. Впоследствии Сальваторе Винчи показал:

— Он не был ревнив. Он сам пригласил меня поселиться у них, когда узнал, что я ищу жилье. «Живи у нас! — сказал он. — У нас есть свободная комната». «А как с оплатой?» «Заплатишь сколько сможешь». Так я оказался в доме Меле. И он сразу подсунул мне в постель жену. Уговаривал меня сводить ее в кино. Говорил, ему это все равно. Или уходил в клуб играть в карты, а меня оставлял с ней наедине.

Был случай, когда Стефано, ехавшего на мотоцикле, сбила машина, и его на несколько месяцев положили в больницу на реабилитацию. На следующий год Барбара родила ему сына, Наталино, но всякий, способный сосчитать до девяти, вправе был усомниться в отцовстве Стефано.

Глава семьи, досыта наевшись глумлением над честью фамилии, выгнал Стефано с женой из дома, а вместе с ними и Сальваторе. Стефано с Барбарой сняли хибару в рабочем предместье на западе от Флоренции. Жена продолжала встречаться с Сальваторе при полной (и вполне активной) поддержке мужа.

— Чем она привлекала? — свидетельствовал позднее Сальваторе, говоря о Барбаре. — Ну, занимаясь любовью, она ничуть не походила на статую. Она знала, что это за игра, и умела в нее играть.

Летом 1968 года Барбара оставила Сальваторе и связалась с его братом Франческо, баленте, разыгрывавшем мачо. При нем Барбара играла роль подружки гангстера, захаживала в бар, где собирались сарды, перешучивалась с крутыми парнями, крутила задницей. Она одевалась в стиле «роковой женщины». Однажды, когда она зашла слишком далеко, во всяком случае по мнению Франческо, тот за волосы выволок ее на улицу и сорвал с нее вызывающее платье, оставив посреди толпы зевак в одном белье.

В начале августа 1968 года на горизонте появился новый любовник, Антонио Ло Бьянко, каменщик родом с Сицилии, высокий, мускулистый и черноволосый. Он тоже был женат, но это не помешало ему бросить вызов Франческо.

— Барбара? — по слухам, говаривал он. — Через неделю я ее поимею.

И он выполнил обещание.

Теперь и у Сальваторе, и у Франческо были основания считать себя униженными и оскорбленными. В довершение всего Барбара выкрала у Стефано шестьсот тысяч лир — деньги, полученные в возмещение ущерба при аварии. Кланы Винчи и Меле боялись, что она отдаст деньги Ло Бьянко. Они решили вернуть украденное.

История Барбары приближалась к последней главе.

Конец наступил 21 августа 1968 года. Тщательная реконструкция преступления, произведенная много лет спустя, обнаружила, как это было. Барбара отправилась с новым любовником, Антонио Ло Бьянко, посмотреть новый японский фильм ужасов. Она взяла с собой сына, шестилетнего Наталино. Затем они втроем уехали на белом «альфа ромео», принадлежавшем Антонио. Машина проехала часть пути к городу и свернула на грунтовую дорожку, огибавшую кладбище. Они проехали несколько сот футов и остановились у тростниковых зарослей, в том месте, где часто занимались сексом.

Стрелок с сообщниками заранее спрятались в тростниках. Они дождались, пока Барбара с Антонио занялись сексом — она была сверху, оседлав партнера. Левое заднее окно машины оставалось открытым — ночь была теплая — и стрелок, тихо приблизившись к машине, просунул в окно руку с «береттой» двадцать второго калибра и прицелился. Дуло было нацелено несколькими футами выше головы Наталино, спавшего на заднем сиденье. Почти в упор — остались пороховые ожоги — убийца сделал семь выстрелов: четыре в него и три в нее. Каждый выстрел попал точно в цель, поразив жизненно важные органы, и оба скончались на месте. Наталино проснулся от первого выстрела и увидел перед глазами яркие желтые вспышки.

В магазине оставался еще один патрон. Стрелок передал пистолет Стефано Меле, который взял оружие, направил в голову мертвой жены и неверной рукой нажал курок. Даже на таком близком расстоянии он промахнулся и попал в плечо. Это не играло роли — женщина была мертва, а выстрел сделал свое дело: оставил на руке Стефано следы пороха, которые и выявил парафиновый тест. Слабоумный Меле стал ответчиком за всех. Кто-то обыскал ящик для перчаток, но шестисот тысяч лир в нем не нашел (следствие обнаружило деньги, спрятанные в машине, в другом месте).

Оставалась проблема с ребенком, Наталино. Оставить его в машине с мертвой матерью было нельзя. После убийства он, увидев отца с оружием в руке, воскликнул:

— Этот пистолет убил маму!

Меле отбросил пистолет, подхватил сына, посадил его на плечи и ушел. На ходу, чтобы успокоить ребенка, он напевал ему песню про закат. Пройдя два с половиной километра, он оставил ребенка у дверей незнакомого дома, позвонил в дверь и скрылся. Хозяин дома, выглянув в окно, увидел перепуганного маленького мальчика, стоящего под лампочкой у входной двери.

— Мама и дядя в машине, мертвые! — крикнул мальчик тонким дрожащим голосом.

Глава 10

Еще при расследовании двойного убийства в 1968 году следствие обнаружило много улик, указывавших, что его совершила группа людей, но тогда этими уликами пренебрегли.

Тогда же полиция допросила шестилетнего Наталино как единственного свидетеля преступления. Его показания были невнятными. Отец там был… Один раз во время допроса он сказал: «Я видел в тростниках Сальваторе». Мальчик тут же отказался от этих слов, сказав, что это был не Сальваторе, а Франческо, и добавил, что это отец велел ему сказать, что он видел Франческо. Он описал «тень» еще одного человека на месте преступления, смутно упомянул «дядю Пьеро», который тоже был там, — человека, «который зачесывает волосы направо и работает по ночам», — это мог быть его дядя Пьеро Муччарини, работавший пекарем. Потом он сказал, что ничего не помнит.

Один из карабинеров, раздраженный противоречивыми показаниями ребенка, пригрозил ему: «Если не будешь говорить правду, я отведу тебя назад к мертвой матери».

Единственное, что следователи несомненно узнали от мальчика — это что он видел на месте преступления своего отца с пистолетом в руках.

Оскорбленный муж был идеальным претендентом на роль подозреваемого. Стефано Меле арестовали в ту же ночь, мгновенно опровергнув жалкое алиби: он якобы в тот вечер лежал дома больной. Парафиновый тест обнаружил следы пороха между большим и указательным пальцами правой руки — классические следы, остающиеся после недавнего выстрела из пистолета. Даже слабоумный Меле сообразил, что после этого теста нет смысла отпираться, и признал, что был на месте преступления. Возможно, до него даже начало доходить, что его подставили.

Робко, боязливо Меле сообщил допрашивавшему его карабинеру, что настоящим убийцей был Сальваторе Винчи.

— Однажды, — сообщил Меле, — он сказал мне, что у него есть пистолет. Это был он, он ревновал к моей жене. Это он, когда она его бросила, угрожал ее убить и повторял это не раз. Однажды я попросил его вернуть мне долг, и знаете, что он ответил? «Я избавлю тебя от жены, — сказал он, — и тем выплачу долг!» Он так и сказал!

Но затем Меле вдруг отказался от обвинений против Сальваторе Винчи и принял на себя всю ответственность за убийство. О том, куда девался пистолет, он так ничего вразумительного и не сказал.

— Я бросил его в ирригационную канаву, — заявил он, однако тщательные поиски, произведенные в ту же ночь в канаве и вокруг, ничего не дали.

Карабинерам не понравилась его версия. Казалось невероятным, что этот человек, способный заблудиться в комнате, мог отыскать ночью место преступления, добраться туда в одиночку, без машины, пройдя много километров от дома, подстеречь любовников и всадить в них несколько пуль. Когда Стефано прижали, он снова вернулся к обвинениям против Сальваторе.

— Это у него была машина, — сказал он.

Карабинеры решили устроить им очную ставку. Они доставили Сальваторе в казармы карабинеров. Те, кто присутствовали при этой встрече, говорили, что никогда ее не забудут.

Сальваторе внезапно вошел в комнату: настоящий баленте, преисполненный самоуверенности. Он остановился и устремил на Меле безмолвный суровый взгляд. Меле расплакался, бросился к ногам Сальваторе, рыдая и хныча:

— Прости меня! Пожалуйста, прости меня! — кричал он.

Винчи развернулся и вышел, так и не сказав ни слова. Он обладал непререкаемой властью над Меле, властью заставить его соблюдать «омерта», так что Меле предпочел годы в тюрьме неповиновению. Он немедля взял назад свои обвинения и показал, что стрелял не Сальваторе, а его брат Франческо. Однако под давлением Меле в конце концов вернулся к показаниям, что все выстрелы сделаны им самим.

Этим и удовлетворились следователи и следственный судья. Не считая мелких деталей, в общем преступление было раскрыто: они получили признание оскорбленного мужа, подтвержденное судебной экспертизой и показаниями его сына. Обвинение в убийстве было предъявлено одному Меле.

На суде ассизи,[3] когда Сальваторе Винчи был вызван для свидетельских показаний, разыгралась примечательная сцена. Говоря, Сальваторе жестикулировал, и внимание судьи привлекло женское обручальное кольцо у него на пальце.

— Что это за кольцо? — спросил судья.

— Это обручальное кольцо Барбары, — ответил свидетель, не глядя на судью, а снова устремив суровый взор на Меле. — Она мне его подарила.

Меле был осужден за двойное убийства и приговорен к четырнадцати годам.

В 1982 году следствие принялось составлять список возможных сообщников в преступлении 1968 года. В список попали два брата Винчи, Сальваторе и Франческо, а также Пьеро Муччарини — «тень», замеченная Наталино.

Следователи не сомневались, что пистолет не был выброшен в канаву, как упорно твердил Стефано. Оружие, использованное при убийстве, почти никогда не продают, не отдают и не выбрасывают. Они были уверены, что кто-то из сообщников Меле забрал его домой и тщательно спрятал. Через шесть лет пистолет извлекли из тайника вместе с той же коробкой патронов, и он стал оружием Флорентийского Монстра.

Они поняли, что, проследив судьбу пистолета, найдут разгадку дела Монстра.

Сардинский след в первую очередь нацелил следствие на Франческо Винчи, поскольку тот был баленте — наглым парнем, замешанным во многих преступлениях. Он жестоко избивал своих подружек и водился с гангстерами. Между тем Сальваторе — тихий трудолюбивый человек — никогда не ввязывался в скандалы. У него было безупречно чистое досье. Для тосканской полиции, не имевшей опыта раскрытия серийных убийств, Франческо представлялся естественным подозреваемым.

Следователи раскопали множество мелких косвенных улик против Франческо. Они установили, что в те ночи, когда совершались преступления, он находился неподалеку от мест убийств. Он, занимаясь грабежами, воровством скота и интрижками с женщинами, не сидел на месте. Например, относительно убийства в Борго Сан-Лоренцо в 1974 году они сумели выяснить, что он был в этих местах, благодаря его ссоре с очередным ревнивым мужем, в которой участвовал и его племянник Антонио, сын Сальваторе Винчи. Во время убийства на Монтеспертоли Франческо тоже был поблизости — навещал Антонио, проживавшего в то время в городке в шести километрах от места преступления.

Однако прямых улик против Франческо пока не обнаруживалось. В середине июля карабинеры из городка на юге Тосканы сообщили флорентийским прокурорам, что 21 июня они нашли спрятанную в лесу и прикрытую ветвями машину. Когда они наконец собрались проверить номера, оказалось, что машина принадлежит Франческо Винчи.

Это обстоятельство выглядело многозначительным: как раз 21 июня Специ и его коллеги опубликовали (ложное) сообщение, что мужчина, раненный на Монтеспертоли, может быть, выживет и заговорит. Возможно, это известие спугнуло убийцу и заставило его спрятать свою машину.

Карабинеры задержали Винчи и потребовали объяснений. Он выдал им историю о женщине и ревнивом муже, но она не выдерживала проверки, а главное, не объясняла, зачем было прятать машину.

Франческо Винчи был арестован в августе 1982 года, через два месяца после убийства на Монтеспертоли. Тогда ведущий дело следственный судья заявил прессе:

— Опасность теперь в том, что может произойти новое убийство, еще более ужасающее, чем прежние. Монстр, возможно, пожелает утвердить свое право на убийство новым преступлением.

Странно было слышать эти слова от судьи при аресте подозреваемого, однако они показывали неуверенность следствия в том, что арестован истинный виновник преступлений.

Осень и зима прошли без новых убийств. Однако флорентийцы не вздохнули спокойно: Франческо не подходил под общее представление об интеллигентном и аристократичном Монстре — он был слишком мелкой сошкой, бабником и хулиганом.

Вся Флоренция с трепетом ожидала летнего тепла — времени, излюбленного Монстром.

Глава 11

За ту осень и зиму 1982/83 года Марио Специ написал книгу о деле Флорентийского Монстра. Она вышла в мае под заголовком «Флорентийский монстр». В ней излагалась история дела от убийств 1968 года до двойного убийства в Монтеспертоли. Читатели, в ужасе перед приближающимся летом, жадно раскупали тираж. Но благоуханные летние ночи опустились на флорентийские холмы, а вестей о новых убийствах не было. Флорентийцы начинали надеяться, что полиция в конце концов арестовала истинного преступника.

Кроме книги и статей о деле Монстра, Специ в том году написал похвальную статью, посвященную начинающей кинематографистке Чинции Торрини, создавшей очаровательную документальную короткометражку о жизни Берто — последнего паромщика на реке Арно. Этот старик развлекал своих пассажиров байками, легендами и старинными тосканскими поговорками. Торрини понравилась статья Специ, и его книгу о Монстре она прочла с интересом. Позвонив ему, она предложила сделать фильм о Флорентийском Монстре. Специ пригласил ее на обед к себе домой. Обед был поздним даже по итальянским меркам, потому что Специ, как все журналисты, днем был очень занят.

Так случилось, что вечером 10 сентября 1983 года Торрини ехала вверх по крутому холму к дому Специ. Как и следует режиссеру, Торрини обладала живым воображением. Потом она рассказывала, что ветви деревьев представлялись ей руками скелетов, сгибающимися и тянущимися к ней на ветру. Она невольно задавалась вопросом, благоразумно ли ехать в сердце флорентийских холмов в безлунную субботнюю ночь ради беседы с незнакомым человеком об ужасных убийствах, совершавшихся в флорентийских холмах безлунными субботними ночами. За поворотом извилистой дороги фары ее старенького «Фиата 127» высветили посреди дороги что-то белесое.

«Предмет» разворачивался, рос на глазах. Он оторвался от асфальта и взмыл вверх, бесшумно, как грязная простыня на ветру, и оказался огромной белой совой. Торрини ощутила комок под ложечкой, ибо верила, подобно всем итальянцам, что встретиться ночью с совой — не к добру. Она едва не повернула назад.

Она оставила машину на маленькой площадке у высоких железных ворот старой виллы, разделенной на несколько квартир, и позвонила при входе. Едва Специ открыл зеленую дверь своей квартиры, ее тревоги рассеялись. Дом был гостеприимным, теплым и оригинальным: ломберный стол семнадцатого века — «скаголия» — использовался как кофейный столик, на стенах висели старинные дагерротипы и гравюры, в углу был камин. Стол на террасе уже был накрыт к обеду. Из-под белого полотняного навеса открывался вид на мерцающие в холмах огоньки. Торрини посмеялась над своими нелепыми страхами и выбросила их из головы.

Они провели большую часть вечера, обсуждая возможности создания фильма.

— Мне кажется, это будет трудно, — говорил Специ. — В сюжете недостает центрального персонажа — убийцы. Я не совсем уверен, что полиция задержала того, кого следовало, хотя Франческо Винчи в тюрьме уже ожидает суда. Может получиться детективная история без концовки.

— Ничего страшного, — возразила Торрини. — Главный герой не убийца — это сам город, Флоренция, город, скрывающий в себе Монстра.

Специ объяснил, почему он не верит, что Монстр — это Франческо Винчи.

— Все, что они могут ему предъявить, — это что он был любовником первой из убитых женщин, что он колотил своих подружек и вообще мерзавец. На мой взгляд, это свидетельствует в его пользу.

— Как так? — переспросила Торрини.

— Он любитель женщин. Он пользуется большим успехом у женщин, и одного этого довольно, чтобы убедить меня, что он не Монстр. Монстр уничтожает женщин. Он их ненавидит, потому что желает и не может получить. Это его фрустрация, его проклятие, и вот он обладает ими единственным способом, который для него возможен, — похищает самую суть их женственности.

— Если вы так считаете, — заметила Торрини, — то Монстр — импотент? Так вы рассуждаете?

— Более или менее.

— А что вы думаете о ритуальном аспекте убийств, о тщательном размещении тел? Виноградная лоза, воткнутая в вагину, например, приводит на ум слова из Евангелия от Иоанна, что лоза отсечена.

Убийца карает пары за внебрачную связь?

Специ выпустил к потолку струйку дыма и рассмеялся:

— Полная чушь. Знаете, почему он воспользовался старой виноградной лозой? Если вы видели фотографии места преступления, то знаете, что машина стояла прямо у виноградника! Он просто подобрал первую попавшуюся палку. По мне, то, что он насилует женщину палкой, явно доказывает, что он вовсе не супермен. Он не насиловал своих жертв; возможно, не мог.

Под конец вечера Специ открыл свою книгу и вслух прочитал с последней страницы:


Многие следователи полагают, что дело Флорентийского Монстра раскрыто. Но если под конец ужина в приятной компании вы спросите меня, что я думаю, — скажу вам правду: я с большой тревогой снимаю трубку в ответ на первый телефонный звонок воскресным утром. Особенно, если на предыдущую субботнюю ночь пришлось новолуние.


Марио Специ отложил книгу, и на террасе, с которой открывались флорентийские холмы, воцарилась тишина.

И тогда зазвонил телефон.

Звонил лейтенант местных карабинеров, один из контактов Специ.